Текст книги "Королевство слепых"
![](/books_files/covers/thumbs_240/korolevstvo-slepyh-185293.jpg)
Автор книги: Луиза Пенни
Жанр: Полицейские детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава седьмая
Бенедикт, Мирна и Арман сидели, уставившись на страницу перед ними.
Потом они подняли головы и переглянулись.
Потом, словно по команде, посмотрели на Люсьена.
– Это какая-то шутка, верно? – спросила Мирна, а Арман рядом с ней снял очки для чтения и посмотрел на нотариуса.
– Не понимаю, – сказал Бенедикт.
– Все предельно ясно, – сказал Люсьен.
– Но это же чепуха, – сказала Мирна. – Лишенная всякого смысла.
Арман перевел взгляд на документ. Они наконец добрались до восьмого раздела завещания, при этом нотариус читал каждый предшествующий раздел, каждый пункт, каждое слово своим гнусавым голосом. Из-за усталости и утренних стрессов, после еды, в тепле, исходящем от печки, и под заунывный голос Люсьена им приходилось напрягаться изо всех сил, чтобы не уснуть.
Гамаш несколько раз замечал, как веки Бенедикта смыкались и голова падала, а потом молодой человек с трудом прорывался назад к действительности. Широко раскрыв глаза, он держался, пока его тяжелые веки не смыкались снова.
Но теперь сна у него не осталось ни в одном глазу. У всех них.
– Здесь сказано, – Мирна посмотрела на страницу, ткнула пальцем в нужную строку, – «Я завещаю трем моим детям по пять миллионов долларов каждому».
Она снова жестким взглядом посмотрела на Люсьена.
– Пять. Миллионов. Долларов, – повторила она. – По вашему мнению, есть в этом какой-то смысл?
– Каждому, – заметил Бенедикт. – Всего… пятнадцать миллионов.
– Пять, пятнадцать, сто миллионов, – сказала Мирна. – Какая разница. Чепуха.
– Может быть, она имела в виду деньги «Канадской покрышки»[12]12
Имеются в виду купоны лояльности, выпускаемые компанией «Канадская покрышка» («Canadian Tire money»).
[Закрыть], – сказал Бенедикт, пытаясь быть полезным.
Нет, не имела.
– И что мы должны делать с этим? – спросила Мирна.
Она показала на завещание, потом воззвала к Арману, который смотрел на нотариуса, подняв брови.
– У нее есть такие деньги? – спросил он.
– У Берты Баумгартнер? – добавила Мирна. – Мы все в одном доме были сегодня утром? Эта женщина с явно богатым воображением вряд ли была миллионершей.
– Может быть, она была… как это говорят… – сказал Бенедикт.
– Скрягой? – спросил Арман.
– Сумасшедшей, – сказал Бенедикт.
– Мы еще не закончили, – сказал Люсьен.
Он загундосил дальше, но теперь они слушали внимательно, следили за каждым словом, а дары следовали один за другим.
Продаже подлежал ее дом в Швейцарии, а также здание в Вене. Вырученные деньги подлежат разделению между детьми и внуками. При этом миллион долларов получал местный приют для животных.
– Это мило, – сказал Бенедикт.
«Секция 8», – подумал Арман, просматривая цифры на странице. В армии США так называлось подразделение для умственно непригодных. Может быть, Бенедикт нашел точное слово.
– Титул, конечно, переходит, – читал нотариус, – моему старшему сыну Энтони.
– У-у? – протянула Мирна.
Слова к этому времени уже не давались ей, и она перешла к звукам.
– Титул? – спросил Бенедикт. – Это что такое?
– Может, имеется в виду право собственности на дом? – сказал Арман.
Лампы в кухне замигали.
Все присутствующие умолкли, уставившись на светильник, стоящий на сосновом столе, мысленно давая ему команду гореть.
Но подача мысленных команд, как они это обнаруживали на примере мадам Баумгартнер, и их исполнение – нередко две разные вещи.
Свет снова замигал, потом зажегся в полную силу.
Они переглянулись и облегченно вздохнули.
И в этот момент электричество во всем доме вырубилось.
На сей раз без всяких подмигиваний. Прекратились и все звуки. Перестал верещать холодильник, затихла печка, смолкли часы. Они сидели в тишине за кухонным столом.
