Текст книги "Энни из Зелёных Мансард"

Глава 4. Утро в Зелёных Мансардах

Когда Энни открыла глаза, уже совсем рассвело. Сев на кровати и не понимая сперва спросонья, где находится, она повернулась к окну. За ним медленно плыли по лазурному небу подсвеченные тёплым золотом солнца белые перистые облака. Девочка, как всегда при виде чего-то красивого, преисполнилась радостного восторга, но лишь на миг. Но затем вспомнила: это Зелёные Мансарды, красота которых, увы, не для неё, потому что она не мальчик.

Ясное утро тем не менее никуда не делось, и вишня перед окном была в пышном белом цвету. Энни толкнула вверх оконную раму, которая подалась с таким скрипом и так неохотно, будто её очень долго не поднимали. Зато, плотно засев в пазах, она и вниз не упала, даже подпирать ничем не потребовалось.

Девочка, встав на колени, выглянула навстречу утреннему июньскому пейзажу. Глаза её заблестели.

– Как же красиво, – шёпотом проговорила она. – Разве это не чу́дное место? И пусть я даже здесь не останусь, зато сколько сейчас у меня простора для воображения!

Огромная вишня росла так близко к дому, что ветви её постукивали по стене. Она была сплошь покрыта цветами – даже листвы не было за ними видно. Слева и справа от окна были сады: вишнёвый и яблоневый, – большие и тоже вовсю цветущие. У подножия деревьев ярко зеленела трава, среди которой росли во множестве одуванчики. И сирень перед домом цвела, благоухая лиловыми гроздьями, упоительный аромат которых ветер приносил в комнату.

За садом спускалось по склону к низине изумрудное поле клевера и бежал ручей. Белые берёзы грациозно выглядывали из подлеска, который так и манил отдохнуть среди папоротников и мхов. Вдалеке высился ещё один холм, тёмно-зелёный и перистый от обилия росших на нём елей и пихт, и сквозь прогалину между ними серел фронтон того самого низкого дома, который Энни видела вчера неподалёку от Озера Сияющих Вод.

Слева, за большими амбарами, тянулись по широким пологим склонам поля, и в самом низу их проблёскивала сверкающая синева моря. Энни медленно обводила взглядом прекрасную картину, жадно впитывая её и старясь не упустить ни малейшей детали. В своём сиротстве она повидала немало неприятных мест. А это было настолько прекрасно, насколько ей рисовалось разве что в мечтах.

И она стояла на коленях, отрешённая от всего, кроме захватывающего пейзажа, пока её не заставила вздрогнуть опустившаяся на плечо рука. Это Марилла неслышно для маленькой мечтательницы появилась в комнате.

– Ты должна быть одета, – бросила она сухо, хотя к сухости вовсе не стремилась. Она просто не знала, как говорить с детьми, и от растерянности становилась резкой и раздражённой.

Энни выпрямилась с глубоким вздохом.

– Правда, это совершенно чудесно? – простёрла она руку на прекрасную картину за окном.

– Дерево-то большое, – кивнула на яблоню Марилла. – И цветов на нём вроде много, но плоды выходят всегда никудышные. Маленькие и червивые.

– О, я говорю не только об этом дереве. Оно тоже, конечно, прекрасно, неимоверно прекрасно, а цветёт так, словно для него это самое главное. Но я имею в виду всё остальное. И сад, и ручей, и лес, и вообще целый этот милый мир. Разве вы сами, когда выдаются такие утра, не чувствуете, как вам всё вокруг дорого? Вам тоже кажется, что ручьи удивительно жизнерадостные? Они ведь постоянно смеются. Даже зимой их смех слышен из-подо льда. Я так рада, что возле Зелёных Мансард есть ручей! Вы, наверное, думаете, какая мне разница, если я здесь не останусь, но для меня очень большая разница. Я теперь всегда буду помнить, что в Зелёных Мансардах есть ручей, даже если больше никогда его не увижу. А если бы его не было, меня бы преследовало ощущение, что он должен быть. Сегодня утром я уже не в пучине отчаяния. По утрам у меня такого не бывает. Разве не прекрасно, что существуют утра? Сперва я проснулась и загрустила, но потом представила себе, будто всё-таки вам нужна и мне суждено здесь остаться на веки вечные. Самое худшее, что нельзя представлять всё время. Рано или поздно приходится останавливаться. И тогда становится больно.

