Текст книги "Валентинка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/valentinka-16281.jpg)
Автор книги: Люциус Шепард
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
– С чего начнем? – Вспыхнула и прибавила: – Идиотский вопрос.
Мы доели, подошла мясистая официантка с чеком.
– А чем в Пирсолле заняться? – спросил я ее. Она неприязненно вылупилась.
– Забавный ты малый, – сказала она и поплелась к товаркам по ресторанному заточению.
– Надо гостиницу поменять, – довольно твердо объявила ты. Настойчивость твоя несомненно зиждилась на дохлых тараканах.
– Здесь может не оказаться другой.
– Я на въезде видела «ПриюТур».
– В «ПриюТуре» тараканам вход не воспрещен.
– Хоть простыни будут свежие.
– Это ненадолго, – заметил я.
В десять утра, опустив серые портьеры, мы стояли в искусственных зеленоватых сумерках посреди номера в «ПриюТуре» и обнимались. Я расстегнул твою блузку, отцепил крючок на бюстгальтере. Ты улыбнулась, точно робкая обольстительница, и подняла руки, чтобы я стащил бретельки. Груди твои умостились в моих ладонях. Вся наша одежда перетекла на пол. Вскоре ты была уже готова, приподнялась на цыпочки, впустила меня. Я обхватил твои ягодицы, притянул тебя ближе. Ощущение твоего тела опьяняло – такое великолепное, такое знакомое. Я потерялся в твоем тепле, в твоем аромате, мне казалось, мы сливаемся. Два пламенных духа – вместе уплываем в один космос.
Интересно, сколько раз мы занимались любовью? Точно не вспомню, ибо многие наши встречи длились долго и совокуплений охватывали множество. Даже если я отмеряю щедро – все равно не так уж много. Определенно меньше, чем мы занимались любовью с другими. И все же эпизоды эти созвездиями высвечиваются в небе пустых интрижек, а некоторые даже достойны собственных небес. То утро в «ПриюТуре» Пирсолла заняло свое место в пантеоне, оно взлелеяно там, где обосновались швейцарские шале, номера в «Красной крыше» и мотели «Бест Вестерн», и каждая такая встреча замечательно преодолевала окружение. Меж нами оставались преграды, но сейчас они неважны, и вместе мы стали существом, которым неизменно становились, ложась и видя друг друга так близко, что различия, преграды, само понятие о расстояниях представлялись элементами географии страны, оставленной далеко позади. Слова, что ты говорила мне в страсти, – это слова, что я сам бы сказал, ты произнесла их за нас обоих; и, укладывая тебя сверху, поворачивая боком, я воплощал механические принципы единого нашего желания. Ничто не совершенно. Ни предмет, ни действие, ни идея. И все же в великолепной простоте и могуществе нашего союза мы были совершенны, мы оба чувствовали, как другой целиком отдается расплавленному забвению, в котором мы недолго жили. Помню, играла музыка, но не было никакой музыки, только шепот и дыхание, а фоном – гул какой-то гостиничной машинерии, чьи циклы приобрели сложность и глубины раги[7]7
Рага – принцип ладово-звукорядного и ладово-мелодического развертывания в индийской классической музыке; в индийской эстетической теории связывается с воплощением одного из девяти психоэмоциональных состояний.
[Закрыть]. Помню нежное белое свечение вокруг нас – должно быть, несуществующее, или я не знаю, откуда оно взялось, разве что, быть может, кожа наша пылала или отпотевала меланином. Что было, что возникало из нас, чем мы были тогда, я не вспомню. Создание любви живет вне памяти, в абсолюте. Я запомнил только его цвета.
Позже, днем, мы уснули, а проснувшись, я увидел, что зеленые сумерки не сменили оттенка. Я потянулся, зевнул и заметил, что ты лежишь на боку и разглядываешь меня. Я перевернулся и тебя поцеловал.
– Еще поспишь? – спросил я.
– Нет. Я...
– Что?
Ты покачала головой, словно то, что делаешь ты или чувствуешь, – невыразимо. В твоем лице поселилось счастье, но я знал – это лишь смена погоды. Я приподнялся на локте, пальцами пробежал по твоему телу, растопырил пальцы на бедре.
– О чем ты думаешь? – спросила ты.
– Мантру повторяю.
Ты потянулась будто бы меня ущипнуть:
– Скажи!
– Я думал, какое у тебя лицо, когда я в тебе.
– Какое?
– Словно ты пытаешься что-то расслышать. Голос. Музыку. Словно тебе плохо слышно.
Ты зажмурилась.
– Не вижу.
– Довольно глупо выглядишь.
