Читать книгу "Смерть"

Неважно, Лазария. Все равно это не твоя судьба.

Я наклоняюсь прямо к его уху.

– Нет.

На лице Смерти медленно появляется инфернальная усмешка. Даже с завязанными глазами он страшен.

– Тогда лучше беги, кисмет.

И я бегу.

Бегу со всех ног, зажав в каждой руке по ножу. Еще два втиснуты в ножны на боку.

Не знаю, что буду с ними делать – желание ранить всадника улетучилось.

Ты ведь можешь просто пойти с ним.

От этой мысли я чуть не останавливаюсь как вкопанная.

Я так привыкла вечно выступать против него, что, по сути дела, никогда даже не вдумывалась в это его предложение. Если бы я шла вместе с Танатосом… А что, есть ведь множество способов помешать ему двигаться из города в город.

Поэтому я резко останавливаюсь, согнувшись пополам и судорожно втягивая воздух.

Я могу пойти с ним.

Но… тогда я не смогу предупреждать города. Придется вырабатывать новую стратегию. Все время взгляд Смерти будет устремлен на меня – этот мрачный, пронизывающий взгляд, не обещающий ничего хорошего. Долго ли я сумею ему противиться? Неделю? Две? Это я, пожалуй, слишком себе льщу. Его красота уже не дает мне покоя, а остаться рядом с ним надолго? При том что он не скрывает своего желания как минимум удержать меня при себе? Я долго не продержусь, уступлю. И, скорее всего, достаточно быстро. Тем более зная, что он поддался этому ужасному притяжению между нами.

Я снова бросаюсь наутек.

Все же удрать от него – пока лучшее, что я могу сделать.

Не успеваю я отбежать еще на один квартал, как земля сотрясается. Я замираю на месте, оглядывая окружающие дома. Вот автостоянка, переоборудованная в коновязь для лошадей, рядом – многоэтажный жилой дом с битыми стеклами в окнах и пересекающими улицу бельевыми веревками. Через дорогу – еще одно высокое здание, украшенное яркими и красочными граффити.

Все это каким-то образом кажется и поблекшим, и до странности живым.

И я совершенно ясно понимаю, что сейчас окружающие махины обвалятся прямо на меня. Перспектива оказаться заживо здесь погребенной заставляет меня содрогнуться.

Я не о том волновалась.

Дома не собираются падать. Все намного, намного хуже.

Вокруг меня со всех сторон восстают мертвецы.

Глава 20

Тела, лежащие на улице, поднимаются, будто никогда и не умирали. Вот встали четыре, пять, шесть мертвецов. Резко обернувшись, я вижу еще… намного больше. Кое-кто выбирается из домов вокруг меня.

Танатос может поднимать мертвых.

Я стараюсь не поддаваться панике, но Танатос может поднимать мертвых.

Один за другим восставшие обращают ко мне невидящие глаза, и у меня скручивает желудок.

Крепче сжимаю рукояти ножей. Что они собираются делать?

Вдруг мертвецы начинают шагать ко мне; группа движется слаженно, почти как единое целое.

От страха перехватывает горло.

Черт, да что ж это такое?

И, что более важно, что мне делать?

В вышине слышу хлопанье громадных крыльев Смерти. Сначала звук совсем тихий, но по мере приближения удары становятся все громче и громче.

ХЛОП, ХЛОП, ХЛОП…

Смерть проносится в вышине, кружит надо мной и затем снижается. Танатос приземляется футах в двадцати от меня. Сложенные за спиной крылья напоминают черный плащ.

Трупы замирают там, где стояли, их мертвые глаза по-прежнему уставлены на меня, лица ничего не выражают. Дрожь пробирает при взгляде на них.

Смерть подходит ко мне, волоча за собой крылья. Несколько зомби расступаются, освобождая ему дорогу.

– Как ты это делаешь? – первая задаю вопрос.

– Я всегда это мог, кисмет, – отвечает Смерть. – Просто до сих пор предпочитал не делать.

Он всегда мог такое учудить? В мозгу с бешеной скоростью проносятся все эпизоды, когда я нападала на него. В скольких городах мы сходились с ним один на один, окруженные сотнями трупов?

Таких городов было много.

Не сосчитать, как много.

И ни одного-единственного раза он не поднял мертвецов.

