Читать книгу "Из ледяного плена"

Глава третья

За минувшую ночь Савелий Игнатьевич Волков, бывший оперный певец, ныне преподающий в консерватории искусство оперного пения, дома так и не объявился. С учетом обстоятельств смерти его родственника Самойлова исчезновение приобретало нехороший оттенок.

– Вы же просто обязаны что-то предпринять, – с пылким укором в голосе настаивала по телефону майора Зубова Велимира Борисова.

Она сама ему позвонила как раз в тот момент, когда он совсем измучился от борьбы со стремлением набрать ее телефонный номер. Спрашивается, и зачем она ему понадобилась? Хотя понятно зачем – никакого законного повода снова очутиться в квартире Волкова и все там хорошенько осмотреть у правоохранительных органов на данный момент нет, а сделать это надо. Велимира Борисова была ключом, открывающим туда дверь, причем в прямом смысле этого слова.

Они договорились встретиться в переулке Бойцова в полдень, и все оставшееся время Алексей усилием воли заставлял себя сосредоточиться на других служебных задачах, которых немало накопилось. Первым делом после утренней летучки и разговора с Борисовой он позвонил полковнику Дорошину. Виктор Николаевич к сообщению об убийстве настоящего владельца «Малевича» и исчезновению человека, подавшего заявление о его продаже, отнесся со всей серьезностью.

– А дело-то квелое, Леша, – сказал он, выслушав краткий, но четкий доклад Зубова. – Вот недаром мне вся эта история сразу не понравилась. От нее за тысячу километров разило тухлятиной, так и оказалось.

– Но вы же своему клиенту не рекомендовали ввязываться в покупку, – рассудительно заметил Зубов, – так что к вам все случившееся отношения не имеет.

– Да, я свою работу выполнил, так что клиент должен быть мне благодарен. – Дорошин усмехнулся в трубке. – Вот только тебя я, получается, во все это, пусть и ненароком, но втянул. Прости, друг.

– Да я, наоборот, вам только благодарен. – Зубов тоже усмехнулся. – На труп Самойлова я бы выехал по-любому, и, если бы не вы, мы бы еще долго определяли, кто это такой. Он же у нас проходил как неизвестный. При нем ни документов не было, ни других опознавательных знаков. А так мы сразу и опознание провели, и целую кучу потенциальных подозреваемых получили. Осталось только со всеми ними разобраться.

– А эта девушка, которую ты встретил в квартире Волкова, не может быть причастна?

– Теоретически может, – признался Зубов, которому почему-то ужас как не нравилось подобное допущение. – То есть убийцей Самойлова она как раз точно не является, ростом не вышла, да и физической кондицией тоже. А вот движущей силой этого преступления – вполне. В конце концов, киллера можно и нанять.

– Что, говоришь, пропало из квартиры?

– Пока совершенно точно можно сказать, что из комнаты в коммуналке, где жил Самойлов, исчезла работа кисти некоего Бориса Григорьева. Знаете такого?

– А как же, – бойко доложился Дорошин. – Григорьев Борис Дмитриевич, русский художник, родившийся в 1886 году в Москве. Мать его, Клара фон Линденберг, была шведкой, родившей внебрачного сына от царскосельского мещанина-бухгалтера, служившего управляющим в Рыбинском отделении Волжско-Камского коммерческого банка. Тот поступил по совести, официально усыновил ребенка, когда тому исполнилось четыре, и мальчик воспитывался в семье отца. Учился сначала в Центральном Строгановском художественно-промышленном училище, а потом в петербургской Академии художеств, где, правда, был вольнослушателем.

– Вы просто ходячая энциклопедия, – восхитился Зубов, причем искренне.

– Работа обязывает, – коротко ответил Дорошин, не используя ложную скромность.

Полковник хорошо знал себе цену. На его счету было немало найденных произведений искусства, похищенных из государственных и частных коллекций, а также обезвреженных преступников, промышлявших кражами из храмов и музеев. Зубов знал, что в ходе одного из таких расследований полковник Дорошин нашел себе жену, разумеется искусствоведа[2]2
  Читайте об этом в романе Людмилы Мартовой «Вишня во льду».