Дневной свет продолжал проникать внутрь через окна кухни, но он был слаб. Словно растерял силу на долгом пути сюда.
Но вскоре умер и он.
Арман чиркнул спичкой и зажег керосиновые лампы по обе стороны стола, а Мирна зажгла свечи на кухонном островке. Все это на всякий случай стояло наготове.
– У тебя порядок? – спросил Арман, подойдя к двери между кухней и гостиной.
Там он увидел огонь в камине и уже зажженный фонарь.
– Нет проблем, – ответила Рейн-Мари. – И никаких сюрпризов.
– Мы почти закончили. Через несколько минут приду к тебе.
Он взял два небольших полешка из аккуратной стопки, сунул их в печку, которая теперь стала их основным источником тепла. Пока никакой чрезвычайщины не наблюдалось. Но если электричества не будет долго, если пройдут дни, а температура упадет еще ниже, а огонь погаснет…
– Очень мило, – сказал Бенедикт, оглядывая световые лужи.
– Ну, давайте на этом закончим, – сказал Арман, а когда Люсьен стал возражать, Мирна поднялась со стула и просто вышла. Захватив свое пиво, она присоединилась к Рейн-Мари в гостиной.
Бенедикт последовал за ней.
Арман махнул рукой, приглашая Люсьена присоединиться к ним. Поколебавшись недолго, Люсьен неохотно встал.
Усевшись, Мирна спросила:
– Как мы будем исполнять завещание, которое не имеет смысла? Мы не можем раздать родственникам деньги, которых нет.
– Мадам Баумгартнер переоценила свою собственность? – спросила Рейн-Мари.
– Миллионов так на двадцать, – сказала Мирна.
Рейн-Мари поморщилась:
– Это называется перелет.
– Мы все исходим из того, что у нее нет денег, – сказал Люсьен. – Может быть, они у нее все же были.
– Вы так думаете? – спросил Арман.
– Конрад Кантцен.
– Прошу прощения?
– Конрад Кантцен, – повторил нотариус. – О нем мне рассказывал отец. Месье Кантцен был третьестепенным актером на Бродвее в двадцатые годы. Он побирался, питался из мусорных бачков, а когда умер, у него обнаружилось четверть миллиона долларов. Это и сегодня деньги немалые, а по тем временам целое состояние.
Они молча осмысляли это.
– Никогда нельзя знать, – сказал Люсьен.
Глава восьмая
– Арман, ты спишь?
– Мм…
Гамаш перевернулся на бок, чтобы видеть Рейн-Мари. Воздух в спальне стоял прохладный, но под пуховым одеялом было тепло. Он потянулся в поисках ее руки.
Они перенесли свой матрас в кухню и устроились у печки, чтобы ночью можно было встать и подбросить дровишек.
– Сегодня днем, узнав, что метель накрыла бо́льшую часть Квебека, ты, казалось, порадовался.
– Испытал облегчение.
– Почему?
«Объяснить это будет потруднее», – подумал он.
Анри и Грейси лежали, свернувшись на полу, рядом с ними; вдруг они зашевелились, но Арман и Рейн-Мари погладили их, и они успокоились, уснули.
– Вчера днем мне нужно было быть в Академии Sûreté на одной встрече, – прошептал Арман. – Я просил их ничего не предпринимать, пока не приеду я. Но тут налетела буря, и телефоны отключились. Вот я и забеспокоился, что они начнут без меня. Но поскольку метель накрыла такую большую территорию, я понял, что ничего не случится. Их тоже занесло снегом.
И он мог расслабиться. Зная, что в следующие несколько часов, пока воет метель, мир не будет двигаться. Замрет на месте.
В бурном, часто лихорадочном темпе жизни, в том, что тебе представлялась возможность ничего не делать, было что-то глубоко мирное. Ни Интернета, ни телефона, ни телевизора. Ни света.
Жизнь стала простой, примитивной. Тепло. Вода. Еда. Компания.
Арман вылез из-под одеяла и сразу же почувствовал холод.
Перешагнув через другие матрасы на кухонном полу, он подбросил еще поленьев в печку.
Прежде чем вернуться в теплую постель, Арман посмотрел через окно с переплетом в темноту. Потом нагнулся и подоткнул одеяло под Рейн-Мари.
И когда он сделал это, голос, резкий и неожиданный, воззвал к нему из темноты.
