Текст книги "Голубая чашка"

Аркадий Петрович Гайдар
Голубая чашка
Рассказ

© Устинова Ю. Н., ил., 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Мне́ бы́ло три́дцать два го́да. Мару́се два́дцать де́вять, а до́чери на́шей Светла́не шесть с полови́ной. То́лько в конце́ ле́та я получи́л о́тпуск, и на после́дний тёплый ме́сяц мы сня́ли под Москво́й да́чу.

Мы со Светла́ной ду́мали лови́ть ры́бу, купа́ться, собира́ть в лесу́ грибы́ и оре́хи. А пришло́сь сра́зу подмета́ть двор, подправля́ть ве́тхие забо́ры, протя́гивать верёвки, закола́чивать костыли́ и гво́зди.

Нам всё э́то о́чень ско́ро надое́ло, а Мару́ся одно́ за други́м всё но́вые да но́вые дела́ и себе́ и нам приду́мывает.

То́лько на тре́тий день к ве́черу наконе́ц-то всё бы́ло сде́лано. И как раз, когда́ собира́лись мы втроём идти́ гуля́ть, пришёл к Мару́се её това́рищ – поля́рный лётчик.

Они́ до́лго сиде́ли в саду́, под ви́шнями. А мы со Светла́ной ушли́ во двор к сара́ю и с доса́ды взяли́сь мастери́ть деревя́нную верту́шку.

Когда́ стемне́ло, Мару́ся кри́кнула, что́бы Светла́на вы́пила молока́ и ложи́лась спать, а сама́ пошла́ проводи́ть лётчика до вокза́ла.

Но мне без Мару́си ста́ло ску́чно, да и Светла́на одна́ в пусто́м до́ме спать не захоте́ла.

Мы доста́ли в чула́не муку́. Завари́ли её кипятко́м – получи́лся кле́йстер. Окле́или гла́дкую верту́шку цветно́й бума́гой, хороше́нько разгла́дили её и че́рез пы́льный черда́к поле́зли на кры́шу.

Вот сиди́м мы верхо́м на кры́ше. И ви́дно нам све́рху, как в сосе́днем саду́, у крыльца́, дыми́т трубо́й самова́р. А на крыльце́ сиди́т хромо́й стари́к с балала́йкою, и во́зле него́ толпя́тся ребяти́шки.

Пото́м вы́скочила из чёрных сене́й босоно́гая сго́рбленная стару́ха. Ребяти́шек турну́ла, старика́ обруга́ла и, схвати́в тря́пку, ста́ла хло́пать по конфо́рке самова́ра, что́бы он закипе́л быстре́е.

Посмея́лись мы и ду́маем: вот поду́ет ве́тер, закру́жится, зажужжи́т на́ша бы́страя верту́шка. О́то всех дворо́в сбегу́тся к на́шему до́му ребяти́шки. Бу́дет и у нас тогда́ своя́ компа́ния.

А за́втра что́-нибудь ещё приду́маем. Мо́жет быть, вы́роем глубо́кую пеще́ру для той лягу́шки, что живёт в на́шем саду́, во́зле сыро́го по́греба.

Мо́жет быть, попро́сим у Мару́си суро́вых ни́ток и запу́стим бума́жного зме́я – вы́ше си́лосной ба́шни, вы́ше жёлтых со́сен и да́же вы́ше того́ ко́ршуна, кото́рый це́лый день сего́дня сторожи́л с не́ба хозя́йских цыпля́т и крольча́т.

А мо́жет быть, за́втра с ра́ннего утра́ ся́дем в ло́дку – я на вёсла, Мару́ся за руль, Светла́на пассажи́ром – и уплывём по реке́ туда́, где стои́т, говоря́т, большо́й лес, где расту́т на берегу́ две дупли́стые берёзы, под кото́рыми нашла́ вчера́ сосе́дская девчо́нка три хоро́ших бе́лых гриба́. Жаль то́лько, что все они́ бы́ли черви́вые.

Вдруг Светла́на потяну́ла меня́ за рука́в и говори́т:

– Посмотри́-ка, па́па, а ведь, ка́жется, э́то на́ша ма́ма идёт, и как бы нам с тобо́й сейча́с не попа́ло.

И пра́вда, идёт по тропи́нке вдоль забо́ра на́ша Мару́ся, а мы-то ду́мали, что вернётся она́ ещё не ско́ро.

– Наклони́сь, – сказа́л я Светла́не. – Мо́жет быть, она́ и не заме́тит.

Но Мару́ся сра́зу же нас заме́тила, подняла́ го́лову и кри́кнула:

– Вы заче́м э́то, него́дные лю́ди, на кры́шу зале́зли? На дворе́ уже́ сы́ро. Светла́не давно́ спать пора́. А вы обра́довались, что меня́ нет до́ма, и гото́вы балова́ть хоть до полу́ночи.

– Мару́ся, – отве́тил я, – мы не балу́ем, мы верту́шку прикола́чиваем. Ты погоди́ немно́го, нам всего́ три гвоздя́ доколоти́ть оста́лось.

– За́втра доколо́тите! – приказа́ла Мару́ся. – А сейча́с слеза́йте, и́ли я совсе́м рассержу́сь.

Перегляну́лись мы со Светла́ной. Ви́дим, пло́хо на́ше де́ло. Взя́ли и сле́зли. Но на Мару́сю оби́делись.

И хотя́ Мару́ся принесла́ со ста́нции Светла́не большо́е я́блоко, а мне па́чку табаку́, – всё равно́ оби́делись. Так с оби́дой и усну́ли.