[Закрыть], а в другом потерял близкого друга, классного эксперта Эдуарда Киреева[3]3
  Читайте об этом в романе Людмилы Мартовой «Уравнение с тремя неизвестными».


[Закрыть].

– Так вот, про Григорьева. После того как он познакомился с семьей матери и погостил в Швеции, он объездил всю Европу, долго жил в столице Франции и даже создал цикл работ на тему парижской жизни. После этого на родине к нему и пришла слава. Ему было близко творчество ван Гога, Сезанна, отчасти Пикассо, но в России он считался одним из самых дорогих и престижных портретистов и сохранил это звание, уже живя и работая за границей. Остались десятки портретов его кисти, на которых можно увидеть весь цвет русской интеллигенции начала двадцатого века: Скрябина, Рахманинова, Шаляпина, Мейерхольда, Рериха, Розанова и даже Горького.

– Горького? Получается, революцию он принял? – спросил Зубов и сконфузился. В биографии любого художника его в первую очередь интересовали какие-то обыденные, человеческие факты, а не то, что относилось непосредственно к искусству. Анна за это всегда над ним смеялась. Черт, опять Анна.

Укол при воспоминании этого имени оказался ощутимым, но не таким болезненным, как обычно.

– Да как тебе сказать? – снова усмехнулся Дорошин. – Конечно, в 1918 году Григорьев вступил в первый профессиональный союз художников и даже участвовал в оформлении Петрограда к первой годовщине Октября, однако уже год спустя тайно с семьей пересек на лодке Финский залив, поселился в Берлине, потом переехал в Париж, а затем в США, много путешествовал по Латинской Америке. В 1927 году купил участок земли в Провансе, поселился на вилле, которую назвал «Бориселла», объединив имена свое и своей жены Эллы, увлекся книжной графикой и скончался в своем доме в 1939 году, будучи всего пятидесяти пяти лет от роду. На местном кладбище и похоронен.

– Сколько могут стоить его работы?

– А ты знаешь, какая именно картина пропала?

– Пока нет. В полдень узнаю. Спрошу у Борисовой. Она наверняка в курсе.

– Ну вот после этого я и назову тебе примерную цену. Разброс очень большой. Карандашные рисунки стоят порядка двухсот тысяч рублей, карандашные портреты – в среднем шесть с половиной тысяч долларов, примерно за ту же цену можно приобрести картины, выполненные гуашью. Но при этом сразу несколько его работ были проданы известными аукционными домами и преодолели планку в миллион долларов.

Зубов присвистнул.

– Да вы что…

– Да, если тебе надо подробнее, то я сейчас «шпаргалку» открою. Украденного Григорьева мне еще искать не приходилось, так что точные цифры я в голове не держу.

– Давайте. В разговоре с Борисовой по-любому пригодится, – решил Алексей и достал свой блокнот, чтобы все записать.

– Так… Вот… Нашел. В 2007 году на аукционе Sotheby’s выставили пятьдесят восемь иллюстраций к произведению Достоевского «Братья Карамазовы». Эстимейт составил 250–350 тысяч долларов, но работы вызвали такой ажиотаж, что в итоге ушли с молотка за полтора миллиона долларов, превысив нижнюю границу эстимейта в шесть раз. Следующий крупный уход состоялся в том же году на торгах Christie’s. Это была картина «Блудница Марселя». Художник создал ее в 1923 году после посещения портов и таверен юга Франции. Эстимейт картины составил 600–800 тысяч фунтов, но она также ушла со значительным превышением, достигнув цены в 1,3 миллиона фунтов стерлингов, что равнялось тогда 2,7 миллиона долларов. Еще дороже ушла картина «Игроки на волынке» на Sotheby’s в 2008 году. Это произведение Григорьева считается настоящим шедевром. Правда, тут она была продана значительно ниже эстимейта. Он составлял 4–6 миллионов долларов, а покупатель расщедрился только на три миллиона двести тысяч.

– Неплохо, – сдержанно одобрил Зубов, которому такие деньги не мерещились даже в самых разнузданных фантазиях.