– Тебе бы бросить свои фантазии, одеться и вниз сойти, – сказала Марилла, улучив возможность вставить хоть слово. – Завтрак уже готов. Умой лицо и расчеши волосы. Окно оставь открытым. Одеяло откинь в изножье кровати. Постарайся быть умницей.

И Энни продемонстрировала, что, когда надо, вполне умеет быть умницей. Десять минут спустя она уже оказалась внизу, аккуратно одетая, с расчёсанными и заплетёнными в косы волосами, умытым лицом и исполненная приятного ощущения добросовестно выполненных пожеланий Мариллы. Впрочем, не всех. Откинуть одеяло в изножье кровати Энни забыла.

– Сегодня утром жизнь уже не кажется мне столь беспросветной, как прошлой ночью, поэтому я ужасно голодная, – объявила она, усаживаясь на стул, придвинутый для неё к столу Мариллой. – Я так рада, что утро сегодня солнечное, хотя мне любые утра нравятся. Даже дождливые. Вы тоже считаете, что каждое утро по-своему интересно? Проснулся – и совсем ещё не знаешь, каким дальше будет день, есть простор для воображения. Но я рада, что сегодня не идёт дождь. В солнце гораздо легче быть весёлой и справляться с трудностями. А я чувствую, мне сегодня со многим придётся справиться. Когда читаешь книги про разных героев, очень легко преодолевать вместе с ними любые трудности, но, если на самом деле приходится преодолевать, это совсем не так здорово.

– Ради всего святого, попридержи язык, – не выдержала Марилла. – Ты слишком много болтаешь для маленькой девочки.

И Энни принялась придерживать его с такой тщательностью, что Марилла в итоге даже занервничала от её затянувшегося молчания как от чего-то не вполне естественного. Мэттью тоже придерживал язык, но для него это было обычным делом. Словом, завтрак тем утром получился в Зелёных Мансардах до крайности молчаливым.

Энни вскоре впала в рассеянность, ела механически, задумчиво глядя огромными глазами на голубое небо за окном, но, похоже, не видя его. Марилла занервничала ещё сильнее от странного ощущения, будто этот ребёнок, сидящий сейчас у них за столом, одновременно находится как бы не совсем здесь, будто его унесло на крыльях воображения в придуманную далёкую заоблачную страну. Ну и кому нужен здесь подобный ребёнок? Но больше всего Мариллу сбивало с толку, что Мэттью хотел оставить эту девчонку. И вчера хотел, и утром – Марилла это прекрасно чувствовала – не передумал. И дальше со своего не съедет. Такая уж у её брата натура. Вобьёт себе прихоть в голову и цепляется за неё потом с молчаливым, но стойким упорством. И от этого молчания всё засевшее у него внутри приобретает над ним куда больше власти, чем если бы он говорил о своих желаниях и советовался.

После завтрака Энни, выйдя из мечтательного состояния, вызвалась вымыть тарелки.

– А ты умеешь мыть посуду? – осведомилась Марилла.

– Довольно неплохо. А ещё лучше присматриваю за детьми. У меня в этом такой большой опыт! Жаль, у вас нет никого, за кем я могла бы присматривать.

– Ну я как-то не чувствую нужды в детях, за которыми нужно присматривать. Хватит мне и тебя одной. Прямо не знаю, как с тобой дальше быть. Вот уж задачка… Ох, до чего же Мэттью нелепый!

– А я считаю, что он прекрасный, – решительно возразила Энни. – И очень чуткий. И совершенно не возражал, когда я очень-очень много говорила. Ему это даже понравилось. Мне ещё на станции с первого взгляда стало понятно: он родственная душа.

– Да уж, вы оба достаточно странные, если ты это имеешь в виду под родственными душами, – фыркнула Марилла. – Можешь помыть тарелки. Не жалей горячей воды и обязательно вытри их потом как следует. У меня и без этого дел нынче утром достаточно. А во второй половине надо ещё повидаться с миссис Спенсер в Уайт-Сендс. Ты поедешь со мной, там уж всё и решим про тебя. А когда закончишь с посудой, поднимись наверх и убери постель.

С посудой девочка справилась умело и ловко, как отметила про себя Марилла, внимательно следившая за процессом. Несколько хуже вышло с уборкой постели. Энни ещё не научилась как следует взбивать перину, однако и эту задачу в конце концов одолела достаточно сносно, после чего Марилла, стремясь избавиться от её общества, сказала:

– Ну а теперь беги на улицу да развлекайся, пока обедать не позову.