А у́тром – ещё но́вое де́ло! То́лько что мы просну́лись, подхо́дит Мару́ся и спра́шивает:

– Лу́чше сознава́йтесь, озорно́й наро́д, что в чула́не мою́ голубу́ю ча́шку разби́ли!

А я ча́шки не разбива́л. И Светла́на говори́т, что не разбива́ла то́же. Посмотре́ли мы с ней друг на дру́га и поду́мали о́ба, что уж э́то на нас Мару́ся говори́т совсе́м напра́сно.

Но Мару́ся нам не пове́рила.

– Ча́шки, – говори́т она́, – не живы́е: ног у них нет. На пол они́ пры́гать не уме́ют. А кро́ме вас двои́х, в чула́н никто́ вчера́ не ла́зил. Разби́ли и не сознаётесь. Сты́дно, това́рищи!

По́сле за́втрака Мару́ся вдруг собрала́сь и отпра́вилась в го́род, а мы се́ли и заду́мались. Вот тебе́ и на ло́дке пое́хали!

И со́лнце к нам в о́кна загля́дывает. И воробьи́ по песча́ным доро́жкам ска́чут. И цып-ля́та сквозь деревя́нный плете́нь со двора́ на у́лицу и с у́лицы на двор шмы́гают. А нам совсе́м не ве́село.

– Что ж! – говорю́ я Светла́не. – С кры́ши нас с тобо́й вчера́ согна́ли. Ба́нку из-под кероси́на у нас неда́вно отня́ли. За каку́ю-то голубу́ю ча́шку напра́сно вы́ругали. Ра́зве же э́то хоро́шая жизнь?

– Коне́чно, – говори́т Светла́на, – жизнь совсе́м плоха́я.

– А дава́й-ка, Светла́на, наде́нь ты своё ро́зовое пла́тье. Возьмём мы из-за пе́чки мою́ похо́дную су́мку, поло́жим туда́ твоё я́блоко, мой таба́к, спи́чки, нож, бу́лку и уйдём из э́того до́ма куда́ глаза́ глядя́т.

Поду́мала Светла́на и спра́шивает:

– А куда́ твои́ глаза́ глядя́т?

– А глядя́т они́, Светла́на, че́рез око́шко, вот на ту жёлтую поля́ну, где пасётся хозя́йкина коро́ва. А за поля́ной, я зна́ю, гуси́ный пруд есть, а за пру́дом водяна́я ме́льница, а за ме́льницей на горе́ берёзовая ро́ща. А что там за горо́й, – уж э́того я и сам не зна́ю.

– Ла́дно, – согласи́лась Светла́на, – возьмём и хлеб, и я́блоко, и таба́к, а то́лько захвати́ ты с собо́й ещё то́лстую па́лку, потому́ что где́-то в той стороне́ живёт ужа́сная соба́ка Полка́н. И говори́ли мне про неё мальчи́шки, что она́ одного́ чуть-чу́ть до́ смерти не зае́ла.

Так мы и сде́лали. Положи́ли в су́мку что на́до бы́ло, закры́ли все пять о́кон, за́перли о́бе двери́, а ключ подсу́нули под крыльцо́.

Проща́й, Мару́ся! А ча́шки твое́й мы всё равно́ не разбива́ли. Вы́шли мы за кали́тку, а навстре́чу нам моло́чница.

– Молока́ на́до?

– Нет, ба́бка! Нам бо́льше ничего́ не на́до.

– У меня́ молоко́ све́жее, хоро́шее, от свое́й коро́вы, – оби́делась моло́чница. – Вернётесь, так пожале́ете.

Загромыха́ла она́ свои́ми холо́дными бидо́нами и пошла́ да́льше. А где ей догада́ться, что мы далеко́ ухо́дим и, мо́жет, не вернёмся?

Да и никто́ об э́том не дога́дывался.

Прока́тил на велосипе́де загоре́лый мальчи́шка. Прошага́л, наве́рное, в лес за гриба́ми, то́лстый дя́дька в труса́х и с тру́бкой. Прошла́ белоку́рая деви́ца с мо́крыми по́сле купа́ния волоса́ми. А знако́мых мы никого́ не встре́тили.

Вы́брались мы че́рез огоро́ды на жёлтую от кури́ной слепоты́ поля́ну, сня́ли санда́лии и по тёплой тропи́нке пошли́ боси́ком че́рез луг пря́мо на ме́льницу.

Идём мы, идём и вот ви́дим, что от ме́льницы во весь дух мчи́тся нам навстре́чу како́й-то челове́к. Пригну́лся он, а из-за раки́товых кусто́в летя́т ему́ в спи́ну ко́мья земли́. Стра́нно нам э́то показа́лось.

Что тако́е? У Светла́ны глаза́ зо́ркие, останови́лась она́ и говори́т:

– А я зна́ю, кто э́то бежи́т. Э́то мальчи́шка, Са́нька Каря́кин, кото́рый живёт во́зле того́ до́ма, где чьи́-то сви́ньи в сад на помидо́рные гря́дки зале́зли. Он вчера́ ещё про́тив на́шей да́чи на чужо́й козе́ верхо́м ката́лся. По́мнишь?

Добежа́л до нас Са́нька, останови́лся и слёзы си́тцевым кулько́м вытира́ет. А мы спра́шиваем у него́:

– Почему́ э́то, Са́нька, ты во весь дух мча́лся и почему́ э́то за тобо́й из-за кусто́в ко́мья лете́ли?

Отверну́лся Са́нька и говори́т:

– Меня́ ба́бка в колхо́зную ла́вку за cо́лью посла́ла. А на ме́льнице сиди́т пионе́р Па́шка Букама́шкин, и он меня́ драть хо́чет.