– Идем дальше. В 2011 году на Christie’s была выставлена картина «Дети», изображающая двух девочек-близнецов. Она ушла с двойным превышением нижней границы эстимейта за 1,3 миллиона долларов. Ну и наконец, ценовой рекорд среди работ Григорьева принадлежит полотну «Пастух с холмов». Это шедевр, который считается одним из лучших образцов цикла «Расея». На торгах Sotheby’s в 2008 году при эстимейте 2,5–3,5 миллиона долларов картина ушла за 3,7 миллиона. И это несмотря на то, что является авторской копией, так как написанный в 1918 году оригинал был утерян. И достаточно большой пласт работ Григорьева находится в ценовом диапазоне от полумиллиона до миллиона долларов. Это, к примеру, «Понт-Авен. Вечер» или «Лики России. К 1923 году». Я удовлетворил твое любопытство?

– Вполне. Мне только осталось непонятным, почему злоумышленник забрал картину Григорьева, какая бы она ни была, но оставил висеть на стене работу Николая Тимкова. Это тоже питерский художник, с ним, по словам Борисовой, Самойлов был знаком лично.

– Да по той простой причине, что картин Тимкова на рынке больше и стоят они меньше. Понимаешь ли, друг мой Леша, сбывать краденые произведения живописи – дело трудное, неблагодарное и опасное. Мало кто из коллекционеров готов выложить значительную сумму за картину с мутным провенансом. И если речь идет о куше в полмиллиона долларов или больше, то есть смысл рисковать, а если о паре сотен тысяч рублей, то смысла нет.

– Понятно одно. Преступник разбирается во всем, что связано с живописью, лучше меня. Надеюсь, зная это, вычислить его будет чуть проще.

– Я бы на твоем месте особо на это не рассчитывал, – хохотнул Дорошин. – В окружении господина Волкова наверняка многие разбираются в живописи лучше тебя. Тем более что это, ты уж меня прости, нетрудно.

Зубов на Дорошина не обиделся. Глупо обижаться на правду. Он в живописи и правда ни ухом ни рылом. Сначала просто негде было научиться, а потом все, что связано с искусством, стало вызывать такую жгучую боль, что Алексей бежал от нее как черт от ладана. Он вдруг понял, что в описании своего отношения к искусству использовал прошедшее время. Да, пожалуй, сейчас боль осталась, но была уже не жгучей, а тянущей, тупой, отдаленной, стихающей.

В жилище Волкова он прибыл во вполне благодушном настроении. В квартире, помимо Велимиры, оказался еще незнакомый мужчина лет сорока с копейками. По едва уловимому, но все-таки отчетливому сходству, Зубов понял, что перед ним отец девушки. Как, она говорила, его зовут? Ах да. Бронислав… Вот только отчество…

– Борисов Бронислав Петрович, – представился мужчина, избавив Зубова от неловкого выяснения. – Папа этой егозы.

– Зубов Алексей Валерьевич. Сопровождаете егозу, чтобы уберечь от неприятностей?

– А вы проницательны. Правда, от всего не убережешь, да с ее характером это и невозможно. Скорее, я тут из-за того, что делегирован моей мамой. Она очень волнуется за своего друга, коим является Савелий Игнатьевич, и обладает железным характером, так что мне пришлось отпроситься с работы, чтобы приехать сюда вместе с Мирой.

Мирой? Ах да, это сокращенная форма имени Велимира, которую, по всей видимости, используют домашние. Зубов тихонько покатал его на языке. Мира. А что? Ему нравится. Кстати, отчество у ее отца очень даже простое, ничего пафосного и изысканного. Ну да, это на детях и внуках балерина с железным характером могла отрываться сколько ей вздумается, а муж ей в свое время достался уже готовый. Велимира, кажется, говорила, что он был известным в Питере детским врачом. Нужно будет посмотреть в интернете. К делу, конечно, не относится, но интересно же.

– Бронислав Петрович, вы имеете представление, куда мог деваться знакомый вашей семьи, господин Волков?