Энни немедленно бросилась к двери. Лицо у неё сияло, глаза светились… однако на пороге она внезапно остановилась, повернулась и снова подошла к столу. Она стояла с таким видом, будто ярко горевшую свечу внезапно загасили колпачком для тушения.

– Теперь-то что стряслось? – удивлённо взглянула на неё Марилла.

– Я не смею выйти, – откликнулась девочка тоном мученицы, решившей отречься от всех земных радостей. – Мне нет смысла любить Зелёные Мансарды, если я не смогу остаться. А ведь я обязательно их полюблю, если выйду и познакомлюсь со всеми этими деревьями, цветами, фруктовым садом и ручьём. Мне и так уже тяжело. Не хочу, чтобы стало ещё тяжелее. Но я так хочу выйти! Всё меня словно зовёт оттуда: «Энни! Энни! Беги к нам скорее! Стань нам подружкой! Поиграй с нами! Ты нам нужна!» Но лучше не стоит. Какой смысл что-то любить, если тебя от этого оторвут? Вот только удержаться ужасно трудно, если оно настолько вам по душе. Правда? Поэтому я так радовалась, когда ещё думала, что стану здесь жить. «Сколько же тут всего прекрасного, и никто у меня теперь этого не отнимет», – тогда казалось мне. Но это был только краткий сон. Он кончился, теперь я уже смирилась со своей долей и выходить не стану. Иначе лишусь смирения. А скажите, пожалуйста, как зовут эту герань на подоконнике?

– Это яблочная пеларгония.

– Ой, я имела в виду не название, а имя. Ну такое, которое вы сами ей выбрали. Разве вы никак её не назвали? Тогда можно я её назову? Назову её… дайте подумать… Бонни очень ей подойдёт. Можно мне называть её Бонни, пока я тут? Ой, позвольте, пожалуйста!

– Вот уж мне всё равно, – пожала плечами Марилла. – Но какой, скажи мне на милость, смысл нарекать пеларгонию?

– О, я люблю, чтобы каждый предмет на свете носил своё собственное имя. Так они больше становятся похожими на людей. Вот вы говорите: пеларгония. Но мы же не знаем, вдруг ей обидно, что её называют просто пеларгонией. Вам бы, наверное, не понравилось, если бы вас называли просто женщиной. Да, я назову её Бонни. А вишнёвое дерево перед окном моей спальни – Снежной Королевой за то, что оно такое белое. Конечно, цветы на нём будут не всегда, но даже когда их нет, очень легко представить себе, что они потом снова появятся, правда?

– В жизни своей не слышала ничего подобного, – пробормотала Марилла, ретируясь в подвал за картошкой. – Правильно Мэттью сказал. Интересная девочка. Я уже чувствую, как против воли всё чаще задумываюсь: «А дальше-то что она скажет?» Похоже, она и меня уже околдовывает. А уж Мэттью полностью околдован. Вон какими глазами смотрел на меня, когда выходил из дома. И кивнул ещё, будто в напоминание о нашем вчерашнем разговоре. Ох, мог бы он, как другие мужчины, толком всё обсуждать, может, я бы тогда с ним поспорила бы и разубедила. Но что поделаешь с человеком, который лишь молча смотрит на тебя?

Когда она вернулась из паломничества в подвал, Энни, подперев подбородок руками и подняв глаза к небу, вновь уже где-то витала. Так Марилла её и оставила до того, как на столе оказался обед. Когда с ним было покончено, она спросила брата:

– Могу я сегодня взять кобылу и коляску?

Мэттью, кивнув, с тоской глянул на Энни.

– Я собираюсь съездить в Уайт-Сендс и уладить это дело, – перехватив его взгляд, продолжала сестра. – Энни возьму с собой. Полагаю, миссис Спенсер организует её немедленное возвращение в Новую Шотландию. Всё к чаю приготовлю тебе перед отъездом, а вернусь к дойке коров.

Мэттью стойко молчал, вызывая в сестре сожаление о напрасно потраченных словах и уверенность, что сильнее мужчин, не желающих поддерживать разговор, раздражают только ведущие себя так же женщины.

Мэттью запряг гнедую в коляску, и Марилла с девочкой отправились в путь. Мужчина открыл ворота и, когда они медленно проезжали мимо него, наконец, словно бы ни к кому конкретно не обращаясь, изрёк:

– Коротышка Джерри Бьюот из Крик наведывался сюда поутру, и я сказал, что возьму его в работники на лето.