Посмотре́ла на него́ Светла́на. Вот так де́ло!

Ра́зве же есть в Сове́тской стране́ тако́й зако́н, что́бы бежа́л челове́к в колхо́зную ла́вку за со́лью, никого́ не тро́гал, не задира́л и вдруг бы его́ ни с того́ ни с сего́ драть ста́ли?

– Идём с на́ми, Са́нька, – говори́т Светла́на. – Не бо́йся. Нам по доро́ге, и мы за тебя́ засту́пимся.

Пошли́ мы втроём сквозь густо́й раки́тник.

– Вот он, Па́шка Букама́шкин, – сказа́л Са́нька и попя́тился.

Ви́дим мы – стои́т ме́льница. Во́зле ме́льницы теле́га. Под теле́гой лежи́т кудла́стая, вся в репе́йниках, собачо́нка и, приоткры́в оди́н глаз, смо́трит, как шу́стрые воробьи́ клюю́т рассы́панные по песку́ зёрна. А на ку́чке песка́ сиди́т без руба́хи Па́шка Букама́шкин и грызёт све́жий огуре́ц.

Увида́л нас Па́шка, но не испуга́лся, а бро́сил огры́зок в собачо́нку и сказа́л, ни на кого́ не гля́дя:

– Тю!.. Ша́рик… Тю!.. Вон идёт сюда́ изве́стный фаши́ст, белогварде́ец Са́нька. Погоди́, несча́стный фаши́ст! Мы с тобо́ю ещё разде́лаемся.

Тут Па́шка плю́нул далеко́ в песо́к. Кудла́стая собачо́нка зарыча́ла. Испу́ганные воробьи́ с шу́мом взлете́ли на де́рево. А мы со Светла́ной, услы́шав таки́е слова́, подошли́ к Па́шке побли́же.

– Посто́й, Па́шка, – сказа́л я. – Мо́жет быть, ты оши́бся? Како́й же э́то фаши́ст, белогварде́ец? Ведь э́то про́сто-на́просто Са́нька Каря́кин, кото́рый живёт во́зле того́ до́ма, где чьи́-то сви́ньи в чужо́й сад на помидо́рные гря́дки зале́зли.

– Всё равно́ белогварде́ец, – упря́мо повтори́л Па́шка. – А е́сли не ве́рите, то хоти́те, я расскажу́ вам всю его́ исто́рию?

Тут нам со Светла́ной о́чень захоте́лось узна́ть всю Са́нькину исто́рию. Мы се́ли на брёвна, Па́шка напро́тив. Кудла́стая собачо́нка у на́ших ног, на траву́. То́лько Са́нька не сел, а, уйдя́ за теле́гу, закрича́л отту́да серди́то:

– Ты тогда́ уже́ всё расска́зывай! И как мне по заты́лку попа́ло, то́же расска́зывай. Ду́маешь, по заты́лку не бо́льно? Возьми́-ка себе́ да сту́кни.

– Есть в Герма́нии го́род Дре́зден, – споко́йно сказа́л Па́шка, – и вот из э́того го́рода убежа́л от фаши́стов оди́н рабо́чий, евре́й. Убежа́л и прие́хал к нам. А с ним девчо́нка прие́хала, Бе́рта. Сам он тепе́рь на э́той ме́льнице рабо́тает, а Бе́рта с на́ми игра́ет. То́лько сейча́с она́ в дере́вню за молоко́м побежа́ла. Так вот, игра́ем мы позавчера́ в чижа́: я, Бе́рта, э́тот че́ловек, Са́нька и ещё оди́н из посёлка. Бе́рта бьёт па́лкой в чижа́ и попада́ет неча́янно э́тому са́мому Са́ньке по заты́лку, что ли…

– Пря́мо по маку́шке сту́кнула, – сказа́л Са́нька из-за теле́ги. – У меня́ голова́ загуде́ла, а она́ ещё смеётся.

– Ну вот, – продолжа́л Па́шка, – сту́кнула она́ э́того Са́ньку чижо́м по маку́шке. Он снача́ла на неё с кулака́ми, а пото́м ничего́. Приложи́л лопу́х к голове́ – и опя́ть с на́ми игра́ет. То́лько стал он по́сле э́того невозмо́жно жули́ть. Возьмёт нашагнёт ли́шний шаг, да и ме́тит чижо́м пря́мо на кон.

– Врёшь, врёшь! – вы́скочил из-за теле́ги Са́нька. – Э́то твоя́ соба́ка мо́рдой ткну́ла, вот он, чиж, и подкати́лся.

– А ты не с соба́кой игра́ешь, а с на́ми. Взял бы да и положи́л чижа́ на ме́сто. Ну вот. Метну́л он чижа́, а Бе́рта как хва́тит па́лкой, так э́тот чиж пря́мо на друго́й коне́ц по́ля, в крапи́ву, перелете́л. Нам смешно́, а Са́нька зли́тся. Поня́тно, бежа́ть ему́ за чижо́м в крапи́ву неохо́та… Переле́з че́рез забо́р и орёт отту́да: «Ду́ра, жидо́вка! Чтоб ты в свою́ Герма́нию обра́тно провали́лась!» А Бе́рта ду́ру по-ру́сски уже́ хорошо́ понима́ет, а жидо́вку ещё не понима́ет ника́к. Подхо́дит она́ ко мне и спра́шивает: «Э́то что тако́е жидо́вка?» А мне и сказа́ть со́вестно. Я кричу́: «Замолчи́, Са́нька!»

А он наро́чно всё гро́мче и гро́мче кричи́т. Я – за ним че́рез забо́р. Он – в кусты́.