– Дядя Сава? Не имею ни малейшего понятия. Он у нас вообще-то домосед. Из дома магнитом не вытащить. Продукты все на дом заказывает. Раз в неделю ездит в консерваторию, и все. Предпочитает, чтобы гости к нему являлись. Максимум, на что способен, – это доехать до нашей дачи, но и то только летом или на Новый год. Мы его всегда вместе отмечаем. И еще на день рождения моей матушки, конечно.

– На вашей даче можно отметить Новый год? То есть у вас зимняя дача?

– Да. Это, скорее, загородный дом. Мама там живет круглый год с тех пор, как вышла на пенсию. А мы с женой тоже переехали пару лет назад, чтобы не оставлять ее одну. Это в Репино, не так уж далеко. А наша городская квартира осталась в полном распоряжении Велимиры.

– Ты так об этом говоришь, словно хвастаешься, что я невеста с приданым, – сердито сказала девушка.

Сегодня она была одета все в те же широкие джинсы, только свитер оказался другой. Вчера был белый, Алексей запомнил, а сегодня серый, с большой мохнатой кошкой, морда которой возлежала на левой Велимириной груди – признаться, весьма красивой, – а хвост спускался по тоненькой спине, теряясь где-то в районе попки, тоже выпуклой. Фу ты, и куда это его занесло?

– Я просто уточняю, что наша семья, в основной своей массе, живет за городом, но дядя Сава, имея возможность проводить у нас все выходные, пользуется этим правом крайне редко, лишь в очень теплую погоду, а еще по праздникам.

– То есть у вас действительно крайне близкие отношения?

– Да. Его жена Нюточка была лучшей маминой подругой, так что новогодней традиции уже лет тридцать, если не больше. После смерти жены Савелий Игнатьевич остался один. Он не очень общительный человек, много лет Нюточка и наша семья были его единственным окружением. Не считая сестры и племянников. Конечно, у него бывают его ученики, но все-таки в дом допущены далеко не все, а уж о том, чтобы дядя Сава вдруг отправился к кому-нибудь из них, даже говорить не приходится.

– И все же назовите мне имена этих учеников, если вы их знаете.

– Да, конечно. Дядю Саву навещали два его бывших студента. Илюша Корсаков, он сейчас солист Мариинского театра, и Клим Кононов. Он после окончания консерватории пошел в бизнес, а не в музыку. Впрочем, я его понимаю. В звезды выбиваются единицы, а Клим оказался середнячком, так что заработать на безбедную жизнь пением вряд ли смог бы.

– Простите, а вы чем зарабатываете себе на жизнь?

Бронислав Борисов, похоже, удивился подобному вопросу.

– Я – микробиолог, так же как и моя жена. А какое это имеет значение?

– Понятия не имею, – признался Зубов. – Просто сбор информации – первый этап любого расследования. Любой информации, в том числе и той, что, на первый взгляд, не имеет никакого отношения к делу.

– Выясняете, откуда у нашей семьи загородный дом в Репино? – Собеседник понимающе усмехнулся. – Докладываю. Участок в свое время получил мой отец. Он был очень известный врач, можно даже сказать знаменитый. Дом строил тоже он, и по просьбе моей матушки мы его не меняли, только улучшили. Провели отопление, укрепили, все такое. Но наша семья, как вы можете заметить, не бедствует. Я тружусь в крупной фармацевтической компании, зарабатываю очень прилично. А моя жена специализируется на вопросах очистки сточных вод на очень большом нефтеперерабатывающем заводе. Еще вопросы есть?

– Нет, но обязательно будут, – пообещал Зубов.

Вообще-то, Борисов ему нравился. Было видно, что он неплохой мужик, а главное порядочный. Вот только позволяет ли это сразу вычеркнуть его из списка подозреваемых?

– Я уверен, что дядя Сава не может быть причастен к убийству Борика, – продолжал между тем собеседник.

Велимира во время их разговора молчала, споро накрывая чай на кухне. В доме Волкова она ориентировалась легко, прекрасно зная, где что лежит. Видимо, хозяйничала здесь не раз.

– Почему вы в этом так уверены? Савелий Игнатьевич не испытывал нужды в деньгах?