Смерть и правда играл со мной все это время. Осознав это, я чуть не падаю. Впервые за все время я осознаю, что боюсь его, боюсь по-настоящему.

– Почему? – спрашиваю я и медленно пячусь. – Почему ты сделал это сейчас?

– Потому что ты предназначена мне. И настало время мне заявить свои права.

Глава 21

Я отворачиваюсь от Танатоса. Вокруг десятки восставших мертвецов, все они замирают, пока Смерть приближается ко мне.

– Сопротивление бесполезно. – С этими словами он подходит совсем близко.

Игнорируя предупреждение, я снова отбегаю.

И сразу же оживают зомби, только они ко мне не идут – они бросаются, и делают это до ужаса стремительно.

У меня в голове не укладывается, что они могут поднять на меня руку. Это же, в конце концов, трупы, их удел – лежать спокойно и гнить себе.

Поэтому когда меня догоняет первая восставшая, молодая женщина, ненамного старше меня самой, я теряю секунду просто на то, чтобы осознать наконец: это происходит наяву.

Холодная рука женщины-зомби хватает меня за предплечье, и от того, что у нее такие ледяные пальцы (это чувствуется даже через рукав рубахи), к горлу подкатывает дурнота.

Я бью ее ножом наотмашь – и других подоспевших мертвяков, морщась, когда из ран, булькая, льется кровь. Один мертвый мужик, схватив мой нож прямо за лезвие, отнимает его. Второй вырывает ножи из ножен, пока я сражаюсь с третьим восставшим.

Ко мне подходит мертвый ребенок и берет меня за руку липкой ручкой. Ахаю – и от неожиданности, и от его невидящего взгляда. Малыш забирает у меня последний нож.

– Довольно, – эхом разносится в воздухе голос Смерти.

Восставшие падают на землю, роняя ножи. Зомби снова становятся безжизненными телами, какими и должны быть.

Танатос переступает через лежащие на земле трупы. Он подходит ко мне, обеими руками привлекает к себе, а у меня не остается никаких сил на протест.

Первая мысль – сейчас он взлетит вместе со мной. Может, он так и хотел, но медлит. В следующую минуту Танатос свистит; меня он не выпускает, да из его хватки и не вырваться.

Гулко стучат по асфальту копыта, и на улице появляется конь всадника, ловко маневрируя между разбросанными телами. Он уже взнуздан и оседлан.

Смерть устремляет на меня взгляд своих обсидиановых глаз, явно полный скверных намерений. Его серый в яблоках жеребец останавливается рядом, и всадник одним легким движением сажает меня на него.

Доля секунды – и Танатос оказывается в седле позади меня. А потом его мускулистые бедра сжимают мои, а металлический нагрудник лат безжалостно впивается мне в спину.

Мало этого, Смерть еще и крепко обнимает меня, потом щелкает языком, и конь снова пускается в галоп по дороге.

Мы проносимся по улицам Сан-Антонио, дома и трупы вокруг нас сливаются в размытую полосу.

– Наконец-то ты моя. – В его голосе слышится торжество.

Меня охватывает странная смесь ужаса и возбуждения. Как мне хочется остановить этого монстра. Как важно научиться подавлять свое странное влечение к нему.

– И не сосчитать, сколько раз я представлял себе этот миг, – сообщает он.

Он прижимает меня крепче, и я определенно улавливаю исходящую от Смерти энергию, в которой смешались любовь и ненависть.

Стараюсь не задумываться о словах Танатоса, но разве это возможно? Всадник-то явно фантазировал на тему того, как он меня поймает и я окажусь в его власти. Я ведь и понятия не имею, что он на самом деле собрался со мной сделать – может, даже жестоко изнасиловать. Я почти уверена, что это есть в его планах.

После долгого изматывающего молчания я заставляю себя задать вопрос, который в последнее время меня изводит.

– Что ты ко мне чувствуешь?

Его губы оказываются у самого моего уха.

– Многое, очень многое, Лазария.

Точно хочет меня трахнуть.

Я икаю при мысли о том, что могу оказаться под Смертью, а он во мне.

Дело в том, что я явно не на сто процентов против этой идеи.

Господи.