Так и скры́лся. Верну́лся я – гляжу́: па́лка валя́ется на траве́, а Бе́рта сиди́т в углу́ на брёвнах. Я зову́: «Бе́рта!» Она́ не отвеча́ет. Подошёл я – ви́жу: на глаза́х у неё слёзы. Зна́чит, сама́ догада́лась. Подня́л я тогда́ с земли́ ка́мень, су́нул в карма́н и ду́маю: «Ну, погоди́ прокля́тый Са́нька! Э́то тебе́ не Герма́ния. С твои́м-то фаши́змом мы и са́ми спра́вимся!»

Посмотре́ли мы на Са́ньку и поду́мали: «Ну, брат, плоха́я у тебя́ исто́рия. Да́же слу́шать проти́вно. А мы-то ещё собира́лись за тебя́ заступи́ться».

И то́лько хоте́л я э́то сказа́ть, как вдруг дро́гнула и зашуме́ла ме́льница, закрути́лось по воде́ отдохну́вшее колесо́. Вы́скочила из ме́льничного окна́ обсы́панная муко́й, ошале́лая от испу́га ко́шка. Спросо́нок промахну´лась и свали́лась пря́мо на́ спину задрема́вшему Ша́рику. Ша́рик взви́згнул и подпры́гнул. Ко́шка метну́лась на де́рево, воробьи́ с де́рева – на кры́шу. Ло́шадь вски́нула мо́рду и дёрнула теле́гу.

А из сара́я вы́глянул како́й-то лохма́тый, се́рый от муки́ дя́дька и, не разобра́вшись погрози́л дли́нным кнуто́м отскочи́вшему от теле́ги Са́ньке:

– Но, но… смотри́, не ба́луй, а то сейча́с жи́во вы́деру!

Засмея́лась Светла́на, и что́-то жа́лко eй ста́ло э́того несча́стного Са́ньку, кото́рого все хотя́т вы́драть.

– Па́па, – сказа́ла она́ мне. – А мо́жет быть, он во́все не тако́й уж фаши́ст? Мо́жет быть, он про́сто дура́к? Ведь пра́вда, Са́нька, что ты про́сто дура́к? – спроси́ла Светла́на и ла́сково загляну́ла ему́ в лицо́.

В отве́т Са́нька то́лько серди́то фы́ркнул, замота́л голово́й, засопе́л и хоте́л что́-то сказа́ть. А что тут ска́жешь, когда́ сам круго́м винова́т и сказа́ть-то, по пра́вде говоря́, не́чего.

Но тут Па́шкина собачо́нка переста́ла вдруг тя́вкать на ко́шку и, поверну́вшись к по́лю, подняла́ у́ши.

Где́-то за ро́щей хло́пнул вы́стрел. Друго́й. И пошло́, и пошло́!..

– Бой неподалёку! – вскри́кнул Па́шка.

– Бой неподалёку, – сказа́л и я. – Э́то паля́т из винто́вок. А вот слы́шите?

Э́то застрочи́л пулемёт.

– А кто с кем? – дро́гнувшим го́лосом спроси́ла Светла́на. – Ра́зве уже́ война?

Пе́рвым вскочи́л Па́шка. За ним помча́лась собачо́нка. Я подхвати́л на ру́ки Светла́ну и то́же побежа́л к ро́ще. Не успе́ли мы пробежа́ть полдоро́ги, как услы́шали позади́ крик. Мы оберну́лись и уви́дели Са́ньку.

Высоко́ подня́в ру́ки, что́бы мы его́ скоре́е заме́тили, он мча́лся к нам напрями́к че́рез кана́вы и ко́чки.

– Ишь ты, как козёл ска́чет! – пробормота́л Па́шка. – А чем э́тот дура́к над голово́й разма́хивает?

– Э́то не дура́к. Э́то он мои́ санда́лии та́щит! – ра́достно закрича́ла Светла́на. – Я их на брёвнах позабы́ла, а он нашёл и мне их несёт. Ты бы с ним помири́лся, Па́шка!

Па́шка насу́пился и ничего́ не отве́тил. Мы подожда́ли Са́ньку, взя́ли у него́ жёлтые Светла́нины санда́лии. И тепе́рь уже́ вчетверо́м, с соба́кой, прошли́ че́рез ро́щу на опу́шку.

Пе́ред на́ми раски́нулось холми́стое, поро́сшее куста́ми по́ле. У ручья́, позвя́кивая жестяны́м бубе́нчиком, щипа́ла траву́ привя́занная к ко́лышку коза́. А в не́бе пла́вно лета́л одино́кий ко́ршун. Вот и всё. И бо́льше никого́ и ничего́ на э́том по́ле не́ было.

– Так где же тут война́? – нетерпели́во спроси́ла Светла́на.

– А сейча́с посмотрю́, – сказа́л Па́шка и влез на пенёк.

До́лго стоя́л он, щу́рясь от со́лнца и закрыва́я глаза́ ладо́нью. И кто его́ зна́ет, что он там ви́дел, но то́лько Светла́не ждать надое́ло, и она́, пу́таясь в траве́, пошла́ сама́ иска́ть войну́.

– Мне трава́ высо́кая, а я ни́зкая, – приподнима́ясь на цы́почках, пожа́ловалась Светла́на. – И я совсе́м не ви́жу.

– Смотри́ по́д ноги, не заде́нь про́вод, – разда́лся све́рху гро́мкий го́лос.

Ми́гом слете́л с пенька́ Па́шка. Неуклю́же отскочи́л в сто́рону Са́нька. А Светла́на бро́силась ко мне и кре́пко схвати́ла меня́ за́ руку.