– А при чем тут деньги? – не понял Борисов.

– Да при том, что из комнаты Самойлова пропала весьма дорогая картина художника Григорьева. Вы, кстати, знаете, как она называлась?

– Я знаю, – подала наконец голос Велимира. – Папа плохо разбирается в живописи. Его эта сторона жизни никогда не интересовала.

– Просто я никогда столько не зарабатывал, чтобы начать разбираться в живописи, – заметил ее отец. – А чисто умозрительно мне это неинтересно. Я у Борика дома никогда не был, так что понятия не имею, что именно у него развешано по стенам.

– А вы, получается, были? – Зубов повернулся к Велимире всем корпусом.

– Была, – легко согласилась девушка. – Еще при жизни Нюточки. Сопровождала ее к дяде Борику. Когда тот уходил в свои знаменитые запои, Нюточка носила ему еду и вызывала нарколога. Когда она уже болела, но еще выходила из дома, я подвозила ее, чтобы она не таскала тяжелые сумки. А картина Григорьева, висящая на стене, называлась «Мальчик в костюме матроса». Дядя Борик купил ее незадолго до того, как его дела покатились под гору. Это дорогая работа.

«Мальчик в костюме матроса». Этого названия Алексей от Дорошина не слышал. Что ж, Виктору Николаевичу всегда можно позвонить, и он уточнит стоимость картины.

– Насколько дорогая? – все-таки спросил Зубов у Велимиры.

– Я точно не знаю, я ж ее не оценивала. Но не менее полумиллиона долларов.

– То есть примерно столько же, во сколько ваш Борик оценил своего лже-Малевича. Интересно, почему он решил продать не Григорьева, а именно его.

– Понятия не имею. О том, что «Малевич» выставлен на «Авито», мне сказал дядя Сава, когда я увидела картину у него в кабинете. Ну и про проблемы Иринки, которой дядя Борик решил помочь, тоже. Алексей, вы найдете дядю Саву? Я согласна с папой. Он не может быть убийцей, и мне кажется, что с ним произошла беда.

– Рано или поздно найду, – кивнул Зубов. – Но поймите меня правильно. В первую очередь я расследую уже случившееся убийство. И в рамках этого расследования мне нужно осмотреть эту квартиру. Вот только постановления у меня нет. Савелий Игнатьевич пока никак не проходит по делу.

– Осматривайте, – развел руки Борисов. – Делайте все, что считаете нужным. Под мою ответственность. Дяде Саве я потом все объясню. Да и уверен, что он не будет против. Борик – единственный человек, который напоминает ему о Нюточке. Вся остальная родня – это его собственные сестра и племянники.

Воспользовавшись любезным предложением, Алексей быстро, хотя и тщательно осмотрел квартиру. Любопытная Велимира ходила за ним по пятам, и он ей не препятствовал, потому что никаких процессуальных причин находиться здесь не имел. Он хорошо знал, что ищет, но все его поиски не увенчались успехом. Выставленных на продажу бриллиантов и изумруда в квартире Савелия Волкова не нашлось.

– Кстати, о племянниках. – Закончив осмотр, Алексей вернулся к предыдущему разговору. – Я бы хотел с ними познакомиться, так сказать, негласно. Конечно, их всех вызовут на допрос к следователю, как пусть и дальних, но все-таки родственников потерпевшего Самойлова. Но в кабинете у следователя люди ведут себя совсем иначе, чем в повседневной жизни. Вы понимаете, о чем я?

– Понимаю, – кивнул Борисов. – Давайте сделаем так. В субботу у моей матери день рождения. Мы пригласили всех, потому что давно и прочно дружим. Наши дети выросли вместе. Мирка и Олег, младший сын Татьяны, – вообще одногодки, как и дочь Борика, Иринка. Она, конечно, присутствовала на семейных торжествах, только пока ей не исполнилось шесть, потом мать не пускала, но все же мы иногда общаемся, хотя она и меняет постоянно номер своего телефона.

– Иринку тоже можно позвать, – пожала плечами Велимира. – В конце концов, она потеряла отца, так что ей не помешает дружеская поддержка. А телефон, наверное, есть у Олега.