Сан-Антонио мы покидаем под аккомпанемент приглушенного грохота обваливающихся где-то вдалеке зданий. Вскоре на смену шуму приходит тишина, и больше ничто не отвлекает меня от размышлений о том затруднительном положении, в котором я оказалась.

Опускаю взгляд на крепко держащую меня руку. На одном пальце у него серебряное кольцо, древняя монета с изображением Медузы. Я с трудом, но все же удерживаюсь, чтобы не потрогать это странное украшение.

Любоваться перстнем и рукой мне предстоит еще долго, если Смерть далеко направляется. И больше никакого выслеживания, никакой борьбы. Только много, очень много времени наедине с всадником.

Этой мысли достаточно, чтобы я попыталась предпринять еще одну отчаянную попытку сбежать.

Я с силой накреняюсь в сторону. Рука Смерти соскальзывает, и в следующее мгновение я начинаю сползать с его скакуна.

У меня нет плана, нет оружия, но, видит бог, я стану самым несговорчивым пленником всех времен и народов.

Крылья Танатоса распахиваются и удерживают меня, замедлив падение настолько, что всадник как раз успевает схватить меня за шиворот и втянуть обратно на коня. А потом снова обхватывает рукой за талию.

От его негромкого смеха я вся покрываюсь мурашками.

– Хорошая, но тщетная попытка, кисмет, – комментирует он, снова в самое ухо, и сейчас его слова звучат зловеще. – Только начни опять сопротивляться – я отпущу коня и взлечу в небо. Вот тогда тебе ничего не останется, как подчиниться.

Перед глазами мелькают воспоминания о том полете, когда Танатос нес меня по воздуху. Он держал меня, а потом выронил. Ну да, точнее, я пырнула его ножом, и он меня упустил… не специально, но все равно. Меня передергивает от мысли о том падении. О положении, в которое я попала. О тех мучительных днях.

Ничего, еще успею, все равно я от тебя сбегу, обещаю я мысленно.

А пока… пусть уж лучше Смерть думает, что я сдалась.

Я принуждаю себя расслабиться. В ответ его рука сжимается крепче. По самому этому движению понимаю: всадник буквально сочится торжеством победителя.

Урод.

Даже когда от Сан-Антонио остается одно воспоминание, конь не замедляет бег. Ледяной воздух пронизывает меня, пробирает до костей. Я изо всех сил стараюсь не дрожать, но получается плохо. Да и холодные доспехи Смерти не дают возможности согреться.

– Если это дрожь от предвкушения нового побега, то поверь мне, кисмет, раз я сказал, я и вправду взмою в небо.

– План тут ни при чем, – стуча зубами, отзываюсь я. – Такое обычно бывает, когда смертным становится холодно.

За моей спиной Смерть ненадолго задумывается.

Вдруг он останавливает жеребца и убирает руку с моей талии. Глянув через плечо, я вижу, что он отстегивает оружие. Затем снимает наплечник и швыряет его наземь, то же проделывает с наручем.

– Что ты делаешь? – не удерживаюсь я, когда он избавляется от очередной части своих серебряных лат.

– Тебе холодно, – отвечает он, расстегивая ремни брони. Отбросив нагрудник (тот, упав на камни, громко лязгает), он продолжает: – Я намерен тебя согреть.

Я хмурюсь, хотя в животе что-то не очень приятно екает.

Сняв с себя латы, Смерть снова прижимает меня к груди.

Восхитительное тепло, оно исходит от него мощными волнами.

– Лучше? – шепчет он мне на ухо.

Намного лучше.

– Ты знаешь про температуру тела, но не знаешь про дрожь? – удивляюсь я вместо того, чтобы поблагодарить. Что поделать, я не нахожу в себе благодарности к этому сверхъестественному похитителю.

– Я могу не знать нюансов устройства человеческого тела, но мне известно, что плоть теплая, а металл может быть холодным.

Без лишних слов он цокает языком, и конь снова трогается с места. Ледяной ветер по-прежнему свистит и пробирается под одежду, однако, прижавшись к Смерти, я не ощущаю холода.

– Так ты, значит, умеешь поднимать мертвых, – заговариваю я, когда мы проезжаем мимо садов с прорытыми между рядами деревьев оросительными каналами. – Для чего тебе такая власть?

– Я наделен всеми силами моих братьев и еще некоторыми, – признается он.