Предыдущим вечером те, кто не был занесен снегом, откапывали тех, кого занесло, прочищали дорожки от дома до дороги.
Габри и Оливье были приглашены к Гамашам, когда закончат, но отказались.
– Не хотим закрывать бистро, – объяснил Оливье.
– И у нас неожиданные постояльцы в гостинице! – прокричал Габри сквозь шквалистый ветер. – Не могут вывести свои машины, чтобы доехать до дому.
– Не могут найти свои машины.
Оливье лопатой показал на могильные холмы вокруг деревенской площади.
– Как ты думаешь, нам удастся привлечь к этому ребятишек? Убедить их в том, что это такая игра? – прокричал Габри в шапочку Оливье. – Тот, кто первым откопает машину, получит приз?
– А призом придется сделать мозг, – сказал Оливье.
Расчистили дорожку к дому Рут; Рейн-Мари постучала к ней, но старуха отказалась открывать дверь.
– Приходите к нам на обед! – прокричала Рейн-Мари в закрытую дверь. – Приносите Розу. У нас много еды.
– А выпивка?
– Есть.
– Нет, я не хочу выходить.
– Рут, пожалуйста… Вам не следует оставаться одной. Приходите. У нас есть виски.
– Не знаю. Последняя бутылка, которую я пробовала… у нее какой-то странный вкус.
Рейн-Мари слышала страх в ее голосе. Старуха боялась покинуть свой дом и выйти в метель. Все инстинкты выживания противились этому. И хотя Рут Зардо не очень-то подчинялась инстинктам выживания, ей все же удалось переползти через восьмидесятилетний рубеж.
В том числе и потому, что она не выходила из дому в метель.
Они один за другим в начале вечера подходили к дверям Рут, расчищая снег на тропинке. И она отфутболивала их одного за другим.
– Ну все, хватит, – сказал Арман, вставая.
Прежде чем направиться к двери, он прихватил одеяло «Гудзонов залив»[13]13
Традиционные канадские одеяла, которые компания «Гудзонов залив» с XVIII века обменивала на бобровые шкурки.
[Закрыть].
– Что ты собираешься делать? – спросила Рейн-Мари.
– Приведу сюда Рут. Пусть для этого мне и придется сломать ее дверь.
– Вы собираетесь ее похитить? – спросила Мирна.
– Это не противозаконно? – спросила Рейн-Мари.
– Противозаконно, – сказал Люсьен, который был не в ладах с юмором. – Кто такая Рут? Почему она такая важная персона?
– Она личность, – сказал Арман, уже успевший надеть куртку и ботинки.
– Неужели? – одними губами спросила Мирна у Рейн-Мари.
– Ты ведь знаешь: если ты ее похитишь, выкупа тебе никто не заплатит, – сказала Рейн-Мари. – А мы будем обречены выносить ее общество.
– Рут не так уж и плоха, – сказала Мирна. – Меня беспокоит утка.
– Утка? – спросил Люсьен.
– Я пойду с вами, сэр, – сказал Бенедикт.
– Вы сомневаетесь, что я смогу привести ее сам? – шутливо спросил Арман.
– Ее сможете, – сказал Бенедикт. – Но утку?
Арман несколько мгновений смотрел на него, потом рассмеялся. В отличие от Люсьена, Бенедикт легко входил в любой разговор. Запросто отделял шутку от серьезных слов.
Бенедикт надел ботинки, куртку, шапочку и рукавицы, и Гамаш открыл дверь, но только для того, чтобы удивленно отступить.
На пороге стояла Рут, покрытая снегом. Ее тяжелое зимнее пальто топорщилось и шевелилось.
– Я слышала, у вас тут виски, – сказала поэтесса, проходя мимо них так, словно они были гости, а она – хозяйка дома.
Рут пошла в дом, на ходу роняя на пол шапочку, рукавицы, пальто и куртку.
– Это кто? – спросила Рут, показав Розой на Люсьена и Бенедикта.
Рейн-Мари представила их.
– Они не пьют виски, – сказала она, правильно предположив, что Рут ничего другого и не хочет про них знать.
В дальнем конце гостиной на обеденном столе, на котором стояли несколько керосиновых ламп и свечки, лежали на выбор хлеб, сыр, холодная курица, ростбиф и выпечка.