Мы попя́тились и тут уви́дели, что пря́мо над на́ми, в густы́х ветвя́х одино́кого де́рева, притаи́лся красноарме́ец. Винто́вка висе́ла во́зле него́ на суку́. В одно́й руке́ он держа́л телефо́нную тру́бку и, не шевеля́сь, гляде́л в блестя́щий чёрный бино́кль куда́-то на край пусты́нного по́ля.

Ещё не успе́ли мы промо́лвить сло́ва, как издалека́, сло́вно гром с перека́тами и перегу́дами, уда́рил стра́шный оруди́йный залп. Вздро́гнула под нога́ми земля́. Далеко́ от нас подняла́сь над по́лем це́лая ту́ча чёрной пы́ли и ды́ма. Как сумасше́дшая, подпры́гнула и сорвала́сь с моча́льной верёвки коза́. А ко́ршун вильну́л в не́бе и, бы́стро-бы́стро маха́я кры́льями, умча́лся прочь.

– Пло́хо де́ло фаши́стам! – гро́мко сказа́л Па́шка и посмотре́л на Са́ньку. – Вот как бьют на́ши батаре́и.

– Пло́хо де́ло фаши́стам, – как э́хо повтори́л хри́плый го́лос.

И тут мы уви́дели, что под куста́ми стои́т седо́й борода́тый стари́к. У старика́ бы́ли могу́чие пле́чи. В рука́х он держа́л тяжёлую сукова́тую дуби́нку. А у его́ ног стоя́ла высо́кая лохма́тая соба́ка и ска́лила зу́бы на поджа́вшего хвост Па́шкиного Ша́рика.

Стари́к приподня́л широче́нную соло́менную шля́пу, ва́жно поклони́лся снача́ла Светла́не, пото́м уже́ всем нам. Пото́м он положи́л дуби́нку на траву́, доста́л криву́ю тру́бку, наби́л её табако́м и стал раску́ривать.

Он раску́ривал до́лго, то примина́я таба́к па́льцем, то воро́чая его́ гвоздём, как кочерго́й в пе́чке. Наконе́ц раскури́л и тогда́ так запыхте́л и задыми́л, что сиде́вший на де́реве красноарме́ец зачиха́л и ка́шлянул. Тут сно́ва загреме́ла батаре́я, и мы уви́дели, что пусто́е и ти́хое по́ле ра́зом о́жило, зашуме́ло и зашевели́лось. Из-за куста́рника, из-за бугро́в, из-за кана́в, из-за ко́чек – отовсю́ду с винто́вками напереве́с выска́кивали красноарме́йцы. Они́ бежа́ли, пры́гали, па́дали, поднима́лись сно́ва. Они́ сдвига́лись, смыка́лись, их станови́лось всё бо́льше и бо́льше; наконе́ц с гро́мкими кри́ками всей грома́дой они́ ри́нулись в штыки́ на верши́ну поло́гого холма́, где ещё дыми́лось о́блако пы́ли и ды́ма.

Пото́м всё сти́хло. С верши́ны замаха́л фла́гами е́ле нам заме́тный и то́чно игру́шечный сигнали́ст. Ре́зко заигра́ла «отбо́й» вое́нная труба́.

Обла́мывая тяжёлыми сапога́ми су́чья, слез красноарме́ец-наблюда́тель с де́рева. Бы́стро погла́дил Светла́ну, су́нул ей в ру́ку три блестя́щих жёлудя и торопли́во убежа́л, сма́тывая на кату́шку то́нкий телефо́нный про́вод.

Вое́нное уче́ние зако́нчилось.

– Ну, вида́л? – подта́лкивая Са́ньку локтём, укори́зненно сказа́л Па́шка. – Э́то тебе́ не чижо́м по заты́лку. Тут вам бы́стро пособью́т маку́шки.

– Стра́нные я слы́шу разгово́ры, – дви́гаясь вперёд, сказа́л борода́тый стари́к. – Ви́дно, я шестьдеся́т лет про́жил, а ума́ не на́жил. Ничего́ мне не поня́тно. Тут, под горо́й, наш колхо́з «Рассве́т». Круго́м э́то на́ши поля́: овёс, гречи́ха, про́со, пшени́ца. Э́то на реке́ на́ша но́вая ме́льница. А там, в ро́ще, на́ша больша́я па́сека. И над всем э́тим я гла́вный сто́рож. Вида́л я жу́ликов, лови́л и конокра́дов, но что́бы на моём уча́стке появи́лся хоть оди́н фаши́ст – при сове́тской вла́сти э́того ещё не быва́ло ни ра́зу. Подойди́ ко мне, Са́нька – гро́зный челове́к. Дай я на тебя́ хоть посмотрю́. Да посто́й, посто́й, ты то́лько слю́ни подбери́ и нос вы́три. А то мне и так на тебя́ взгляну́ть стра́шно.

Всё э́то неторопли́во сказа́л насме́шливый стари́к и с любопы́тством загляну́л из-под мохна́тых брове́й… на вы́таращившего глаза́ изумлённого Са́ньку.

– Непра́вда! – шмы́гнув но́сом, завопи́л оскорблённый Са́нька. – Я не фаши́ст, а весь сове́тский. А девчо́нка Бе́рта давно́ уже́ не се́рдится и вчера́ откуси́ла от моего́ я́блока бо́льше полови́ны. А э́тот Па́шка всех мальчи́шек на меня́ натра́вливает. Сам руга́ется, а у меня́ пружи́ну зажу́лил. Раз я фаши́ст, зна́чит, и пружи́на фаши́стская. А он из неё для свое́й соба́ки каку́ю-то кача́лку сде́лал. Я ему́ говорю́: «Дава́й, Па́шка, поми́римся», – а он говори́т: «Снача́ла отдеру́, а пото́м поми́римся».