– Вот это больше похоже на правду, – засмеялась ты. Моя рука скользнула меж твоих бедер – кожа влажная. Ты сжала ноги, поймав мои пальцы.
– Еще горишь? – спросил я.
– Не-а. – Ты расслабила ноги, сжала опять. – Как бы светится.
– Ну так и есть. Вижу луч. Там кто-то заперт.
Ты игриво меня чмокнула.
– Может, они в опасности, – сказал я. – Надо проверить.
– Уже напроверялся. Ты теперь, наверное, знаешь все мои закоулки и трещинки.
– Училки так не говорят.
Мы задремали снова, улегшись ложечкой, и через час, когда я проснулся, не переменили позы. Я вновь отвердел, и в полусне ты разрешила войти в тебя – такое стерильное слово для столь чистого приятия. Я сам толком не проснулся, и оттого близость казалась примитивной, будто чресла мои направлялись не сознательным желанием, но законом природы. Вот мы – просто два инертных тела, что столкнулись и покачиваются на одной волне. Почти успокоительный секс. Наконец я перекатился на спину. Световые вспышки кололи тьму под веками. Остатки мысли несло в никуда.
Ты заерзала, повернулась на живот, ткнулась подбородком мне в бицепс.
– Ты не кончил.
– Не-а.
– Я хотела, чтоб ты кончил.
– Все нормально, – сказал я. – Ну, понимаешь. Духом крепок, но...
– Плоть слаба?
– Не слаба. У нее перерыв.
Ты поцеловала меня в лоб, в губы, а потом я почувствовал, как ты гладишь меня, возрождая эрекцию.
– Что-то я не вижу перерыва, – сказала ты.
– Ты чего хочешь?
– Поиграть. – Пальцы твои сжались. – Ничего?
– Ммм-мм.
– То есть да?
– Ага, я переживу.
– Я так и подумала.
Ты встала на четвереньки, груди твои раскачивались подле моего члена, и он терся о них, скользил меж них... голубиные ласки. А потом ты обхватила меня губами. Прежде за тобой не водилось такой храбрости. Я мимолетно подумал – может, другой мужчина изменил твои привычки, – и я позавидовал всем воображаемым любовникам, с которыми вместе населяю ныне твою сексуальную историю. Я потянулся к тебе, предупредил, что сейчас кончу, – я не знал, того ли ты хочешь. Ты перехватила мою руку, наши пальцы сплелись. Губы твои сжались, заскользили вдоль меня; язык обвивал меня, и настоятельность в паху сгустилась в насущность. Может, зависть и смута виноваты – вопль мой прозвучал неестественно хрипло и уродливо, точно одинокая голодающая тварь восхваляла великую добычу, отрытую на бесплодном поле.
Я притянул тебя ближе, и мы лежали переплетясь в зеленоватом сумраке. Целуя тебя, я ощутил собственный теплый вкус на твоих губах. Минуты замедлились. Белая постель плыла. Мы лежали умиротворенные, и я снова таял в тебе. Куда ни глянешь, нет конца счастью или времени. Надежда и отчаяние – в идеальном равновесии. Крошечные тревоги копошились вокруг главной мысли, точно птицы кружат над островом: что за материя в нас не умирает без воздуха и света, вновь и вновь яростно живет, бестрепетно возрождаясь? Потом мысль улетела на юг. За окном взвизгнул ребенок. В коридоре бомкнул лифт. Мы спали в прохладном светящемся центре мироздания. Все страхи побеждены. Вся наша мучительная жизнь испарилась.
Следующие два дня и две ночи мы редко покидали безымянную комнатку с запертыми окнами и мертвым холодным воздухом. Мы украсили ее сброшенной одеждой и пакетами из-под бутербродов, но комнатка так и не приобрела ни живости, ни обаяния. Разве что ей хватало норой пристойности исчезать, не становиться нам тюрьмой. Мы нуждались в уединении – чтобы заниматься любовью, но еще – чтобы вновь знакомиться и говорить. Мы предавались воспоминаниям, мы рассказывали, чем занимаемся. Но в основном – шутили, заигрывали. Наша панацея. Размягчались шрамы там, где нас оторвало друг от друга, я чувствовал, как растекается новая ткань, как она взрослеет, укрепляются новые нити между нами.
– Помнишь фотографии – ты присылала, когда у меня болела спина? – Я лежал на животе, моя рука – на твоей груди. – Ты прислала такую... ты на ней в красном топе. Один топ. Ты в кухне, улыбаешься и выставляешь ноги.
– Угу, – блаженно ответила ты. – Тебе же понравилось.
– У меня стоял неделю.
– Наверное, я того и добивалась. Хотя не думала в клинической терминологии.