– Вам о чем-нибудь говорит имя Берта Баумгартнер? – спросил Арман у Рут.
Он сел на диван рядом с ней и протянул приготовленную для нее тарелку.
– Ничего, – сказала Рут.
Мирна отошла от стола на некоторое расстояние и прошептала Арману на ухо:
– Никакие другие имена, кроме «Джонни Уокера» или «Гленфиддиха»[14]14
Имеются в виду сорта виски.
[Закрыть], ее не интересуют. Смотрите и учитесь.
Мирна вернулась к столу, положила себе на тарелку куриную ножку, немного камамбера, кусочек багета и сказала:
– Берта Баумгартнер? Оливье недавно получил целый ящик. Двадцатипятилетний. Медленного старения в дубовой бочке. Очень мягкий.
– Так что, «Берта Баумгартнер» – это выпивка? – спросила Рут, встревая в разговор.
– Нет, не выпивка, старая пьяница, – сказала Мирна. – Но нам нужно твое внимание, хотя оно и неустойчивое.
– Ты жестокая женщина, – обиделась Рут.
– Мы – исполнители ее завещания, – произнес Арман. – Но мы с ней не были знакомы. Она жила поблизости.
– Старая ферма на пути в Мансонвиль, – сказала Мирна.
– Берта Баумгартнер? Мне это имя ни о чем не говорит, – бросила Рут. – Ты – нотариус?
– Я? – прошамкал Бенедикт с набитым ртом.
– Нет, не ты. – Рут оглядела его. И его волосы. – Я вижу, у Габри появился конкурент в борьбе за кресло деревенского дурня. Я говорю про него.
– Про меня? – спросил Люсьен.
– Да, про тебя. Я знала некоего Лоренса Мерсье. Он приезжал, чтобы обсудить со мной мое завещание. Твой отец?
– Да.
– Вижу сходство, – сказала она. На комплимент ее слова не походили.
– Так вы составили завещание? – спросила Рейн-Мари, возвращаясь с тарелкой на свое место у огня.
– Нет, – сказала Рут. – Решила ничего не делать. Нечего оставлять. Но у меня есть письменные инструкции на мои похороны. Цветы. Музыка. Парад. Речи всевозможных важных персон. Дизайн почтовой марки. Все как обычно.
– Дата? – спросила Мирна.
– Ну, я, может, еще и не умру, – ответила Рут.
– Если мы не найдем осиновый кол или серебряную пулю.
– Это только слухи. – Рут обратилась к Арману. – Так эта Берта сделала тебя исполнителем ее завещания, а ты ее даже не знал? Похоже, она чокнутая. Жаль, что я ее не знала.
– Впрочем, она не первая оставляет странное завещание, – сказала Рейн-Мари. – Разве завещание Шекспира не лишено странностей?
– Oui, – сказал Люсьен, почувствовав себя наконец на знакомой почве. – Оно было вполне стандартным до конца, в котором он написал: «Оставляю моей жене мою вторую лучшую кровать».
Это вызвало смех, потом наступила тишина: они, как ученые, несколько веков пытавшиеся понять, что это означает, пытались осмыслить услышанное.
– А как насчет Говарда Хьюза?[15]15
Говард Робард Хьюз (1905–1976) – американский предприниматель, инженер, авиатор, режиссер, продюсер, миллиардер.
[Закрыть] – спросила Мирна. – Ведь он умер, не оставив завещания.
– Да что говорить, он и в самом деле был чокнутый, – усмехнулась Рут.
– Моя любимая цитата из Хьюза: «Я не слабоумный миллионер, впавший в паранойю. Я миллиардер, черт побери», – сказала Рейн-Мари.
– Это мне знакомо, – кивнула Рут.
– Его завещание в конце концов было урегулировано, – добавил Люсьен.
– Да, – сказала Рут. – Спустя почти тридцать лет.
– Черт побери, – произнес Бенедикт, обращаясь к Арману, – надеюсь, нам потребуется меньше времени.
– Ну, я надеюсь, что мне потребуется меньше времени, – ответил Арман, произведя в уме подсчеты.
В комнате похолодало, и они стали жаться поближе к огню, слушая Люсьена Мерсье. Тот рассказывал о человеке, завещавшем по пенсу каждому ребенку, который придет на его похороны, и о мужьях, которые наказывали жен и детей из могилы.
