Читать книгу "Алмазный венец Марины Мнишек"

– Ань, а что это? – спросил он. – Откуда это у нас?

– Это моя железяка! – спохватилась Люба. – Отдай, дядя Костя!

– А где ты ее взяла? – рассеянно произнес дядя Костя, осторожно пробуя расколотый большой камень на остроту, потом зачем-то постучал камнем по столу и опять провел по нему пальцем.

– Нашла. – Люба смутилась: сейчас начнут расспрашивать и выяснится, что она, не спросясь взрослых, ходила с Лариской на Посадский луг… Дяди Кости-то она не боится, но бабушка за такое непослушание по головке не погладит.

– Возле дома тут недалеко нашла, – забормотала девочка. Врать она не любит. Но иногда приходится. Неужели дальше расспрашивать начнут? Вряд ли можно поверить, что на улице возле дома такая необычная железка валялась.

Но у дяди Кости свой ход мысли.

– Ишь ты, <…> – задумчиво говорит он. Он произносит непечатное слово, в таких случаях бабушка обычно его резко обрывает – тем более, при внучке. Но сейчас дядя Костя довольно сильно пьян, а с пьяного какой спрос? И бабушка философски-мудро пропускает ругательство мимо ушей.

– Ишь ты – повторяет пьяный мужчина. – Что за камень такой? Крепкий <…> (он опять ругается). Похож даже на алмаз. Можно попробовать из него стеклорез сделать.

Про стеклорез Люба уже слышала. Не так давно бабушка с дядей Костей спорили насчет стеклореза. Этот инструмент дядя Костя очень хотел иметь в хозяйстве. Как любой хороший мастер он любил хорошие инструменты, стеклорез плохенький у него был, но он мечтал купить самый лучший. В магазине они продавались не всегда, но однажды появились, и дядя Костя заспешил. Когда он назвал стоимость, бабушка ахнула и категорически отказала. И вот теперь ради стеклореза он покушается на Любину железяку!

– Нет! – воскликнула девочка. – Нет, дядя Костя! Это я ее нашла! – и осеклась: сейчас спросят где же это железяки с крепкими камушками у них на улице валяются.

Но никто не спросил: дядя Костя гнул свою линию (мол, отдай, москвичка, для тебя игра, а тут серьезная вещь будет), а мудрая бабушка размышляла, как этот спор разрешить, никого не обидев.

– Хватит тебе, черт сивый, ребенка расстраивать – сказала она наконец. – На что тебе железка, из нее и не выйдет ничего путного. Алмаз нашел! Который на дороге валяется. Давай, может, впрямь купим тебе нормальный инструмент в магазине. Раз он так нужен, говоришь.

– Да их уже нет сейчас в магазине – таких, какой я хотел! – оживился дядя Костя. И забормотал с пьяной обидой. – Когда был, не купили, говорил же тогда…

– Ну, к зиме поближе опять появятся, кому он зимой нужен, тогда и купим. У тебя ж есть пока! А хороший купим, как появится… Чего ты будешь с ерундой этой возиться? Поглядывай – когда увидишь в магазине, сразу скажи. Купим! А ты, внученька, не плачь: я тебя в обиду не дам. Даже и не думай – ничего он у тебя не отнимет, я не позволю никогда.

Тогда дядя Костя все же положил железяку к своим инструментам на чердак (бабушка не стала с пьяным спорить), но Люба уже не боялась: бабушкино слово самое твердое. Даже тверже алмаза. Если она сказала, что не отдаст, так не отдаст. Пусть пока полежит железяка с инструментами на чердаке, там сохраннее. После происшествия со Шпэком не хотелось ее на улице показывать. А через пару недель Люба пошла в школу и про железку почти забыла. У бабушки она теперь бывала только по воскресеньям.

И вот теперь, через месяц с небольшим, дядя Костя уходил. В это воскресное утро он сообщил бабушке, что нашел себе другую женщину. Весной она купила на этой улице дом, жаловалась, что печка плохая, и ей посоветовали нанять дядю Костю – новую печь класть. Почти все нынешнее лето он туда ходил, к этой хозяйке, работал. Она была много моложе бабушки: ее сын Леха, по прозвищу Карасик, дошкольник еще. По улице поползли слухи, но бабушка к слухам никогда не прислушивалась, это было ниже ее достоинства, а Люба ничего не понимала. О своем уходе бабушкин муж сообщил только сегодня, воскресным утром, чтобы сразу и оставить дом, но вот, значит, инструменты потихоньку переносил раньше – то-то бабушка и возмущена. Выходит, он думал, что она может ему инструменты не отдать, удерживать будет?! Да есть ли у него ум?!

– А железка? – спрашивает Люба дрожащим голосом. – может, мою железку тоже унес?

Бабушка не сразу понимает о чем речь, почему разволновалась внучка, а дядя Костя смущенно мычит:

– Зачем тебе ржавая железка, москвичка? Я думал, она тебе не нужна, так забрал…

Бабушка сдвигает брови, говорит негромко, но четко.

– Чтоб немедленно вернул ребенку его игрушку! А сам иди на четыре стороны. Проверь хорошо, чтоб ничего своего не забыл.

В тот же день Леха принес Любе железяку.

– На, дядя Костя велел тебе передать. Он случайно взял.

– Вот и ладно! – в запальчивости ответила Люба, разглядывая возвращенную железяку. – И не нужен нам ваш дядя Костя.

– Да кому он нужен?! – примирительно пожал плечами Карасик. И сплюнул.

Железку с камушками Люба отнесла опять на чердак и спрятала в тот самый ящик, где еще недавно лежали многочисленные инструменты мастера, а теперь болтались на дне какие-то поломанные ножницы, отвертка, да старый бабушкин молоток.

1606-1608. Мнишки в Ярославле, самозванцы гуляют по стране.

После убийства Расстриги в Москве еще несколько дней не утихали сражения между польской свадебной свитой и московскими людьми. Полякам припомнили их высокомерно-презрительное поведение, их безнаказанные преступления на улицах Москвы. «Царь Дмитрий Иоаннович» воспринимался восставшими как наглый расстрига-самозванец, готовый ради собственной власти отдать полякам русские земли и поменять веру. Теперь не только московский люд звал его «ростригой», но и в официальных московских бумагах так называли. Однако единства по-прежнему не было. Для очень многих самозванец стал несправедливо убиенным потомком Иоанна Грозного, коронованным царем Димитрием. Повтор убийства придавал мифу о неправедно убиенном еще больший драматизм. «Бог спасет его и в этот раз!» – мечтали поверившие самозванцу люди. Большие потрясения одолевали и мучали страну.