– Может, думала, но не сознавала. – Я перевернулся и положил голову тебе на плечо. – А трусы ты надевала под топ?
Ты покосилась лукаво:
– Не скажу ни за что.
– Я так и думал.
– Почему?
– Ты так улыбалась... на снимке. Ты, пожалуй, нарочно сфотографировалась, чтоб я спросил.
– Мо-ожет быть! – Ты пропела это на двух нотах.
– Я думаю, нет.
– Что нет?
– Не надевала. Ты смущалась... немножко. Будто впервые снималась в мягком порно. По-моему, ты не настолько замечательная актриса – ты бы так не притворилась.
Ты изобразила ужас:
– Ты не ценишь мой талант?
– Детка, – хрипло сказал я, изо всех сил изображая Тома Уэйтса[8]8
Том Уэйтс (р. 1949) – выдающийся американский музыкант, работающий на стыке фолка, джаза и авангарда, с характерным хриплым тембром голоса.
[Закрыть], – талант бывает у всех. Не это важно.
– А что важно?
– Что сейчас ты без трусов.
– У меня больше нету! – Ты глянула так серьезно, будто сейчас возьмешь с меня клятву. – Нам придется стирать.
– Что – прямо сейчас? – удивился я.
Ты потянулась – ленивым котенком свернулась в клубок и одновременно коснулась пальцами моей щеки, словно игрушечной мышки: нравится, только устала бегать.
– Не-е, – сказала ты. – Потом когда-нибудь.
Пока ты спала, я пережил нежданный разлом мироздания – из тех, что дают постичь суть. Я будто смотрел вдоль коридора твоей жизни – мимо карьеры-брака-любви, мимо легенды о юности в келье и детстве сказочной принцессы, мимо мгновений с витражами в окнах и других мгновений с заколоченными дверями, мимо вечерних платьев, мини-юбок, университетских мантий, мимо тика и норова, ерундовых неполадок, мимо бессмысленных поступков, что пытаются нас прояснить. Увидев тебя так, как ты предстала бы перед Богом, будь он создателем крошечных тонких механизмов и пожелай осмотреть свою работу, наклонившись к станку с лупой ювелира, – я осознал, что твой методичный путь от ребенка к школьнице, затем к студентке, жене, женственности испорчен вторжением одинокого мутанта: меня. Отсюда я углубился в анализ бесцельности и невоздержанности собственной жизни, увидел себя несообразным и ничтожным. И, едва ты заворочалась, потянулась, я заговорил о какой-то фигне, надеясь причудливым ее обаянием тебя поразить, внушить тебе, что пылкий, неискушенный дух, в который ты влюбилась, еще жив, будто сам я считал, что его нет и никогда не было.
– Хочешь знать мою теорию индивидуальности? – спросил я.
Твой ответ пробормотала подушка.
– Знаешь цветовые кольца? Картонные такие, с цветными пластиковыми панельками... они в клубах бывают, их крутят перед прожекторами? Индивидуальности – как цветовые кольца. Чуть сложнее, но принцип тот же.
– Надо опубликовать, – сухо сказала ты. – Гениально.
– Понимаешь, мы все рождаемся с определенными цветами. Может, те, кто различает ауру, эти цвета и видят. В общем, большинство людей – если их устроит аналогия, – сочли бы, что цвета можно мешать. Загрязнять. А это не так. Их можно уничтожить, панельку разбить. Но если она целая, цвета останутся с нами. Короче, – я потер твое бедро, точно полируя волшебную лампу, – я пришел, дабы сказать тебе, что все твои цвета нетронуты.
Ты мигнула, не отводя глаз.
– Дофрейдистская теория, – пояснил я. – Гностическое такое толкование.
Ты кончиками пальцев коснулась моего подбородка, словно проверяя, взаправду ли я здесь. И как-то смутно встревожилась.
– Что такое? – спросил я.
– Ничего.
Вглядываясь в твое лицо, я пытался угадать проблему.
– Я знаю, – сказал я. – Старая песня про то, что мы слишком разные, жить вместе не можем. Интеллектуально несовместимы. Типа у тебя «А плюс Б помножить на коэффициент неизвестной бета», а у меня всякая чушь – раскидываю магические зерна, чтобы разузнать вражеские секреты.
Я говорил, а ты качала головой.
– Тогда что... в чем дело?
– Ни в чем, – затухающим голосом сказала ты, по-прежнему глядя на меня.
Я решил возобновить разговор, но потерял нить.
– На чем я остановился?
– Про магические зерна? – Голос валиумный, издалека.
– Нет... до того.
– Не помню. А! Про цветовые кольца?
– Да, точно.