На сей раз Марилла оставила его слова без ответа, но так хлестнула ни в чём не повинную лошадь, что толстая гнедая, не привыкшая к подобному обращению, вскачь припустилась по дороге. Марилла издалека обернулась. Брат её, раздражающий брат, стоял, опершись на ворота и уныло глядя им вслед.

Глава 5. История Энни

– Знаете, – доверительно проговорила Энни, – я для себя решила наслаждаться этой поездкой и по опыту знаю, что если решаешь получить от чего-нибудь удовольствие, то это почти всегда удаётся. Только решить надо твёрдо. Пока мы едем, я даже и не подумаю о возвращении в приют, и мне будет казаться, что это просто приятная поездка. Ой, смотрите! Там распустился ранний шиповник! Правда же, он прекрасен? Мне кажется, ему самому очень радостно оттого, что он роза, вы согласны? Правда, было бы здорово, если бы розы могли говорить? Уверена, они рассказали бы столько прекрасного! И розовый цвет – самый очаровательный на свете. Обожаю его, но носить не могу. Людям с рыжими волосами он противопоказан даже в воображении. Вы знали когда-нибудь хоть одну женщину, у которой в детстве были рыжие волосы, а когда она выросла, их цвет изменился?

– Нет, никогда, – последовал неутешительный ответ Мариллы. – И, полагаю, в твоём-то случае этого уж точно не произойдёт.

Энни вздохнула.

– Ну что ж… Ещё одна надежда утрачена. «Моя жизнь – воплощённое кладбище утраченных надежд». Я вычитала эти слова в одной книжке и с тех пор повторяю их, чтобы утешить себя каждый раз, как меня постигает очередное разочарование.

– Не понимаю, как это может тебя утешить, – пожала плечами Марилла.

– Ну, видите ли, это звучит так мило и романтично, и мне начинает казаться, что я – героиня книги. Обожаю всё романтичное. А воплощённое кладбище утраченных надежд – это самое романтичное, что только можно себе представить, не так ли? И я рада, что оно у меня есть. Мы сегодня проедем через Озеро Сияющих Вод?

– Нет, через пруд Барри мы не поедем, если ты его называешь Озером Сияющих Вод. Мы поедем вдоль берега.

– Вдоль берега? Звучит очень заманчиво, – мечтательно выдохнула Энни. – Вот вы сказали: «Дорога вдоль берега», – и у меня в голове тут же возникла картинка. Интересно, эта дорога будет такой же красивой, как я себе представляю? Уайт-Сендс – тоже очень красивое название, но мне оно нравится меньше, чем Авонли. Потому что Авонли звучит почти как музыка. А далеко нам ехать до Уайт-Сендс?

– Пять миль, – внесла ясность Марилла. – И если уж ты так настроена разговаривать, то уж давай-ка осмысленно. Расскажи всё, что о себе знаешь.

– Всё, что о себе знаю? Да об этом знаю нет смысла рассказывать, – взволнованно проговорила Энни. – Гораздо интереснее, если бы вы попросили меня рассказать, что я о себе воображаю.

– Нет, фантазии твои не нужны. Просто придерживайся одних только фактов, – потребовала Марилла. – Начнём с того, где ты родилась и сколько тебе сейчас лет.

– Мне в марте исполнилось одиннадцать, – вздохнула Энни, смиряясь с необходимостью придерживаться одних только фактов. – Родилась я в Болингброке, Новая Шотландия. Отца моего звали Уолтер Ширли. Он был учителем Болингброкской средней школы. А маму мою звали Берта Ширли. Правда, Уолтер и Берта – прекрасные имена? Я так рада, что у моих родителей были по-настоящему прекрасные имена! Воображаете, какой позор, если бы моего отца звали, к примеру, Джедадия?

– Думаю, не имеет значения, как звать человека, лишь бы вёл себя прилично, – сочла своим долгом Марилла напомнить о главенстве добродетели и морали.