– «От матери с отцом затрах, / Как и от их любви избытка», – процитировала Рут.
– Я знаю это стихотворение, – сказал Бенедикт, и все глаза обратились к нему. – Но оно о другом[16]16
Строки из стихотворения «Те самые стихи» английского поэта Филипа Ларкина (1922–1985); это стихотворение о том, что родители всегда пытаются передать детям свои худшие качества.
[Закрыть].
– Неужели? – сказала Рут. – Ты разбираешься в поэзии?
– Не то чтобы разбираюсь. Но эти стихи я знаю, – сказал Бенедикт.
Он или не почувствовал сарказма, или, по крайней мере, оказался непроницаемым для него. «Полезная черта», – подумал Арман.
– И как же, по-твоему, дальше? – спросила Рейн-Мари.
– «Родительских забот предмет, – без запинки, легко проговорил молодой человек, – ты рос и зрел под их крылом».
У всех сидевших вокруг печки глаза полезли на лоб.
– «Всю дрянь, что держат в голове, – сказала Рут, как дуэлянт надвигаясь на Бенедикта, – тебе в мозги вливают – пытка».
– «От них не знал ты слова „нет“, – ответил он. – От них узнал ты слово „дом“».
Рут сердито уставилась на него. Остальные смотрели, не скрывая удивления.
– Продолжайте, – сказала Рейн-Мари.
И Рут продолжила:
Зла непрестанна череда,
Кругами всем пришлось ходить.
Беги отсюда навсегда,
Чтобы детей не наплодить.
Теперь глаза всех обратились к Бенедикту.
Добра бессменна череда,
Ты место в ней себе найди,
Люби родителей всегда
И сам потомство наплоди.
– Он это взаправду? – спросила Рут, возвращаясь к своему виски.
Огонь лепетал в печке, а снаружи завывал ветер; метель захватила власть, заперла всех в домах.
И Арман подумал, что вопрос Рут задан очень к месту.
Взаправду ли это Бенедикт?
Они решили, что Люсьен, Мирна и Бенедикт останутся на ночь. Как и Рут. Ее с Розой поместили на матрасе ближе всех к печке в кухне.
В ранний утренний час, подложив поленьев в печку, Арман наклонился и подоткнул одеяло Рейн-Мари.
Зла непрестанна череда,
Кругами всем пришлось ходить.
Как это ни странно, Бенедиктова версия знаменитого стихотворения отодвинула оригинал в голове Армана на задний план.
Потом он услышал движение на соседнем матрасе. И из темноты до него донесся голос:
– Кажется, я знаю, кто такая Берта Баумгартнер.
Глава девятая
Рейн-Мари немного приоткрыла глаза в полусне, вытянула руку по простыне к Арману, но нащупала швы надувного матраса.
Вторая сторона была холодна. Не охлаждалась, а уже остыла.
Она открыла глаза и увидела в окне мягкий свет раннего утра.
В печке бушевало пламя. Значит, поленья были недавно подложены.
Рейн-Мари поднялась на локте. В кухне – никого. Даже Рут и Розы нет. Даже Анри и Грейси.
Она надела халат и тапочки, щелкнула выключателем. Света еще не было. Потом она увидела записку на сосновом кухонном столе.
Ma Chère,
Рут, Роза, Анри, Грейси и я пошли в бистро поговорить с Оливье и Габри. Присоединяйся к нам, если можешь.
Целую,
Арман(6:50)
Рейн-Мари посмотрела на часы, они показывали 7:12.
Она подошла к окну. Снег доходил до его середины, блокируя бо́льшую часть света и почти целиком – видимость. Но Рейн-Мари видела, что метель исчерпала себя и, уйдя, оставила позади, как и большинство серьезных снежных бурь, солнечный день.
Хотя, как знал любой добрый квебекец, это была иллюзия. Солнце сияло вполсилы.
– Господи боже! – вырвалось у Рейн-Мари, когда она оказалась в тепле бистро. – И почему только мы здесь живем?
Щеки у нее раскраснелись, а глаза слезились, потому они не сразу приспособились к тусклому свету. Короткая прогулка до бистро сквозь сверкающую белизну чуть не ослепила ее. Злая зима намеревалась не только убить их, но сначала лишить зрения.