– На́до без дранья́ мири́ться, – убеждённо сказа́ла Светла́на. – На́до сцепи́ться мизи́нцами, поплюва́ть на зе́млю и сказа́ть: «Ссор, ссор никогда́, а мир, мир навсегда́». Ну, сцепля́йтесь! А ты, гла́вный сто́рож, кри́кни на свою́ стра́шную соба́ку, и пусть она́ на́шего ма́ленького Ша́рика не пуга́ет.

– Наза́д, Полка́н! – кри́кнул сто́рож. – Ляжь на зе́млю и свои́х не тро́гай!

– Ах, вот э́то кто! Вот он, Полка́н-велика́н, лохма́тый и зуба́тый.

Постоя́ла Светла́на, покрути́лась, подошла́ побли́же и погрози́ла па́льцем:

– И я своя́, а свои́х не тро́гай!

Погляде́л Полка́н: глаза́ у Светла́ны я́сные, ру́ки па́хнут траво́й и цвета́ми. Улыбну́лся и вильну́л хвосто́м. Зави́дно тогда́ ста́ло Са́ньке с Па́шкой, подви́нулись они́ и то́же про́сят:

– И мы свои́, а свои́х не тро́гай!

Подозри́тельно потяну́л Полка́н но́сом: не па́хнет ли от хи́трых мальчи́шек морко́вкой из колхо́зных огоро́дов? Но тут, как наро́чно, вздыма́я пыль, понёсся по тропи́нке шально́й жеребёнок. Чихну́л Полка́н, так и не разобра́вши. Тро́нуть – не тро́нул, но хвосто́м не вильну́л и гла́дить не позво́лил.

– Нам пора́, – спохвати́лся я. – Со́лнце высоко́, ско́ро по́лдень. Ух, как жа́рко!

– До свида́ния! – зво́нко попроща́лась со все́ми Светла́на. – Мы опя́ть ухо́дим далеко́.

– До свида́ния! – дру́жно отве́тили уже́ помири́вшиеся ребяти́шки. – Приходи́те к нам опя́ть издалека́.

– До свида́ния, – улыбну́лся глаза́ми сто́рож. – Я не зна́ю, куда́ вы идёте и чего́ и́щете, но то́лько зна́йте: са́мое плохо́е для меня́ далеко́ – э́то нале́во у реки́, где стои́т на́ше ста́рое се́льское кла́дбище. А са́мое хоро́шее далеко́ – э́то напра́во, че́рез луг, че́рез овра́ги, где ро́ют ка́мень. Да́льше иди́те переле́ском, обогнёте боло́то. Там, над о́зером, раски́нулся большу́щий сосно́вый лес. Есть в нём и грибы́, и цветы́, и мали́на. Там стои́т на берегу́ дом. В нём живу́т моя́ дочь Валенти́на и её сын Фёдор. И е́сли туда́ попадёте, то от меня́ им поклони́тесь.

Тут чудно́й стари́к приподня́л свою́ шля́пу, сви́стнул соба́ку, запыхте́л тру́бкой, оставля́я за собо́й широ́кую по́лосу густо́го ды́ма, и зашага́л к жёлтому горо́ховому по́лю.

Перегляну́лись мы со Светла́ной – что нам печа́льное кла́дбище! Взяли́сь мы за́ руки и поверну́ли напра́во, в са́мое хоро́шее далёко.

Перешли́ мы луга́ и спусти́лись в овра́ги. Ви́дели мы, как из чёрных глубо́ких ям та́щат лю́ди бе́лый, как са́хар, ка́мень. И не оди́н како́й-нибудь заваля́щийся ка́мешек. Навали́ли уже́ це́лую го́ру. А колёса всё кру́тятся, та́чки скрипя́т. И ещё везу́т. И ещё нава́ливают.

Ви́дно, нема́ло вся́ких камне́й под землёй запря́тано. Захоте́лось и Светла́не загляну́ть под зе́млю. До́лго, лёжа на животе́, смотре́ла она́ в чёрную я́му. А когда́ оттащи́л я её за но́ги, то рассказа́ла она́, что ви́дела снача́ла то́лько одну́ темноту́. А пото́м разгляде́ла под землёй како́е-то чёрное мо́ре, и кто́-то там в мо́ре шуми́т и воро́чается. Должно́ быть, ры́ба аку́ла с двумя́ хвоста́ми, оди́н хвост спе́реди, друго́й – сза́ди. И ещё почу́дился ей Страши́ла в три́ста два́дцать пять ног. И с одни́м золоты́м гла́зом. Сиди́т Страши́ла и гуди́т.

Хи́тро посмотре́л я на Светла́ну и спроси́л, не вида́ла ли она́ там заодно́ парохо́д с двумя́ тру́бами, се́рую обезья́нку на де́реве и бе́лого медве́дя на льди́не. Поду́мала Светла́на, вспо́мнила. И ока́зывается, что то́же вида́ла.

Погрози́л я ей па́льцем: ой, не врёт ли? Но она́ в отве́т рассмея́лась и со всех ног пусти́лась бежа́ть…

Я оди́н буке́т бро́сил ста́рой ба́бке в теле́гу. Испуга́лась снача́ла ба́бка, не разобра́вши, что тако́е, и погрози́ла нам кулако́м. Но пото́м увида́ла, улыбну́лась и ки́нула с во́за три больши́х зелёных огурца́.