Мне уже не хотелось ни в чем тебя убеждать. Плохо, что я так в себе неуверен. Я давным-давно обнаружил корневую причину – жестокий родитель, – но часто забывал ее талант подрывать и обесценивать. Вот, скажем, цветовые кольца. Разумеется, я гнал пургу, но она все-таки характерна для моего мировоззрения, для интеллектуального аппарата, который я поспешно ваял из полупонятного, компенсируя недостаток формального образования, – трепливый дикарь, коему срочно требуется сойти за цивилизованного. И тем не менее я выставил все пародией, причудой, ибо подозревал, что всякое слово мое и поступок есть подлог. Любое достижение – шутка, сыгранная с реальностью. Ты же, напротив, считала, что каждое слово твое и поступок – хотя бы попытка правдивости. Не в том дело, что ты не врала. Но ты так неколебимо верила в свою природную честность, что едва дело доходило до серых зон, до ситуаций, когда ни за что не поймешь, правда ли движет тобою или нет, – в таких случаях ты предпочитала верить, что твои суждения правде соразмерны. Достойный способ жить, – я завидовал тебе, хотя мне это твое качество причиняло немало боли.
Я снова спросил, что тебя тревожит. Ты положила мне на щеку ладонь и сказала:
– Про тебя – ничего плохого... честно. – Твои глаза остудили меня, и печально, тихо, так, что даже я не мог не поверить вовсе, ты прибавила: – По-моему, ты удивительный.
На второй вечер в «ПриюТуре» мы сидели рядышком на кровати с лэптопами. Вероятно, изображали нормальность. Играли в домик, притворялись, будто живем жизнью, в какую должны перерасти наши отношения. Ты писала заметки для доклада о ядерной политике. Я увлекся было статьей, но потом заскучал и перешел к собственным записям, среди которых была и такая:
Всякий раз, лежа подле тебя, я думаю о детях, что натягивают одеяло на голову, строят теплый тайник, где чересчур возятся, где на крошечное пространство слишком много рук и ног. То есть – пока не приспособимся. С этой минуты пространство, которое обнимает нас, сразу бесконечно мало и бесконечно велико – плотная ширь, где мы сплелись, точно любовники в космическом яйце.
– Это не твоя статья, – сказала ты, заглядывая в мой экран.
Ты потянула на себя мой лэптоп, я не отпускал.
– Дай посмотреть! – Я отказался, а ты, разжав руки, заявила: – Если собираешься писать про нас, ты должен дать мне почитать.
Я показал на твой лэптоп:
– Предлагаю обмен.
Ты подумала.
– Хорошо.
На экране оказалось короткое стихотворение – называлось «Об эрекциях».
Когда тебе десять, они – мифические звери,
в их героизм трудно поверить.
Когда шестнадцать, они миловидны,
хотя уже небезобидны.
Когда тебе двадцать, они грозны,
к тридцати – уже умерщвлены.
Но я тебя нашла и лишь тогда поняла,
что они не лучше и не хуже того, к кому прикреплены.
Я удивился: привык, что из нас двоих поэт – я. Странно, когда тебя воспевают. Приятно.
– Нравится? – спросила ты.
– Ага. – Я перечитал. – Мне никто раньше стихов не писал.
– Если б я умела, написала бы тебе настоящее стихотворение.
Чем дольше я изучал слова, тем больше трогало меня их своеобразие. Особенно третья строфа – она суммировала твои подходы к браку, который так тебя измучил и который ты не могла оставить. И каждая строчка вдохновлена мужчиной, ради которого ты этот брак не оставишь.
– Оно настоящее, – сказал я. Ты явно обрадовалась.
Я перечел в третий раз. Логика стиха неоспорима. Не вполне искусство, скорее – краткое свидетельство, и меня подмывало выставить его уликой: пусть грустная его подлинность докажет тебе, что каждое слово в нем резонирует с огромной правдой.
– Ты это сегодня написала? – спросил я. Ты читала с экрана моего лэптопа.
– Угу. Хотела тебе по электронной почте кинуть.
– У тебя нет моего адреса.
– Есть. Я даже знаю, где ты живешь.
– Это вряд ли. Я только переехал.
– Одиннадцатая Западная улица, пятьсот шестьдесят пять. Квартира два.
– Как ты нашла?
– Интернет. И твой сотовый тоже знаю. – Ты сложила руки на животе и смерила меня взглядом – я бы сказал, самодовольным. – Я подумывала выйти на связь.
Я переварил это и спросил:
– Выйти на связь – и сделать что?
Миг – и мы оба расхохотались. Мы смеялись долго, и смех рассеял – хотя бы временно – все напряжение, что еще плескалось в нас.