– Ну уж не знаю, – задумалась Энни. – Я вообще где-то однажды прочла, что, как розу ни назови, она всё равно будет пахнуть так же сладко, но мне никогда в это не верилось. Не верю, что роза была бы такой же прекрасной, если бы её назвали, к примеру, чертополохом или скунсовой капустой. Отец мой, конечно, был бы хорошим человеком даже с именем Джедадия, но уверена, что оно стало бы для него тяжким крестом. Моя мама была учительницей в той же школе, но, когда они поженились с отцом, конечно, работать уже перестала. Забота о муже – сама по себе большая ответственность. Миссис Томас мне говорила, они походили на пару младенцев и были бедны как церковные мыши и жили в крошечном жёлтом домике. Я никогда его не видела, но тысячи раз себе представляла. Думаю, что под окном гостиной у них росла жимолость, во дворе перед домом – сирень, у ворот – ландыши, а на окнах были муслиновые занавески. Они придают дому особый вид. Я родилась в этом болингброкском домике. Миссис Томас говорит, что никогда не видела более некрасивого ребёнка: жутко худого, «одни глаза». Но мама считала, что я совершенно прекрасна. Полагаю, матери следует верить больше, чем мнению бедной женщины, которая мыла пол у моих родителей, не так ли? Мне приятно, во всяком случае, что мама была мной довольна. Жаль, если бы я принесла ей разочарование. Прожить-то ей, видите ли, оставалось совсем недолго. Она умерла от лихорадки, когда мне было всего три месяца. Мне ужасно от этого грустно. Прожила бы ещё хоть немножко дольше, тогда я помнила бы, как называла её мамой. Мне кажется, очень приятно, когда человеку есть кому сказать: «Мама». Правда? Через три дня после неё умер, тоже от лихорадки, отец. Ну я и осталась совсем сиротой. Люди не знали, что со мной делать. Так миссис Томас мне объяснила. Видите, даже тогда я уже была никому не нужна. Наверное, это моя судьба. И отец, и мама приехали из дальних краёв. Всем было известно, что в живых у них, кроме меня, не осталось ни одного родственника. Но миссис Томас всё-таки пожалела меня и взяла, хотя сама была абсолютно нищей, да ещё с мужем-пьяницей. Я выросла у неё на руках. Вы случайно не знаете, становятся ли люди, которых так воспитали, лучше других? Наверное, да. Иначе почему миссис Томас, стоило мне напроказничать, всегда осуждающе спрашивала, как я могу быть такой плохой девочкой, когда выросла у неё на руках. Мистер и миссис Томас переехали из Болингброка в Мерисвилль, и я там жила с ними до восьми лет. Помогала присматривать за детьми, которых у них было четверо, все младше меня. Надо признаться, присматривать за ними было хлопотно. Потом мистер Томас упал под поезд и погиб, а его мама пригласила миссис Томас с детьми жить к себе, но меня брать не захотела. Миссис Томас терялась в догадках, что со мной делать, но тут с верховьев реки прибыла миссис Хаммонд и сказала, что берёт меня, раз я умею обращаться с детьми. И увезла меня вверх по реке, на лесосеку, где находился её дом. Очень одинокое место. Будь у меня поменьше воображения, я не смогла бы там жить. У мистера Хаммонда там была лесопилка, а миссис Хаммонд растила восьмерых детей, и шестеро из них у неё три раза подряд родились близнецами. Вообще мне младенцы нравятся, но близнецы три раза подряд – это уж слишком: именно так я твёрдо и заявила миссис Хаммонд, когда появилась последняя пара. Сил моих не было их за собой повсюду таскать.

Так я жила больше двух лет. Потом мистер Хаммонд умер, а миссис Хаммонд решила больше не заниматься семьёй, раздала своих детей родственникам и уехала в Штаты. Тут я и попала в Хоуптон, потому что больше никто меня брать не хотел. Да и там сперва не хотели. Приют был и так переполнен. Но им пришлось. Я жила там четыре месяца, до самого появления миссис Спенсер.

И Энни шумно выдохнула, таким образом показав, что её история завершилась. Было видно, что она испытывает облегчение. Ей явно не доставляло удовольствия рассказывать о жизни в мире, где она никому не была нужна.

– А в школу тебе когда-нибудь приходилось ходить? – поинтересовалась Марилла, направляя гнедую к дороге вдоль берега.

– Не особенно много. Ходила чуть-чуть в последний год жизни у миссис Томас. Дом в верховьях реки был так далеко от школы, что зимой я ходить туда не могла, а летом начинались каникулы. Пока жила там, училась только весной и осенью. Ну и когда в приюте жила, тоже в школу ходила. Я неплохо читаю и знаю наизусть много стихов. «Битву при Гогенлиндене»[5]5
  «Битва при Гогенлиндене» – поэма шотландского поэта Томаса Кэмпбелла (1777–1844).


[Закрыть], «Эдинбург после Флоддена»[6]6
  «Эдинбург после Флоддена» – поэма шотландского поэта и писателя Уильяма Эдмондстоуна Эйтуна (1813–1865).


[Закрыть], «Бинген на Рейне»[7]7
  «Бинген на Рейне» – стихотворение английской писательницы Кэролайн Элизабет Сары Нортон (1808–1877).