От этих его слов меня пробирает озноб.

– Ты хочешь сказать, что еще кто-то из всадников тоже может поднимать мертвецов? – Эта перспектива меня ужасает.

– Мог, – поправляет меня Смерть.

– Мог? – эхом отзываюсь я, пытаясь понять, что он недоговаривает. – Значит, тот, другой всадник умер?

– Напротив, Лазария. Война очень даже жив, – сообщает Танатос без малейшего высокомерия.

Война. Война мог поднимать мертвецов. Я… даже представить себе не могу, как это должно было выглядеть.

Но он, получается, больше не имеет этой силы? Я сгораю от любопытства – что же еще такого есть в Танатосе и его братьях? И мне вдруг жутко хочется узнать обо всем, раз уж я все равно застряла тут, в седле с всадником.

– А что еще ты можешь делать? – спрашиваю я.

– Придет время, и ты увидишь, – обещает Смерть, а за этим посулом ощущается еще один, который повисает между нами невысказанным.

«Ты будешь со мною всегда».

Глава 22

Плезантон, Техас

Мы скачем много часов подряд, но вот Смерть съезжает с шоссе на одну из старых дорог. Покрывающий ее асфальт весь в трещинах и колдобинах.

– А почему мы съехали с шоссе? – спрашиваю я. За время пути я успела расслабиться, но сейчас дурные предчувствия возвращаются.

Смерть не отвечает, и моя тревога взмывает до небес. Что происходит? Нигде не видно больших городов, так что не думаю, что ему прямо сейчас приспичило уничтожить еще один.

Тогда в чем дело?

Наконец Танатос поворачивает на грязную дорогу, которая, похоже, была когда-то грунтовой. Правда, теперь она сплошь заросла сорняками, так что трудно разглядеть, куда ехать.

Вдалеке я замечаю что-то вроде рощицы. Из-за деревьев виднеется старый-престарый деревенский дом. Он ничем не отличается от тысяч заброшенных домов, мимо которых я проезжала, странствуя, но по непонятной причине Смерть решил остановиться именно в этом.

По безмолвной команде всадника конь замедляет шаг. Здесь тихо – ни звука, не считая цоканья копыт. Я уже привыкла к тишине, окружающей Смерть. Той, что проникает под кожу и глубже, до самых костей. Эта тишина может показаться безмятежной и несущей покой или непостижимо пугающей – то же самое, думается, можно сказать и о самой смерти.

Мы проезжаем мимо деревьев, и тогда я, наконец, ясно вижу дом. Видимо, когда-то он был голубым, но от солнца и сырости цвет изменился: под стрехами и у фундамента превратился в буро-коричневый, а во всех остальных местах стал белым. Крыша просела, окна кто-то выставил и забрал – наверное, чтобы поставить их в новом доме. На подъездных дорожках ржавеют остовы автомобилей и какого-то инвентаря, а окружает дом перекосившийся забор из прогнивших досок. Если в саду и огороде что-то росло, то сейчас все заполонили буйные сорняки.

Словом, полный упадок и разгром.

– Что мы тут забыли? – спрашиваю я.

– Это ведь человеческое жилье, не так ли? – информирует меня Танатос. – Мы здесь, чтобы жить.

Это… заставляет меня умолкнуть.

Не может быть, чтобы он говорил всерьез. Шутит, что ли?

Я кошусь на него через плечо. Лицо Смерти такое же, как всегда, прекрасное и стоическое.

Черт, похоже, он не шутит.

Мы неторопливо подъезжаем, аккуратно обогнув ржавую посудомойку. Танатос спешивается со своего скакуна, а секундой позже стаскивает и меня.

Так это правда. Мы собираемся жить в заброшенном домишке. Вместе. По крайней мере пока я не придумаю, как удрать.

Танатос не спешит убирать ладони с моей талии. То ли боится выпустить, чтобы потом не гоняться за мной… то ли привыкает к физическому контакту.

Его рот кривится в безжалостной усмешке.

– В твоих глазах я читаю все твои мудрые мысли, Лазария, но у тебя не получится сбежать. Уж об этом-то я позабочусь.

Всадник еще продолжает говорить, а земля вокруг нас начинает стонать и потрескивать. Она будто взрывается, и из трещин по периметру участка появляются растения.