– Видишь, как это работает, – сказал я. – Ты о чем-то думаешь, мир это выдает. Ты у руля.
– В данный момент, – сказала ты, – наверное, так оно и есть.
Мы вернулись к лэптопам, и через некоторое время ты с наигранной суровостью вопросила:
– Это еще о чем? «Вязкий, точно густой сироп на дне банки с персиками».
Я ухмыльнулся.
– Это я, что ли, «банка с персиками»?
– Бывает.
– Я считаю, метафору надо переработать. – Полуулыбка. – Может, стоит пересмотреть ощущение.
– Так вот в чем все дело? – Я поцеловал тебя в шею, в плечо. – Зачем такие сложности? Покажи – и все.
Ты показала.
– Я иду, – сказал я. – Пересматриваю.
На сей раз ты пахла горячее, на вкус – более терпкая, и я слегка обезумел, точно пес, пожирающий любимое лакомство. Я жестко лизал тебя – этого ты и хотела. Ни дразнилок, ни предвкушения. Ты хотела, чтобы все случилось сейчас. Бедра твои опустились, живот содрогнулся. Ты пропела горестную песенку наслаждения.
– Как масло киви, – сказал я потом. – Как жидкий шелк.
– Гораздо лучше, – ответила ты.
Мы полежали тихо, целуясь, а потом я сказал:
– Серьезно. Ты зачем думала выйти на связь?
– Я скучала.
– И все?
– Я очень скучала. – Ты чмокнула меня в нос. – Ты, видимо, хочешь знать, что спровоцировало. В моем браке.
– Ага, видимо.
– Ничего. Дома все как всегда.
Доминанта двадцать первого столетия, подумал я. Вполне заменит «дом там, где твое сердце». Я не врубаюсь, хотел сказать я. Через шесть лет ты вдруг по мне соскучилась? Или это со временем накопилось? Как вообще? Но это убило бы настрой.
– Мне понравилось твое стихотворение, – сказал я. Ты скрестила руки на груди, обняла себя. Тебе приятно, хочется спать. Ты сладка, тяжела от соков. Точно банка с персиками.
В тот вечер «У Дэнни» – я поставил на тетраццини с индюшкой, ты разыграла консервативный шефский салат – официантка сообщила нам, что в Пирсолле имеется кинотеатр. Назывался «Пляж». Она не знала, что там идет, хотя предположила, что картина, которую показывали в Майами прошлым летом. Затем принесла мне ужин – оказалось, бледные обрубки какой-то дохлятины, залитые рыжим соусом. Ты ухмыльнулась из-за салатного бастиона. Я попробовал индюшку. Рыжий соус – липкий и безвкусный, точно топленый пластик. Я оставил в желудке место попкорну.
«Пляж» – напоминающее бандероль строение из белой штукатурки с разукрашенным козырьком; стены проштампованы афишами: рекламы госпел-концерта, цирка и кандидата в местный школьный совет. В вестибюле – поблекшее псевдовикторианство; я сразу вообразил мужчин в шляпах и барышень в набивных платьях до лодыжек, как они курят сигареты и смотрят на Богарта и Эдварда Дж. Робинсона в «Ки-Ларго»[9]9
«Ки-Ларго» (1948) – драма американского кинорежиссера Джона Хьюстона. Хамфри Богарт (1899-1957) играет ветерана Второй мировой войны Фрэнка Макклауда, вступающего в единоборство с бандитом Джонни Рокко, которого играет Эдвард Дж. Робинсон (1893-1973).
[Закрыть]. В тот вечер шла картина, о которой мы оба не слыхали, – фильм под названием «Класс», оказавшийся римейком «Восхитительного Крайтона»[10]10
«Восхитительный Крайтон» (1902) – пьеса британского писателя и драматурга Джеймса Мэтью Барри (1860-1937): британский аристократ лорд Лоум с семьей и консервативным дворецким Крайтоном оказывается на необитаемом острове. Пьеса не раз экранизировалась; впервые – в 1918 г. (режиссер Дж. Б. Сэмюэлсон).
[Закрыть] Дж. М. Барри с Брюсом Уиллисом в главной роли. На постере в блямбе значилось: «“Остров Гиллигана” с мозгами»[11]11
«Остров Гиллигана» (1964-1967) – американский комедийный телесериал: семь человек, отправившихся на трехчасовую морскую прогулку, оказываются на необитаемом острове и на протяжении 98 эпизодов пытаются оттуда выбраться.