[Закрыть], бо́льшую часть «Владычицы озера»[8]8
  «Владычица озера» – поэма шотландского писателя и поэта Вальтера Скотта (1771–1832).


[Закрыть] и бо́льшую часть «Времён года» Джеймса Томсона[9]9
  Джеймс Томсон (1700–1748) – шотландский поэт и драматург.


[Закрыть]. Разве вы не обожаете стихи, от которых по спине просто мурашки бегут? В сборнике чтения для пятого класса есть стихи под названием «Падение Польши»[10]10
  «Падение Польши» – стихотворение Томаса Кэмпбелла.


[Закрыть]. Вот это сплошные мурашки. Сама я, конечно, в пятом классе ещё не училась, только в четвёртом, но большие девочки мне одалживали почитать свои учебники.

– А эти женщины, миссис Томас и миссис Хаммонд, были добры к тебе? – покосилась Марилла на Энни.

– Ох… – вдруг запнулась та, и на её выразительном лице отразилось смущение. – Они хотели быть как можно добрее и лучше. Я знаю, что это так. А когда люди хотят быть к вам добры, не очень-то обращаешь внимание, если у них это получается не очень. Знаете, им приходилось о многом беспокоиться. Жизнь очень трудна, если у вас муж-пьяница. И довольно сложна, вероятно, если три раза подряд рожать близнецов. Но я совершенно уверена: они хотели ко мне быть добры.

Больше вопросов не последовало, и Энни могла теперь беспрепятственно упиваться безмолвным восторгом, который испытывала от поездки вдоль берега моря. Марилла, рассеянно правя гнедой, погрузилась в тяжёлые размышления. Она без труда представила себя недосказанное девочкой, и истина ей открылась столь горькая, что сердце внезапно сдавило сочувствие. С самого нежного возраста не знать ни любви, ни ласки, ни сострадания! Лишь тяжкий труд, равнодушие и нищета до сих пор выпадали на её долю. Неудивительно, что Энни так обрадовалась возможности обрести настоящий дом. Но, как ни жаль, придётся отправить её назад. Или всё же пойти навстречу необъяснимой прихоти Мэттью и пусть остаётся? Он так ведь настроен на это, а девочка вроде хорошая, учиться любит, соображает быстро.

Разговорчива, правда, слишком, продолжала размышлять Марилла, но и это можно отладить. В её разговорах ни грубости нет, ни скверных слов. И ведёт себя очень прилично. Видно, её родители были из порядочных.

Дорога вдоль берега была лесистой, дикой, пустынной. Справа вдоль неё густо росли низкие ели, стойко выдерживавшие многолетние атаки ветров с залива. Слева нависали утёсы из красного песчаника – местами так близко, что лошадь менее уравновешенная, чем гнедая кобыла Катбертов, могла бы изрядно потрепать нервы своим пассажирам. У подножия утёсов виднелись груды истёртых прибоями скал и маленькие песчаные бухты, так красиво сияющие обилием гальки, словно это была не галька, а драгоценная россыпь. За ними, переливаясь бесчисленными оттенками синего, лежало море. Чайки парили над ним, и солнечный свет серебрил их крылья.

– Ну разве море не чудо? – очнулась наконец Энни от долгого молчания. Глаза её были широко распахнуты. – Когда я жила в Мерисвилле, мистер Томас однажды нанял фургон и отвёз нас всех за десять миль от дома, чтобы провести день на морском берегу. Я наслаждалась каждой минутой того дня, хоть мне пришлось постоянно присматривать за детьми, а потом несколько лет снова и снова уносилась в счастливых мечтах на тот берег. Но здесь море ещё красивее, чем около Мерисвилля. Какие великолепные чайки! Вам хотелось бы быть чайкой? Мне бы хотелось. Ну, если бы я не могла быть человеческой девочкой. Ведь так здорово проснуться на заре, пронестись над этой синевой и так целый день летать и парить здесь, а вечером вернуться в своё гнездо. Я очень хорошо представляю, как могла бы так жить. А скажите, пожалуйста, что это за большой дом прямо там, впереди?

– Это гостиница «Белые Пески». Управляет ей мистер Кирк. Сейчас сезон ещё не начался, но на лето сюда приезжает уйма американцев. По их мнению, наш берег – именно то, что им требуется.

– А я испугалась, что это уже дом миссис Спенсер. Мне так не хочется туда попасть. Там, мне кажется, для меня всё закончится, – печально проговорила девочка.