– Минус тридцать пять[17]17
Около 37 градусов по Цельсию.
[Закрыть], – гордо сказал Оливье, словно сам нес за это ответственность.
– Но влажность низкая, – сказал Габри. – И ветра нет.
Эти слова часто произносились в виде самоутешения, когда день стоял внешне такой привлекательный и такой жестокий.
– Я чувствую какой-то запах, – сказала Рейн-Мари, сняв пальто, шапочку и рукавицы.
– Это не я, – сказала Рут.
Но у Розы вид был сконфуженный. Хотя у уток нередко бывает такой вид.
– Я не могла понять, почему вы вышли на такой холод и пришли сюда, – сказала Рейн-Мари, идя туда, куда ее вел нос, – на запах, к столу и пустым тарелкам с размазанным по ним кленовым сиропом.
Арман пожал плечами на театральный галльский манер:
– Некоторые вещи стоят того, чтобы рискнуть жизнью и конечностями.
Оливье вышел из кухни с тарелкой теплых блинчиков с черникой, сосисками, кленовым сиропом и кофе с молоком.
– Мы оставили вам немного, – сказал Габри.
– Арман нас заставил, – пояснила Рут.
– Боже, боже… – Рейн-Мари села и обхватила кружку ладонями. – Merci. – И тут ей в голову пришла одна мысль. – У вас есть электричество?
– Non. Генератор.
– И кофейный автомат подключен?
– И плита, и холодильник, – сказал Габри.
– Но не свет?
– Приоритеты, – сказал Оливье. – Вы жалуетесь?
– Mon Dieu[18]18
Господи (фр.).
[Закрыть], нет, конечно, – ответила она.
Ее глаза остановились на Армане. Несмотря на все шутки, она знала, что ее муж не вывел бы старую женщину на такой холод, если бы для этого не имелось веских оснований.
– Ты пришел сюда с Рут не только для блинчиков.
– Oui, – кивнул он. – Рут знает, кто такая Берта Баумгартнер.
– Почему вы не сказали вчера вечером?
– Потому что только сегодня утром вспомнила. Но я не была уверена.
Рейн-Мари вскинула брови. Это было не похоже на Рут – не быть абсолютно уверенной в себе.
– Мне нужно было поговорить с Габри и Оливье, узнать, что они думают.
– И?..
– Вы когда-нибудь слышали про баронессу? – спросил Габри, садясь рядом с Рейн-Мари.
Это и в самом деле прозвучало туманно знакомым. Словно воспоминание о воспоминании, но таком отдаленном, что Рейн-Мари знала: сама она никогда не вспомнит.
И отрицательно покачала головой.
– Нас представили ей, когда мы здесь только появились, – сказал Оливье. – Много лет назад. Представила нас Тиммер Хадли.
– Та женщина, которой когда-то принадлежал старый дом Хадли, – сказала Рейн-Мари.
Она показала в сторону великолепного здания на холме, смотрящего на маленькую деревню. Дом, которым владела и в котором когда-то, более века назад, жила «богатая» семья, возвышался над бескрайней снежной пустыней.
– Я встречалась с баронессой в доме Тиммер, – сказала Рут.
– Она еще и к нам приезжала, – добавил Габри. – Когда мы открыли гостиницу.
– Регулярно? Как друг? – спросила Рейн-Мари.
– Как уборщица.
– Скорее, – сказала Мирна, таща Бенедикта за руку.
Люсьен шел впереди на несколько шагов, но Бенедикт остановился, и Мирне пришлось вернуться за ним.
Это напоминало бег назад в пылающее здание.
Кожа на ее лице так замерзла, что горела. Холод пробился даже сквозь варежки и кусал пальцы. Она прищурилась на обжигающие солнечные лучи.
Но Бенедикт, вместо того чтобы поспешить в бистро, как это сделал бы любой квебекец, остановился. Он стоял спиной к магазинам, его огромная красно-белая шапочка своим помпоном тащилась по земле, а он смотрел на три громадные сосны, нагруженные снегом, на коттеджи вокруг деревенской площади.
– Как красиво!
Его слова появились на свет в облачке тумана, как в диалоговом облачке комикса.
– Да-да, красиво, красиво, – сказала Мирна, таща его за руку. – А теперь поспешите, или я ударю вас туда, где будет больно.