Уточнять, кто такой Олег, Зубов пока не стал.

– Хорошо, но как вы объясните вашим друзьям мое присутствие в доме? Мне бы не хотелось, чтобы они знали о том, что я работаю в Следственном комитете. Я же сказал, что хотел бы провести негласное расследование, чтобы составить свое мнение о каждом.

Борисов задумался, но его дочь отреагировала моментально, даже не раздумывая.

– Нет ничего проще! – воскликнула она. – Мы скажем, что ты мой друг. Точнее, жених. И тебя пригласили познакомиться со всей семьей. Глупо не воспользоваться таким поводом. Не каждый день все в сборе. Правду будет знать только папа, но он никому не проболтается, даже маме. Папа у нас кремень. Да, пап?

– Я – кремень, – согласился Борисов, внимательно глядя на дочь. У Зубова же от ее предложения просто дыхание перехватило. Надо же, как просто она говорит о таких серьезных вещах. – Но маме все-таки мы скажем, чтобы ее удар не хватил. А вот бабушке не будем. Она принимает благосклонно все твои чудачества и любых твоих женихов.

Так, значит, женихов было много. От подобной мысли у майора Зубова внезапно сильно испортилось настроение. И с чего бы это?

– Хорошо, маме скажем. Она не выдаст, – кивнула Велимира и уставилась на Зубова. Глазищи у нее были совершенно потрясающие. Глубокие, бездонные, серые-серые, как омуты, и совершенно кошачьи. – Ну что, ты согласен?

Она перешла с ним на «ты», видимо считая его согласие само собой разумеющимся и уже вживаясь в роль невесты.

– Согласен, – выдавил из себя Зубов и судорожно сглотнул.

* * *

Наступивший ноябрь ничего не изменил в погодном раскладе. Температура по-прежнему стояла плюсовая, не давая даже намека на приближение зимы и мороз. Зубова это устраивало, снег он не любил. Мама раньше говорила, что он по недоразумению родился в средней полосе России, а не где-нибудь, скажем, на Гавайях или в Сиднее. Снегопады доставляли ему просто физическое мучение. Часа за два до их начала на него набрасывалась головная боль, а от одного только взгляда на белое безмолвие портилось настроение.

Снежную кашу под ногами он ненавидел, хрустящий наст не доставлял ему никакого удовольствия, сосульки не умиляли и не радовали. В детстве по наущению соседских мальчишек он однажды лизнул сосульку на сильном морозе и, разумеется, прилип, а потом содрал кожу с языка и прибежал домой весь в крови и слезах вперемешку. И мама долго жалела его и объясняла, что в подобных ситуациях не надо высвобождаться из ледяного плена силой, следует полить сосульку (или железный прут) горячей водой.

В подобные ситуации Зубов больше никогда не попадал, так что опробовать мамин совет так и не смог. Сейчас снега нет и, похоже, пока не предвидится, за что этой осени Алексей был благодарен. Он ехал в Репино и разглядывал пламенеющие опавшими листьями обочины Приморского шоссе, размышляя, как все-таки красив Питер, причем в любое время года.

Сидящая за рулем машины Велимира посматривала на него искоса, но молчала. Это было странно, потому что он уже знал, что решимости ей не занимать. То ли чувствовала его настрой – ехать в тишине и разглядывать обочину, то ли тоже не хотела говорить. Интересно, роль фальшивой невесты вызывает у нее какие-то неприятные эмоции? Фактически же она сейчас будет обманывать большую компанию, состоящую из родных и друзей семьи. Испытывает ли она хоть какие-то угрызения совести?

Велимира заехала за ним, и он, пока стоял на тротуаре, ожидая ее появления, успел внутренне заледенеть, пытаясь угадать, какая у нее машина. У Анны была маленькая ярко-красная «Тойота Ярис», и Алексей знал, что просто физически не сможет сесть в машину той же марки или цвета. Однако Велимира Борисова ездила на «BMW Х5», машине маскулинной, даже агрессивной, не говоря уже о том, что очень дорогой.