Прижав руку к губам, я в немом шоке смотрю, как они тянутся вверх, побеги на глазах превращаются в стебли, которые тут же начинают ветвиться. Секунда – и на ветках распускаются сотни листьев.

– А это ты как делаешь? – Я киваю на растения.

Колючие кусты растут и растут, пока не получается настоящая живая изгородь – она окружает дом, заперев нас внутри.

– Я хорошо умею не только убивать, – заявляет всадник.

Наконец рост кустов замедляется и прекращается. Кругом снова воцаряется тишь и неподвижность.

Как только Смерть отнимает от меня руки, я отхожу и медленно бреду вдоль изгороди, внимательно разглядывая ее. Мне вроде как должно быть страшно, ведь проявилась еще одна сила всадника, и он применил ее против меня, но я почему-то не боюсь. Наоборот, меня переполняет какое-то ощущение чуда.

Вытянув руку, я осторожно трогаю веточку.

– Это… сила Голода? – задаю я очередной вопрос. Тот всадник, по моим представлениям, – единственный, кто умеет обращаться с растениями.

– Это моя сила, – поправляет Смерть прямо за моей спиной, – но ты права, я разделяю ее с братом.

– Разве дело Голода не уничтожать еду? – Я вожу пальцем по листу.

– Его дело – уничтожать урожаи.

Я отворачиваюсь от изгороди.

– Но эти растения – ты заставил их расти.

– Голод может заставить их и расти, и засохнуть, и я могу то же.

Для чего эти всадники наделены чем-то помимо мощи разрушения? Это… лишено смысла. Они затем сюда и явились, чтобы разрушить наш мир.

И я снова оглядываюсь на живую стену, возведенную Смертью. Она неприступна, это заметно с первого взгляда.

– Попытайся убежать, Лази, – подзуживает он меня. – Я бросаю тебе вызов.

Ну и ну, от этого ласкового имени в его устах у меня предсказуемо бегут по спине мурашки.

Уставившись на Смерть, я выдерживаю его взгляд. Я сбегу, когда ты меньше всего будешь этого ждать.

– Спасибо, но я не большая охотница до споров, – с этими словами я возвращаюсь к нему.

– А по-моему, наоборот, слово спорщица описывает тебя в полной мере, – говорит Танатос. – То ты споришь, что найдешь меня в городах, через которые проезжаешь, то что убьешь меня и спасешь своих драгоценных сограждан…

– Я делала все это только потому, что единственной альтернативой была неминуемая смерть. – Я останавливаюсь рядом с жеребцом всадника и треплю его по холке.

– Кисмет, вся жизнь – это неминуемая смерть.

Я вздергиваю голову.

– Если все на свете – неминуемая смерть, то объясни меня.

Черты лица Смерти, мне кажется, заостряются, а в глазах снова вспыхивает тот огонь. Он не отвечает, но я уже научилась читать его. «Ты моя», – кажется, говорит он.

Видя неприкрытое желание в его глазах, я съеживаюсь. Не уверена, что сам Танатос отдает себе отчет в этом желании.

Мой взгляд падает на развалюху за его спиной.

– Ты дом-то собираешься мне показать или как? – спрашиваю я, чтобы скрыть охватившую меня и растущую с каждым мгновением неловкость.

После секундного замешательства Танатос делает шаг в сторону и жестом указывает на полуразваленную постройку.

– Почему ты сама не войдешь и не осмотришь его? Это твой дом, в конце концов.

– Он не мой, – возражаю я.

– Прекрасно, наш, – исправляется Смерть.

Хм, так даже хуже.

Сжав губы, я направляюсь ко входу. Ручка насквозь проржавела и наполовину отвалилась, но я все равно берусь за нее. Открываю дверь – петли скрипят, и наружу вырывается затхлый запах плесени и мокрой псины.

Ламинат под ногами вздулся, покоробился и заворачивается на углах. На окнах кое-где висит посеревший обтрепанный тюль. Глубокое кресло с подставкой для ног – это вообще что-то из другого, прошлого мира. В нескольких местах обивка на кресле полопалась, сквозь дыры виден грязный наполнитель.

Не обращая внимания на скрип половиц, я прохожу в кухню и заглядываю в шкафы. Ничего, кроме пыли, паутины да старой поваренной книги с разбухшей обложкой и мятыми страницами.