Приехали они во время метели, а потому Бенедикт впервые видел Три Сосны. Кольцо домов. Дымок из труб. Горы и леса.
Он стоял и смотрел – вид, который не менялся веками.
А тут его тащили прочь.
Через несколько минут к открытому огню принесли еще один столик, и теперь они наслаждались завтраком с кофе в бистро.
Клара увидела, что все бегут в бистро, и присоединилась к ним.
– Если на карнавал будет такая же холодища, то я с себя одежду не буду снимать, – сказала она, потирая руки.
– Что-что? – спросил Арман.
– Ничего, – ответил Габри. – Не берите в голову.
– О чем вы разговаривали, когда я вошла? – спросила Клара, принимая кружку кофе. – У вас всех был такой потрясенный вид.
– Рут вспомнила, кто такая Берта Баумгартнер, – сказала Арман.
– Кто?
– Ты помнишь баронессу? – спросил Габри.
– О да. Разве можно ее забыть?
Клара опустила вилку и вперилась в Рут.
Потом ее взгляд метнулся на окна. Но она не увидела солнца, бьющего по схваченным морозом стеклам. Не видела деревню под глубоким снегом и невероятно ясным голубым небом.
Она увидела пухлую пожилую женщину с маленькими глазками, широкой улыбкой и шваброй, которую держала, как держит флагшток исследователь Северного полюса, собирающийся водрузить флаг на макушке земли.
– Ее звали Берта Баумгартнер? – спросила Клара.
– Ну ты же не думаешь, что она была баронессой? – спросила Рут.
Клара нахмурилась. Она об этом даже не думала.
– Знаете, почему ее называли баронессой? – спросил Арман.
Они посмотрели на Рут.
– Откуда мне знать, черт побери? На меня она никогда не работала. – Она посмотрела на Мирну. – Ты – единственная уборщица, которая у меня была.
– Я не… – начала было Мирна, но потом сказала: – А чего волноваться-то?
– Тогда почему вы думаете, что эта Берта и баронесса – одно и то же лицо? – спросил Арман.
– Ты говорил, что ее дом – по дороге в Мансонвиль? – спросила Рут; он кивнул. – Старый фермерский дом у лощины?
– Oui.
– Я как-то раз подвозила баронессу – у нее тогда машина сломалась, давно это было, – сказала Рут. – Похоже, это то же самое место.
– И как он выглядел – дом? Вы не помните?
Рут, конечно, помнила все.
Каждую еду, каждую выпивку, каждый вид, каждое оскорбление, реальное, вымышленное или спровоцированное. Каждый комплимент. Каждое слово, сказанное или несказанное.
Она хранила все это и превращала те воспоминания в чувства, а чувства – в поэзию.
Арману не требовалось особо напрягаться, чтобы вспомнить, почему именно это стихотворение Рут, довольно темное по смыслу, пришло ему на память.
– Дом у нее был небольшой, развалюха. Но привлекательный, – сказала Рут. – В ящиках на окнах – анютины глазки, бочки с цветами по обе стороны ступенек крыльца. Там были всякие пикапы и фермерское оборудование во дворе, но такое железо есть на каждой старой ферме.
Когда Арман разгреб снег и подвыпрямил стены, он почти увидел это. Дом, такой, каким он был когда-то. В теплый летний день. С более молодой Рут и баронессой.
– В последнее время вы ее не видели? – спросил он.
– Много лет, – сказал Габри. – Она перестала работать, и мы потеряли с ней связь. Я не знал, что она умерла. А вы?
Клара отрицательно покачала головой и опустила глаза.
– Моя мать была уборщицей, – сказала Рейн-Мари, правильно истолковав то, что чувствует Клара. – Семьи, где она работала, становились для нее как родные. А когда она кончала работать, то теряла с ними связь. Наверняка многие из них умирали, а она понятия не имела.
Клара кивнула, благодарная за слова о том, что дело это двустороннее.
– Как вы думаете, не могла бы баронесса Баумгартнер написать Жюстену… – начал было Габри.
– Non.
– А какой она была? – спросил Арман.
– Сильная личность, – сказал Оливье. – Ей нравился собственный голос. Много говорила о своих детях.
– Два мальчика и девочка, – сказал Габри. – Лучшие дети на земле. Красивые, привлекательные. Умные и добрые. «Как их мать». Она часто это повторяла, а потом смеялась.