На зубовский взгляд, это была исключительно мужская машина, но, как ни странно, Велимире она шла. По крайней мере, за рулем этого «крокодила» она смотрелась совершенно органично. Вторым потрясением для Зубова стал внешний вид девушки. Куда-то канули не только широченные джинсы, к которым он успел уже привыкнуть, но и собранные в высокий хвост дреды и кольцо в носу.

У сидящей за рулем девушки волосы были распущены. Длинные, блестящие, слегка вьющиеся, они спускались до середины спины, спереди обрамляя скуластое личико милыми завитками. Зубову хотелось протянуть руку и потрогать эти завитки, но он усилием воли не дал себе этого сделать. Еще чего не хватало. Цвет волос был натуральным, русым, и он снова вознес хвалу богам. Русая кудрявая девушка совсем не напоминала Анну с ее гладкой прической цвета воронова крыла.

Он и сам не знал, зачем все время их сравнивает. Никогда Велимире Борисовой не суждено занять в его жизни и сердце то место, которое он так неосмотрительно отдал Анне. Да и никакой другой женщине не суждено.

Одета она была в тонкие черные брючки, красиво облегающие колени. Ничего общего с грубыми джинсами. Верх скрывался под тонкой, практически невесомой дубленкой, и Зубову вдруг нестерпимо захотелось узнать, что прячется под ней. Элегантный свитер? Шелковая блузка? Какой-то необычный пиджак, обязательно авторский?

На шее у нее болтался небрежно намотанный шарф, кажется шелковый. Принт на нем был необычный, напоминающий какую-то картину, только необразованный в плане искусства Зубов никак не мог вспомнить, какую именно.

– Климт. – Велимира правильно оценила его взгляд. – Это авторский принт. У моей мамы есть подруга, ее дочь вручную расписывает шелковые платки, стилизуя их под картины известных художников. Так что это Климт.

Кажется, роспись по шелку называлась «батик». Но для Зубова это не имело никакого значения. В тонких, практически просвечивающих на свету мочках девичьих ушей поблескивали небольшие бриллиантовые капельки. Стильная девушка. И дорогая. Ему, майору Зубову, не по зубам. Тьфу, да что это он опять. Не нужна ему девушка. Ни эта, ни другая. Ни одной девушке в мире он больше никогда не поверит.

– Вы так и не придумали, где может скрываться Савелий Волков? – первым нарушил молчание он, чтобы избавиться от лезущих в голову непрошеных мыслей.

– Я не уверена, что он вообще скрывается. – В голосе Велимиры тут же зазвучала привычная печаль. Она была уверена, что с «дядей Савой» что-то случилось. В отличие от Зубова, который подозревал, что оперный певец имеет самое непосредственное отношение к убийству Бориса Самойлова, отчего и пустился в бега. – Но даже если допустить, что вы правы, то нет, не придумала. Илюша Корсаков в последний раз видел дядю Саву в конце августа. Труппа Мариинки в сентябре гастролировала в Москве, они выступали в «Зарядье», а по возвращении Илюша замотался и больше к дяде Саве так и не выбрался, хотя тот звонил, приглашал.

Она настойчиво называла оперного певца Корсакова Илюшей, и Зубову это категорически не нравилось. Костя Мазаев по его просьбе пробил всех фигурантов этого странного дела, и Алексей знал, что Корсакову тридцать лет и он весьма недурен собой. Достаточно хорош, чтобы составить пару Велимире Борисовой. Да и профессия подходящая, бабушка наверняка одобрит. О том, что пока бабушке предстоит увидеть в качестве жениха его самого, Зубов как-то позабыл.

– А второй ученик? Кононов?

– Клим? Ему я тоже позвонила. Он не был у дяди Савы вообще с середины лета. Мотается в Китай и обратно по своим бизнес-делам. Сейчас модно иметь дела с Китаем, ты в курсе?

Никаких бизнес-дел у майора Зубова не было и быть не могло, хоть с Китаем, хоть с Барбадосом, хоть с Папуа – Новой Гвинеей.