[Закрыть]. Видимо, в Пирсолле не нашлось поклонников ни Гиллигана, ни британского фарса: кроме нас в зале сидели всего пять любителей кино. Мы устроились ближе к заднему ряду и держались за руки. Сначала прокрутили трейлеры. Самый замечательный – научно-фантастический фильм «Обитатель»: Дольф Лундгрен[12]12
Дольф Лундгрен (р. 1957) – шведский (sic!) киноактер.
[Закрыть] в роли пришельца и Тиа Каррере[13]13
Тиа Каррере (р. 1967) – американская киноактриса, уроженка Гавайских островов.
[Закрыть] – отважный биолог, которая его любит (выдающийся антиксенофобский поступок с ее стороны, ибо Дольф обладает отвратительным свойством принимать все более омерзительные формы).
За весь наш роман я лишь однажды смотрел с тобой кино – «Мою блестящую карьеру»[14]14
«Моя блестящая карьера» (1978) – мелодрама австралийского кинорежиссера Джиллиан Армстронг; Джуди Дэвис играет в ней девушку из австралийского захолустья конца XIX – начала XX в., желающую стать пианисткой; Сэм Нилл – ее жених, которому она отказывает ради карьеры.
[Закрыть] с Сэмом Ниллом и Джуди Дэвис. Очень хороший фильм, но я ему уделил маловато внимания, поскольку безостановочно волновался, уйдешь ли ты от меня. Как ни странно, хотя я считал, что вот-вот потеряю тебя снова, фильм меня порадовал. Может, я научился: выжимай из жизни все радости, где ни найдешь. Может, стал фаталистом. Ты держала мою руку у себя на коленях, затем поднесла ее к губам, поцеловала костяшки и озорно улыбнулась.
«Класс» начался вполне прилично. Уиллис играл Макса Бриковски, необыкновенного мастера на все руки, работающего в имении миллиардера из Силиконовой Долины Ника Бруно (Грег Кинниар[15]15
Грег Кинниар (р. 1963) – американский киноактер.
[Закрыть]). Повсюду снуют знаменитости, щеголяя своими пустозвонными эго. Рок-звезды, артисты, спортсмены, далее везде. Многие смеются над Максом, а тот целыми днями пашет, чинит теннисные тренажеры, косилки и все такое. Ник, однако, хотя по-настоящему и не уважает Макса, использует его как лакмусовую бумажку: с его точки зрения, Макс – олух с развитыми инстинктами, которому в случае чего хватает прямоты попенять Нику, если того заносит. Разнообразные гости-эгоманьяки занимательно общаются, а потом вся тошнотная команда, числом десять, частным самолетом летит отдыхать в Бразилию. Макс – одиннадцатый. Ник частенько берет его с собой в качестве талисмана. Гроза, самолет падает в джунглях на далеком острове, и, когда выясняется, что богатеи выживать не умеют, Макс берет дело в свои руки.
(Я обнял тебя, моя рука болталась, касаясь твоей груди – школьные сантименты, – и ты положила голову мне на плечо.)
Макс доказывает свое превосходство, оборудуя примитивный сортир, разыскивая съедобные коренья, выдумывая капканы и силки, а также изливая безыскусную мудрость, которую богачи в итоге впитывают с трепетом апостолов, внемлющих Слову; завязывается побочная линия сюжета: появляются злобные (в основном для контраста с комедией) местные аборигены. Расцветает роман между Максом и аристократкой Джиллиан (Гвинет Пэлтроу), подружкой Ника. Макса хотят все дамы – звезда-теннисистка (кинодебют Анны Курниковой); рекламирующая купальники фотомодель (Дениз Ричардс); корпоративная адвокатесса (Джульетт Льюис); рок-звезда (Анджелина Джоли). Но одной Джиллиан удается завоевать Максово сердце. Ник – и вообще все мужики – впадают в забавное уныние и негодование, однако все устаканивается, и Джиллиан с Максом наконец впервые целуются. Поцелуй что надо, однако Джиллиан, приличная девушка, отказывает распаленному герою в прочих любезностях.
(В темноте зала мы старательно подражали Максу и Джиллиан. Наш поцелуй длился значительно дольше.)
На остров обрушиваются неприятности в виде халтурных атак коренного населения и зловещего делового конкурента Ника (Оливер Платт[16]16
Оливер Платт (р. 1960) – канадский киноактер и продюсер.
[Закрыть]), который, как выясняется, сам и подстроил авиакатастрофу, повредив миллиардеру самолет. Аборигенам пару раз задают трепку, и они делают вывод, что Макс – властелин, о котором вещал пророк. Потерпевшие мило и комично общаются с племенем – остроумнее всего момент, где Ник изображает детям аборигенов эпизод из «Звездного пути»[17]17
«Звездный путь» – культовая космическая сага; с 1960-х гг. были сняты несколько телесериалов, а также множество кинофильмов.