Огурцы́ мы подня́ли, вы́терли, положи́ли в су́мку и ве́село пошли́ свое́й доро́гой.

Встре́тили мы на пути́ дереве́ньку, где живу́т те, что па́шут зе́млю, се́ют в по́ле хлеб, са́дят карто́шку, капу́сту, свёклу или в сада́х и огоро́дах рабо́тают.

Встре́тили мы за дере́вней и невысо́кие зелёные моги́лы, где лежа́т те, что своё уже́ отсе́яли и отрабо́тали.

Попа́лось нам де́рево, разби́тое мо́лнией.

Наткну́лись мы на табу́н лошаде́й, из кото́рых ка́ждая – хоть самому́ Будённому.

Увида́ли мы и попа́ в дли́нном чёрном хала́те. Посмотре́ли ему́ вслед и подиви́лись тому́, что оста́лись ещё на све́те чудаки́-лю́ди.

Пото́м забеспоко́ились мы, когда́ потемне́ло не́бо. Сбежа́лись отовсю́ду облака́. Окружи́ли они́, пойма́ли и закры́ли со́лнце. Но оно́ упря́мо вырыва́лось то в одну́, то в другу́ю дыру́. Наконе́ц вы́рвалось и засверка́ло над огро́мной землёй ещё горяче́й и я́рче.

Далеко́ позади́ оста́лся наш се́рый до́мик с деревя́нной кры́шей.

И Мару́ся, должно́ быть, давно́ уже́ верну́лась. Погляде́ла – нет. Поиска́ла – не нашла́. Сиди́т и ждёт, глу́пая!

– Па́па! – сказа́ла наконе́ц уста́вшая Светла́на. – Дава́й с тобо́й где́-нибудь ся́дем и что́-нибудь поеди́м.

Ста́ли иска́ть и нашли́ мы таку́ю поля́нку, кака́я не ка́ждому попадётся на све́те.

С шу́мом распахну́лись пе́ред на́ми пы́шные ве́тки ди́кого оре́шника. Вста́ла остриём к не́бу молода́я серебри́стая ёлка. И ты́сячами, я́рче, чем фла́ги в Пе́рвое ма́я, – си́ние, кра́сные, голубы́е, лило́вые, – окружа́ли ёлку души́стые цветы́ и стоя́ли не шелохну́вшись.

Да́же пти́цы не пе́ли над той поля́ной – так бы́ло ти́хо.

То́лько се́рая ду́ра-воро́на бу́хнулась с лёту на ве́тку, огляде́лась, что не туда́ попа́ла, ка́ркнула от удивле́ния: «Карр… карр…» – и сейча́с же улете́ла прочь к свои́м пога́ным му́сорным я́мам.

– Сади́сь, Светла́на, стереги́ су́мку, а я схожу́ и наберу́ в фля́жку воды́. Да не бо́йся: здесь живёт всего́ то́лько оди́н зверь – длинноу́хий за́яц.

– Да́же ты́сячи за́йцев я и то не бою́сь, – сме́ло отве́тила Светла́на, – но ты приходи́ поскоре́е всё-таки.

Вода́ оказа́лась не бли́зко, и, возвраща́ясь, я уже́ беспоко́ился о Светла́не.

Но она́ не испуга́лась и не пла́кала, а пе́ла.

Я спря́тался за кусто́м и уви́дел, что рыжеволо́сая то́лстая Светла́на стоя́ла пе́ред цвета́ми, кото́рые поднима́лись ей до плеч, и с воодушевле́нием распева́ла таку́ю то́лько что сочинённую пе́сню:

 
Гей!.. Гей!..
Мы не разбива́ли голубо́й ча́шки.
Нет!.. Нет!..
В по́ле хо́дит сто́рож поле́й.
Но мы не ле́зли за морко́вкой в огоро́д.
И я не ла́зила, и он не лез.
А Са́нька один раз в огоро́д лез.
Гей!.. Гей!..
В по́ле хо́дит Кра́сная А́рмия.
(Э́то она́ пришла́ из го́рода.)
Кра́сная А́рмия – са́мая кра́сная,
А бе́лая а́рмия – са́мая бе́лая.
Тру-ру-ру́! Тра-та-та́!
Э́то бараба́нщики,
Э́то лётчики,
Э́то бараба́нщики летя́т на самолётах.
И я, бараба́нщица… здесь стою́.
 

Мо́лча и торже́ственно вы́слушали э́ту пе́сню высо́кие цветы́ и ти́хо закива́ли Светла́не свои́ми пы́шными голо́вками.

– Ко мне, бараба́нщица! – кри́кнул я, раздвига́я кусты́. – Есть холо́дная вода́, кра́сные я́блоки, бе́лый хлеб и жёлтые пря́ники. За хоро́шую пе́сню ничего́ не жа́лко.

Чуть-чу́ть смути́лась Светла́на. Укори́зненно качну́ла голово́й и, совсе́м как Мару́ся, прищу́рив глаза́, сказа́ла:

– Спря́тался и подслу́шивает. Сты́дно, дорого́й това́рищ!

Вдруг Светла́на прити́хла и заду́малась.

А тут ещё, пока́ мы е́ли, вдруг спусти́лся на ве́тку се́рый чиж и что́-то тако́е зачири́кал.

Э́то был сме́лый чиж. Он сиде́л пря́мо напро́тив нас, подпры́гивал, чири́кал и не улета́л.

– Э́то знако́мый чиж, – твёрдо реши́ла Светла́на. – Я его́ ви́дела, когда́ мы с ма́мой кача́лись в саду́ на каче́лях. Она́ меня́ высоко́ кача́ла. Фють!.. Фють!.. И заче́м он к нам прилете́л так далеко́?