Смерть тенью следует за мной, и я чувствую на себе его мрачный взгляд, впитывающий каждое мое движение. Не знаю, чего он от меня хочет.

Выйдя из кухни, я сую голову в ванную – ее, похоже, переделывали после конца света: вместо унитаза стоит что-то вроде затейливого ведра с туалетным сиденьем сверху, а вместо раковины – съемная лохань.

Только сейчас я замечаю на стенах высохшие пятна от воды – этот дом явно пережил когда-то наводнение. Наверное, потому его и бросили.

Я заглядываю в соседние три комнаты, ожидая увидеть хоть какую-то мебель, но все они пусты, если не считать перекошенного комода, завалившегося на сторону.

– Почему ты выбрал это место? – осведомляюсь я, осмотрев последнюю, третью комнату. – Дом, в котором нет ни еды, ни кроватей – вообще никаких бытовых условий, – вряд ли стоит того, чтобы остановиться именно в нем. С тем же успехом можно было разбить лагерь на обочине шоссе. Вряд ли здесь хоть чем-то лучше, а скорее, даже хуже.

– Какое это имеет значение? – отвечает Танатос. – Вот дом. Это отвечает твоим потребностям.

Отвечает моим потребностям? Резко развернувшись, я чуть не сталкиваюсь с всадником. Он стоит в дверях, внимательно глядя на меня.

Я озадачена.

– Тебе вообще приходилось где-нибудь жить?

– Я жил повсюду, где есть жизнь, кисмет. – Ответ звучит обтекаемо.

– Я хочу сказать, – медленно выговариваю я, – ты когда-нибудь останавливался в доме? Готовил себе пищу? Спал в постели?

Он смотрит на меня с непроницаемым выражением. И все равно я понимаю, о чем думает этот засранец.

– Ты не жил в доме.

Конечно, не жил. Не понимаю, почему до меня это не сразу дошло. Ведь именно поэтому мне было так трудно его преследовать. Смерть вообще не останавливался, вообще не спал. Он ехал, и ехал, и убивал, и снова ехал и так далее. И я была единственным препятствием, что задерживало его в пути.

Я снова оглядываю стены вокруг нас.

– А теперь, значит, ты завел себе человечка и решил поместить меня в прекрасный… дом? – Я могла бы с тем же успехом употребить слова клетка или хлев. Загон, предназначенный для животного, не для равного. – Я права?

– Ты предпочла бы, чтобы я перерезал тебе горло? Или сломал шею? Сражался с тобой, пока тебя окончательно не покинула бы память и не осталась бы только боль? – С каждым вопросом Танатос делает шаг вперед, с тихим шелестом подметая крыльями сгнивший пол. – Ведь я могу и это. Не хочу, но могу, если именно таково твое желание.

Я хмуро сверлю его взглядом.

– Единственное мое желание – чтобы ты покинул Землю и никогда не возвращался.

Смерть смеется, блестя глазами.

– Кисмет, этого не случится никогда. Даже когда люди исчезнут с Земли, я останусь. Доколе существует жизнь, и я пребуду вечно. Но сейчас, – продолжает он, легко коснувшись моей щеки и мазнув меня пальцем по нижней губе, – я хочу открыть для себя, что еще есть в тебе, кроме буйства и хитрости.

Он меня буквально гипнотизирует – это существо, это нечто, заглядывающее мне в глаза. Меня охватывает странное чувство, что ему нужно нечто бесконечно большее, чем смерть и разрушение, – он просто не представляет, что именно и как этого достичь, кроме, ну, вы понимаете, похищения несговорчивых женщин.

Прочистив горло, я отворачиваюсь – не хватало еще, чтобы этот момент приобрел личную окраску.

– Значит, – продолжая осмотр, я недоуменно поднимаю брови, – ты никогда раньше не жил в доме, однако не только собираешься начать это сейчас, но еще и намерен держать меня здесь в плену, так?

– Я не планирую держать тебя в плену.

У меня сами собой округляются глаза. Такого я не ожидала.

– То есть ты планируешь в какой-то момент отпустить меня?

– Никогда, – объявляет он.

– А как же тогда? – не понимаю я. – Думаешь, я буду наслаждаться неволей?