[Закрыть], разжившись преданными поклонниками.
(Моя рука пробралась вдоль твоего бедра, пальцы перебирали эластичную резинку трусиков. Я слегка застрял, и ты что-то поправила – очень помогло.)
Злодей опускает на острове золотистый вертолет, за вертолетом в должный час следует гидросамолет, изрыгающий отряд наемников, – убийцы в наушниках, с «конскими хвостами», вооруженные автоматами и взрывными устройствами. Макс, во время операции «Буря в пустыне» получивший Серебряную Звезду, разрабатывает план. Потерпевшие и аборигены вместе оснащают остров ловушками. Подручный Ника (Роберт Дауни-младший[18]18
Роберт Дауни-младший (р. 1965) – американский киноактер.
[Закрыть]) попадает в плен и подвергается допросу – плохие парни накачивают Роберта наркотиками, дабы сломить волю, но Роберт перебирает и отвечать не в состоянии. Джиллиан нервничает. Макс ее утешает. Оба уверены, что конец близок, и отдаются друг другу, точно выдры в сезон спаривания.
(Тяжелый петтинг себя исчерпал. Ты скользнула вперед, дав волю моим пальцам. Вжалась ртом мне в плечо, дабы заглушить вскрик, и хотя я сомневался, что такое возможно, судя по всему, если так пойдет и дальше, обычно сдержанная д-р Кей Россман скоро будет на хорошем счету у других членов клуба «Третий ряд сзади».)
Наемники валятся в ямы, ловятся в сети, чуть не тонут в реке, где внезапно исчезает плотина, да еще над ними измываются паукообразные обезьяны. Потерпевшие славно бьются, Ник отвоевывает уважение приятелей и любовь мисс Джоли: ведет друзей в атаку и берет в плен зловредного конкурента. Почти все счастливы. По радиопередатчику плохого парня вызвана подмога. Ник обещает аборигенам медикаменты и спутниковую тарелку. Все возмужали. Но Макс понимает, что грядет. Они вернутся к цивилизации, и ему снова барахтаться на дне. Он бродит один, напоследок оглядывает свое царство. Джиллиан не видать.
(Ты укусила меня в плечо, раздраженно заурчала. Плотно сдвинула бедра – по-моему, хотела меня остановить. Поздно. Спазм, и ты рванулась на мои пальцы, полуобернувшись ко мне, спрятав лицо у меня на груди, тайком сходя с ума.)
Проходит месяц, в имении все по-старому. Макс работает... но его увольняют. Из-за последних событий Нику тяжело выносить Максово присутствие. Ник предлагает Максу заняться бизнесом, но Макс подумывает двигаться дальше. Джиллиан опять с Ником – во всяком случае, формально. Ей не очень-то приятно, однако она стремится во всем разобраться. Остальным потерпевшим с Максом неловко. Они его сторонятся.
(Ты покосилась на меня страдальчески, и я различил некие горькие параллели между собственной жизнью и Максовой.)
В последний вечер Макс собирает вещи, и тут в дверях возникает Джиллиан. Они беседуют, поначалу напряженно. Бросаются упреками. Но затем наступает прорыв, Джиллиан признается себе, что любит Макса и любовь – ответ на все человеческие вопросы. Они захватывающе целуются. Входит Ник и кучка других потерпевших. Ник видит поцелуй, грозит упечь Макса за решетку, и вся сцена превращается в спектакль с попреками и битьем себя в грудь, пока храбрая маленькая Джиллиан не влезает в кадр и не произносит монолог, призванный завоевать сердца членов Академии. Она заявляет, что Нику и его блестящим дружкам должно быть стыдно! Они всем обязаны Максу (она топает хорошенькой ножкой)! Всем! Затем – слезливый обзор несправедливости классовой системы, без сомнения написанный бывшим левым, писакой-алкашом, который печатал текст и рыдал в голос. Нику и впрямь стыдно. Как и всем прочим. Они принимают Макса как равного, клянутся обеспечить его будущее. Он станет богачом, как все они! Но богатство или не богатство, понимаешь, что деньги Макса не изменят – он чересчур реален. Что касается Джиллиан, то ей ужасно жаль, но ведь Ник понимает, правда? Она должна послушаться веления сердца, уйти к Максу. Ник терзается, однако и он возмужал, так что понимает. Мисс Джоли в восторге скачет вокруг него, смягчая удар. Групповое объятие, Джиллиан слюняво целует Макса. Музыка. Изображение бледнеет. Титры.
Только в Голливуде.
У выхода из кинотеатра – трогательным памятником захолустной любезности – стоял тощий лысеющий директор средних лет и каждому из пяти своих клиентов твердил:
– Спокойной ночи. Надеюсь, вам понравилось.