– Велимира Брониславовна, я не спрашивал, когда Корсаков и Кононов видели вашего дядю в последний раз, – немного раздраженно пробурчал он, потому что все, что исходило от этой девицы, его раздражало и странно царапало изнутри, словно в груди поселился маленький шаловливый котенок, то и дело выпускающий острые коготки. – Если этот Клим в отъезде, то это вовсе не означает, что Волков не может отсиживаться в его квартире.

– Означает, – парировала Велимира. – Потому что в его квартире, как ты изволил выразиться, отсиживаются жена Клима и их пятилетняя дочь. А дядя Сава обладает удивительным чувством такта, не позволяющим ему свалиться на голову малознакомым людям даже в самой критической ситуации.

– Хорошо, но наверняка есть еще дача или какая-нибудь вторая квартира. У бизнесменов это запросто.

– Да с чего ему вообще где-то прятаться?! – воскликнула Велимира.

– Да с того, что Самойлов убит, а ни с кем, кроме Волкова, он не общался.

– Погоди, ты что, подозреваешь дядю Саву в том, что это он убил дядю Борика?

До Велимиры наконец дошло, и сделанное открытие так ее ошарашило, что она съехала на обочину, остановила машину, включила аварийку и уставилась на Зубова своими невероятными глазищами. Обычно спокойные, как гладь лесного озера (ох, обманчиво это спокойствие со скрывающимися под ним омутами, затянет – и не успеешь заметить), сейчас они сверкали так, что Зубову казалось, что он слышит раскаты грома.

– Скажем так, я не исключаю такой возможности, потому что ничем иным не могу объяснить его исчезновение.

– А если его тоже убили? – В голосе девушки зазвучали слезы.

– Тогда бы нашлось его тело, – поспешил успокоить ее Зубов.

– Можно подумать, тело нельзя спрятать. Сколько историй, когда расчлененные тела находили в Фонтанке или Неве спустя недели, а то и месяцы после совершения преступлений. А если их еще и в лес вывезти…

Да, современные масс-медиа делали кровавые детали любого преступления доступными широким слоям населения. Всякие ужасы, встречающиеся в прессе, Зубов не одобрял. Знал, как они влияют на простого обывателя. Вот только все эти ужасы не были плодом фантазии недобросовестных журналюг, а происходили на самом деле. А требовательно смотрящая сейчас на него Велимира Борисова не являлась простым обывателем.

– У этого преступника совсем другой почерк, – решил объяснить он. – Даже если предположить, что убили не только Самойлова, но и Волкова, то все равно слишком многое не сходится. Тело Бориса Аркадьевича оставили на самом видном месте, и нашли его спустя всего пару часов после убийства. Его квартиру при этом обокрали, вынеся из нее ценные вещи. Тела Савелия Игнатьевича нигде нет, а на его квартиру никто не посягал. Почерк совсем другой. Велимира Брониславовна, понимаете, о чем я?

– Понимаю, хотя ты меня и не убедил. Кстати, называй меня, пожалуйста, на «ты». И просто Мирой. Иначе наши тебя не поймут. Мы же с тобой собираемся пожениться. Забыл?

Он вздрогнул, словно она приложила к нему оголенный провод с силой тока в пятьдесят миллиампер, не меньше.

– Хорошо. Я постараюсь привыкнуть, – проскрежетал Алексей. – Все время забываю про нашу легенду.

– Это непрофессионально, – тут же не преминула поддеть его Велимира. – А ты же профессионал, милый?

Да уж, ей палец в рот не клади. И об этом нужно помнить, чтобы не попасть в капкан. Женщины умеют их расставлять с таким мастерством, что сразу и не заметишь, а потом уже бывает слишком поздно, и, чтобы вырваться из капкана, приходится отгрызать себе лапу. Хорошо, если при этом удается не истечь кровью. Ему, Зубову, к примеру, не удалось.

– Не скрежещи зубами и не строй из себя обиженку, – провозгласила Велимира и тронула машину с места. – Лучше, пока мы едем, расскажи про допрос Ирины. Он же уже состоялся. Мы ее, конечно, сегодня увидим, но вряд ли она захочет с нами поделиться подробностями, а мне ужасно интересно.