– Людям свойственно привыкать ко всему, – легко бросает Смерть. – Я уверен, ты привыкнешь.

Ну и наглость.

Я подбочениваюсь.

– Где кровати? – Я демонстративно осматриваю пустую комнату. – Где еда? – Делаю широкий жест рукой. – Где стол, стулья, чашки, ложки? Где книги, чтобы читать, и наколотые дрова, чтобы обогревать наш дом холодными зимними ночами? Где свежее постельное белье? Мягкий матрас и чистые простыни?

Танатос тщательно контролирует выражение лица.

– Ты идиот, если думаешь, что я привыкну и буду довольна жизнью в пустом гниющем доме.

Он делает шаг, нависает надо мной своей громадой, его прекрасное лицо в тусклом свете кажется угрожающим.

– Будешь ты довольна или нет, это твоя судьба, кисмет.

Эти слова я игнорирую, потому что сейчас я охотник, почуявший запах добычи.

Я задела его за живое. Чувствую, что задела.

И я издевательски улыбаюсь ему.

– Надеялся меня поразить? – И я смеюсь ему в лицо точно так же, как смеялась моя сестра Робин, когда хотела меня унизить. Я давным-давно отработала этот приемчик и умею воплотить оскорбление в звук. – Не впечатляет. Ты меня мучил, убивал, а теперь похитил и запер в тюрьме без малейших удобств. Это убого.

Танатос скрежещет зубами.

Есть. Я нашла цель.

Внезапно крылья всадника распахиваются, окружают нас и заставляют меня, спотыкаясь, прижаться к нему.

– Мне нет дела до того, что за хрень ты надумала, – сверкает он глазами. – Оскорбляй меня сколько хочешь, это не изменит ничего.

Я вперяюсь в его бушующие очи. Невозмутимый Танатос не так уж невозмутим, особенно когда дело касается меня.

На моих губах расцветает зловредная улыбочка.

– Ну, это мы еще посмотрим.

______

Я сижу на ступеньках полуразрушенной веранды и любуюсь закатом. На сегодня единственная радость в этом доме – туалет, которым я уже нахально воспользовалась. В остальном это не жилье, а отстой. Даже в колодце, который я нашла неподалеку, нет воды. Значит, я обречена мучиться не только без еды, но даже без воды все время, пока мы тут.

В последние несколько часов всадник оставил меня в покое, чего не скажешь о его скакуне. Время от времени жеребец подходит и легко толкает в плечо, а потом тычется мордой мне в ладонь, будто требуя угощения. И это, признаться, невероятно мило.

Я треплю животное по шее.

– Если когда-нибудь я взгляну на эту ситуацию по-другому, – тихо говорю я коню, – то только из-за тебя.

Слышу, как скрипит боковая дверь, потом раздаются приглушенные шаги.

– Эта изгородь не разделяется, – сообщает мне Танатос, встав у меня за спиной.

– Я не собираюсь бежать, – отвечаю я.

– Это было бы лишено смысла.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить со вздохом глаза.

– Я смотрю на закат, – объясняю я, не потрудившись повернуться.

Он становится сбоку от меня, доски трещат и прогибаются под его весом. Как будто почувствовав напряжение, конь трусит от нас прочь.

Чтобы заглянуть Танатосу в лицо, мне приходится вывернуть шею и запрокинуть голову.

Он озадаченно смотрит на меня.

– А что на него смотреть? Это обычное явление, случается ежедневно.

– И что с того? Ты вообще не умеешь чем-то любоваться?

Он продолжает смотреть на меня, не отвечая.

Спустя несколько секунд я вздыхаю и хлопаю по доскам рядом с собой.

– Присаживайся, – приглашаю я. – Составь мне компанию.

Смерть по-прежнему поедает меня взглядом; да что он там увидел, господи, уж не вырос ли у меня на лбу третий глаз?

Когда я уже решаю, что он собрался уходить, он вдруг садится.

До сих пор я этого как-то не замечала, но сейчас понимаю: крылья у него устрашающих размеров. Ему приходится распластать их сзади и еще пригнуться, чтобы удобнее устроиться. Перья задевают мой бок, и мне вдруг ужасно хочется потрогать их, погладить. Вместо этого я провожу рукой по волосам.