– Надо было ему сказать, какое я получила удовлетворение, – заметила ты, когда мы переходили улицу, узкую и обездвиженную, обрамленную темными витринами, отражавшими лишь друг друга.
– Ты так шумела – я думаю, он понял.
– Я была весьма благоразумна.
Держась за руки, мы молча прошагали почти квартал, а потом ты спросила:
– Как думаешь, Джиллиан надо было к Максу уходить?
Я замялся.
– Вряд ли имеет смысл спрашивать меня.
Ты озадачилась; потом до тебя дошло.
– Я не про нас говорю, – раздраженно сказала ты. – Я про двух киношных героев.
– Угу. Сходства совсем не уловила?
– Ты как-то мало похож на человека, ремонтирующего железки.
– Я имею в виду ситуацию. Треугольник. Герои... типажи.
– Пожалуй, незначительное сходство есть.
– Если тебя не устраивает «Класс», – сказал я, – пошли, найдем видеопрокат и возьмем «Касабланку»[19]19
«Касабланка» (1942) – классический голливудский кинофильм с Хамфри Богартом, Ингрид Бергман и Полом Хенрейдом в главных ролях. Клод Рен (1889-1967), британский характерный киноактер, сыграл французского префекта полиции, друга персонажа Богарта.
[Закрыть]. Любимое кино. Ты с мистером Нобелевская Премия Мира летишь спасать планету. Я ухожу в туман с галльским петушком-копом.
Ты подавила улыбку; не готова меня простить. После паузы спросила:
– А Клод Рен разве гей?
– Господи, откуда мне знать?
– Не хочу ссориться, – холодно сказала ты.
– Меня устраивает.
Ты заговорила снова только в конце квартала:
– Я же не хочу возвращаться.
– Разумеется хочешь. Но подчас тебе хочется не хотеть.
– Это еще не все, – обиженно ответила ты.
– Ну ладно. Под два часа.
Ты остановилась у обочины.
– Я каждый день думаю уйти, – сказала ты. – Планирую. Но только хочу сделать последний шаг – и ни в какую. Не могу сделать ему больно.
Эту песню я уже слыхал – «Не Могу Сделать Ему Больно». Первые пять лет нашего романа она крутилась в тяжелой ротации. Мелодия ничего – стихи отстойные. А вот каждый-день-думаю-уйти – это что-то новенькое.
– Что ты хочешь услышать? – спросил я. – Мои аргументы? Закончились аргументы. Я шесть лет назад все вывалил.
– Не хочу аргументов. Хочу, чтоб ты понял!
Подошла молодая негритянская пара, и ты умолкла. Они шли обнявшись, девчонкина голова лежала у парня на плече. Девчонка – в спортивной куртке университета Майами, размеров на десять больше, чем нужно. Проходя, парень бросил нам тихое «привет», а девчонка скользнула взглядом и мило улыбнулась. От безмятежности их союза рассеялось негодование, уже накрывавшее нас, и мне захотелось невинности и простоты.
– Наверное, думаешь, у одного тебя так. – Ты чуть не плакала. – Одному тебе трудно. Тебя оставить... как будто меня на кусочки разрывает.
Я хотел возразить, что ты сама и разрываешь, но не мог рта раскрыть.
– Я не знала, смогу ли жить. Моррис меня касался, а мне хотелось блевать. Теперь полегче, но... Я больше в этом мире без тебя не могу. Я не знаю, что делать.
Столько призывов сражались за мое внимание – все они друг друга обнулили. Я был пуст, уничтожен. Капли дождя испещряли тротуар, метили мне кожу онемелыми точками.
Ты обхватила меня за шею, прижалась лбом. Все в тебе стало ясно и безошибочно.
– Я люблю тебя, – шепнула ты.
В груди запылало, в голове – будто горячий дым, закипела свежая боль, и я едва мог говорить.
– Знаю, – сказал я.
Наутро мы купили фруктов, пирожных и кофе и съели на скамейке перед аркадой «Земля радости». Из туманной гряды спотыкаясь полз слабенький прибой. Красно-бурые кучи водорослей усеивали пляж, точно тела утопленников под изодранными саванами. Чайки причитали и взмывали в небеса, пеликаны подскакивали на волнах, птицы-перевозчики четкими трехпалыми следами помечали границу прилива. Доктрина природной гармонии получала удар под дых, если учесть бродягу, спавшего неподалеку от волнолома. На первый взгляд – тоже куча водорослей, но потом я заметил, что на нем длинное бурое пальто или плащ и на рукаве – скопище пестрых бумажек, вроде офисных липучек.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?