– А от нас она всегда ждала слов «Не смейтесь, это же правда», – сказал Оливье.
– И вы их говорили? – спросила Рейн-Мари.
– Если мы хотели, чтобы она убрала у нас в доме, то говорили, – ответил Габри.
Они описывали личность баронессы, и та возникала перед мысленным взором Клары. Почти всегда с улыбкой на лице. Иногда теплой и доброй. Часто с хитрецой. Но никогда со злобой.
Трудно было представить себе женщину, меньше похожую на баронессу.
И все же Клара помнила, как баронесса бралась за швабру или щетку. Работала до седьмого пота.
В этом было какое-то благородство.
Клара спрашивала себя, почему ей никогда не приходило в голову написать баронессу. Ее маленькие яркие глаза, одновременно добрые и требовательные. С хитрецой, но еще и вдумчивые. Ее траченные годами руки и лицо.
Оно у нее было примечательное, полное щедрости и желчи. Доброты и осуждения.
– Почему вы спрашиваете? – спросил Габри. – Это имеет значение?
– Не очень, – сказал Арман. – Просто дело в том, что ее завещание странновато.
– О-о-о, странновато, – сказал Габри. – Мне это нравится.
– Ты любишь гомосеков, – сказала Рут. – А странноватых ненавидишь.
– Это верно, – признал он. – Так что такого странноватого в завещании?
– Деньги, – сказал Бенедикт.
– Деньги? – переспросил Оливье, подавшись вперед.
Люсьен рассказал им о наследстве.
Выразительное лицо Оливье становилось из ошеломленного удивленным, а потом снова ошеломленным.
– Пятнадцать миллионов? Долларов? – Он посмотрел на Габри, который тоже слушал разинув рот. – Нужно было с ней дружить.
– Oui, – сказал Люсьен, довольный такой реакцией. – И дом в Швейцарии.
– А другой в Вене, – сказала Мирна.
– Она всегда казалась немного чокнутой, – сказал Габри. – Должно быть, съехала с катушек.
– Нет. Мой отец никогда бы не позволил ей подписать завещание, если бы считал, что она не в своем уме.
– Да ладно уж, – сказала Рут. – Даже я вижу тут безумие. И дело не только в деньгах, но и в выборе трех человек, которых она даже не знала, исполнителями ее последней воли. Почему не одного из нас?
Арман посмотрел на Габри, Оливье, Рут и Клару.
Они знали эту женщину. И не знали ее.
Они знали баронессу. Не Берту Баумгартнер.
Уж не поэтому ли?
У него с Мирной нет никаких предвзятостей. Они видели ее как женщину, а не как уборщицу. И уж конечно, не как баронессу.
Но почему это имеет какое-то значение?
Может быть, все дело в профессиональном подходе. Он – полицейский, следователь. Мирна – психолог. Она умеет заглядывать в голову людям. Они оба умеют это делать. Но опять же почему это имеет какое-то значение для выполнения завещания мадам Баумгартнер?
И как она вообще узнала про них, если они о ней не знали?
А как насчет?.. Арман посмотрел на Бенедикта. Его-то с какой стати назначила она душеприказчиком?
– Кто были свидетели? – спросил он, снова подаваясь вперед.
– Соседи, – сказал Люсьен. – Хотя с содержанием завещания их не знакомили.
Арман посмотрел на часы. Стрелка приближалась к половине девятого утра. Электричества пока так и не дали. Но «Гидроквебек» нередко вспоминал о Трех Соснах в последнюю очередь.
– Ты должен ехать? – спросила Рейн-Мари, вспомнив их разговор накануне вечером.
– Боюсь, что да.
– А что с нами? – спросил Люсьен.
– Я отвезу вас на ферму. Мы вместе откопаем ваши машины.
– Необходимо оповестить наследников, – сказал Люсьен. – Я постараюсь организовать что-нибудь сегодня на вечер. Смысла ждать не имеет.
– Меня устраивает, – сказал Бенедикт.
Арман кивнул:
– Дайте мне знать где и когда.
«Моей неизбывной вины наследство», – подумал он, направляясь к машине; его ботинки поскрипывали на утоптанном снегу.
Не это ли хранит в себе старый дом? Вину и грехи, присутствующие там с самого рождения?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?