– Нет! Нет! – реши́тельно отве́тил я. – Э́то совсе́м друго́й чиж. Ты оши́блась, Светла́на. У того́ чижа́ на хвосте́ не хвата́ет пе́рьев, кото́рые вы́драла ему́ хозя́йкина одногла́зая ко́шка. Тот чиж пото́лще, и он чири́кает совсе́м не таки́м го́лосом.

– Нет, тот са́мый! – упря́мо повтори́ла Светла́на. – Я зна́ю. Э́то он за на́ми прилете́л так далеко́.

– Гей, гей! – печа́льным ба́сом пропе́л я. – Но мы не разбива́ли голубо́й ча́шки. И мы реши́ли уйти́ насовсе́м далеко́.

Серди́то чири́кнул се́рый чиж. Ни оди́н цвето́к из це́лого миллио́на не качну́лся и не кивну́л голово́й. И нахму́рившаяся Светла́на стро́го сказа́ла:

– У тебя́ не тако́й го́лос. И лю́ди так не пою́т. А то́лько медве́ди.

Мо́лча собрали́сь мы. Вы́шли из ро́щи. И вот мне на сча́стье засверка́ла под горо́й прохла́дная голуба́я река́.

И тогда́ я по́днял Светла́ну. И когда́ она́ увида́ла песча́ный бе́рег, зелёные острова́, то позабы́ла всё на све́те и, ра́достно захло́пав в ладо́ши, закрича́ла:

– Купа́ться! Купа́ться! Купа́ться!

Что́бы сократи́ть путь, мы пошли́ к ре́чке напрями́к че́рез сыры́е луга́.

Вско́ре мы оказа́лись пе́ред густы́ми за́рослями боло́тного куста́рника. Возвраща́ться нам не хоте́лось, и мы реши́ли ка́к-нибудь пробра́ться. Но чем да́льше мы продвига́лись, тем кре́пче стя́гивалось вокру́г нас боло́то.

Мы кружи́ли по боло́ту, повора́чивали напра́во, нале́во, перебира́лись по хлю́пким жёрдочкам, пры́гали с ко́чки на ко́чку. Промо́кли, изма́зались, но вы́браться не могли́ ника́к.

А где́-то совсе́м неподалёку за куста́ми воро́чалось и мыча́ло ста́до, щёлкал кнуто́м пасту́х и серди́то ла́яла почу́явшая нас собачо́нка. Но мы не ви́дели ничего́, кро́ме ржа́вой боло́тной воды́, гнило́го куста́рника и осо́ки.

Уже́ трево́га вы́ступила на весну́шчатом лице́ прити́хшей Светла́нки. Ча́ще и ча́ще она́ обора́чивалась, загля́дывая мне в лицо́ с молчали́вым упрёком: «Что ж э́то, па́пка? Ты большо́й, си́льный, а нам совсе́м пло́хо!»

– Стой здесь и не сходи́ с ме́ста! – приказа́л я, поста́вив Светла́ну на клочо́к сухо́й земли́.

Я заверну́л в ча́щу, но и в той стороне́ оказа́лась то́лько переплетённая жи́рными боло́тными цвета́ми зелёная жи́жа.

Я верну́лся и уви́дел, что Светла́на во́все не стои́т, а осторо́жно, приде́рживаясь за кусты́, пробира́ется мне навстре́чу.

– Стой, где поста́вили! – ре́зко сказа́л я.

Светла́на останови́лась. Глаза́ её замига́ли, и гу́бы дёрнулись.

– Что же ты кричи́шь? – дро́гнувшим го́лосом ти́хо спроси́ла она́. – Я боса́я, а там лягу́шки – и мне стра́шно.

И о́чень жа́лко ста́ло мне тогда́ попа́вшую из-за меня́ в беду́ Светла́нку.

– На, возьми́ па́лку, – кри́кнул я, – и бей их, него́дных лягу́шек, по чему́ попа́ло! То́лько стой на ме́сте! Сейча́с переберёмся.

Я опя́ть сверну́л в ча́щу и рассерди́лся. Что э́то? Ра́зве сравни́ть э́то пога́ное боло́тце с бескра́йними камыша́ми широ́кого Приднепро́вья и́ли с угрю́мыми пла́внями Ахты́рки, где громи́ли и души́ли мы когда́-то бе́лый вра́нгельский деса́нт!

С ко́чки на ко́чку, от куста́ к кусту́. Раз – и по по́яс в во́ду. Два – и захрусте́ла суха́я оси́на. Вслед за оси́ной полете́ло в грязь трухля́вое бревно́. Тяжело́ плю́хнулся туда́ же гнило́й пень. Вот и опо́ра. Вот ещё одна́ лу́жа. А вот он и сухо́й бе́рег.

И, раздви́нув тростни́к, я очути́лся во́зле испу́ганно подскочи́вшей козы́.

– Эге-гей! Светла́на! – закрича́л я. – Ты стои́шь?

– Эге-гей! – ти́хо донёсся из ча́щи жа́лобный то́ненький го́лос. – Я сто-о-ю́!

Мы вы́брались к реке́. Мы счи́стили всю грязь и ти́ну, кото́рые облепи́ли нас со всех сторо́н. Мы вы́полоскали оде́жду, и, пока́ она́ со́хла на раскалённом песке́, мы купа́лись.

И все ры́бы с у́жасом умча́лись прочь в свою́ глубо́кую глубину́, когда́ мы с хо́хотом взбива́ли сверка́ющие пе́нистые водопа́ды.