– Не хочу разговаривать, – предупреждаю я.

– Ясно. – Он устремляет взгляд в небо.

Так мы и сидим, а солнце скользит к горизонту, тени становятся все длинней, а вечерняя прохлада покусывает уже весьма неприятно. За все это время всадник не издал ни звука – держит слово. Сидеть вот так… умиротворяет, даже странно.

Когда последние лучи гаснут, уступив место темноте, я встаю и стряхиваю грязь с брюк. Я проголодалась и хочу пить, и будущее рисуется в жутко мрачном свете.

Украдкой бросаю взгляд на Танатоса.

– Ты ведь понятия не имеешь, что со мной делать, правда? – обращаюсь я к нему.

Думается мне, я знаю, чего хочет Смерть, и он сам явно в какой-то степени тоже это понимает, но не намерен подчиняться низменным инстинктам, да и я тоже не такая дура, чтобы идти у них на поводу. Я не хочу терять голову из-за этого типа и не хочу, чтобы он разбил мне сердце, потому что этим его не остановишь. Это я понимаю отчетливо.

Он смотрит прямо мне в лицо.

– Я надеюсь разобраться с этим в процессе.

Я хмурюсь, хоть и не уверена, что он увидит это в ночной темноте, потом оглядываюсь на дом. Тяжко вздохнув, отворачиваюсь и спускаюсь по шатким ступеням, ведущим на задний двор.

– Что ты делаешь, Лазария? – окликает Смерть. В первый раз с тех пор, как мы сюда приехали, его голос звучит спокойно, даже расслабленно.

Носком сапога я тыкаю в землю.

– Ищу место для сна.

– Насколько мне известно, люди спят внутри домов.

– Этот сарай, – киваю в сторону дома, – для этого непригоден. Стены изъедены, в них наверняка полно паразитов. Судя по запаху, мыши там уж точно есть.

Вижу, что он тоже встает.

– Снаружи слишком холодно.

– В доме нисколько не теплее, – уверяю я. В нем ведь даже окон нет. – Это я заявляю определенно.

Я ищу свободный кусочек земли, где можно было бы лечь и устроиться на ночь. Все завалено мусором и хламом, заросло сорняками, и у меня мелькает мысль, что в доме, возможно, действительно лучше. Но нет – заброшенная развалюха кажется скорее клеткой, чем жильем.

Наконец я нахожу не слишком замусоренный клочок почвы и сажусь, жалея, что нет одеяла или куртки. Меня снова начинает бить озноб.

Ночь обещает быть ужасной.

Снова трещат прогнившие доски. Это Танатос встает и неторопливо спускается, ступенька за ступенькой. Слышу, как под его ногами хрустят стебли сорняков. Всадник направляется ко мне через двор.

За моей спиной он останавливается.

– Что? – Я не оглядываюсь. Видеть я его не вижу, но даже затылком чувствую глубокое недоумение и любопытство. Кажется, он был бы не прочь вскрыть меня, как шкатулку с секретом, и посмотреть, что внутри.

Постояв молча, Танатос садится рядом со мной на землю. Крыло задевает меня, чуть не опрокинув.

Теперь уже я смотрю на него в упор.

– Что ты делаешь? – Ему удалось меня удивить. Одно дело – сидеть рядом со мной и глядеть на закат, и совершенно другое – наблюдать, как я засыпаю.

– Я остаюсь здесь с тобой. – Звучит так, будто это само собой разумеется.

Я не успеваю на это отреагировать – а мне есть что сказать! – как у меня начинает урчать в животе. Громко.

Клянусь, даже в темноте мне видно, как брови всадника удивленно лезут на лоб.

– Что это было? – спрашивает он с любопытством.

– Мой желудок; только не думай, что тебе удастся так легко поменять тему…

– Почему, ради всего святого, твой желудок издает такие непонятные звуки?

Ну да, я совсем забыла, что он ничего не знает о людях.

– Наши желудки так ведут себя, когда мы голодны, – просвещаю я его. – Они урчат.

Смерть смолкает, и я понимаю, о чем он думает: снова и снова вспоминает, что слишком плохо подготовлен к тому, чтобы держать в плену человека.

Впрочем, я даже не надеюсь, что он просто сдастся и решит меня отпустить… Или?