Текст книги "Энни из Зелёных Мансард"

– О нет. Конечно, не вздумаю. Это слишком священные воспоминания. Такими не делятся со всеми подряд. Но мне показалось, вам нужно знать о них… Ой, видите? Из большого цветка яблони только что вылетела пчела! Подумать только, какое прекрасное место для жизни – яблоневый цветок. Представляете, до чего потрясающе жить в нём, когда он покачивается на ветерке. Если бы я не была человеческой девочкой, мне бы, наверное, захотелось стать пчелой и жить среди цветов.

– Вчера тебе хотелось стать чайкой, – фыркнула Марилла. – Какая-то ты непоследовательная. И вообще, что тебе было сказано? Молчать и учить молитву. Но, похоже, тебе не даётся молчание, если кто-то находится рядом. Поднимись к себе в комнату и учи.

– Ох, да я выучила её уже всю, кроме последней строчки.

– Всё равно сделай, как я тебе говорю. Поднимись к себе, доучи и оставайся там, пока я не позову тебя помочь мне с чаем.

– А можно я возьму с собой цветы за компанию? – с надеждой спросила Энни.

– Нечего наводить беспорядок в комнате, – запротестовала Марилла. – Вообще не следовало срывать их с дерева.

– Да, я и сама это почувствовала, – вздохнула девочка. – Не нужно сокращать им время прекрасной жизни. Будь я сама цветком яблони, мне не хотелось бы, чтобы меня сорвали. Но соблазн был непреодолим. А как вы поступаете, если столкнётесь с непреодолимым соблазном?

– Энни, ты слышала, что я тебе сказала? Иди в свою комнату.

И Энни, ещё раз вздохнув, поднялась к себе в восточную мансарду и села на стул возле окна.

– Ну вот. Теперь я знаю эту молитву. Выучила последнюю строчку, пока поднималась наверх. А сейчас буду придумывать вещи для этой комнаты, чтобы в моём воображении они остались здесь навсегда. Пол покрыт белым бархатным ковром со множеством розовых роз. На окнах шифоновые занавески, тоже розовые. Стены увешаны гобеленами из золотой и серебряной парчи. Вся мебель из красного дерева. Я никогда не видела красного дерева, но это так роскошно звучит. Диван завален великолепными шёлковыми подушками – розовыми, голубыми, синими и золотыми. Я изящно полулежу на нём и вижу своё отражение в великолепном большом зеркале, которое висит на стене. Я высока, величественна, на мне ниспадающее изящными складками платье из белого кружева, грудь мою украшает жемчужный крест, в волосах переливается жемчуг, волосы у меня цвета полночной тьмы, а кожа бела, как слоновая кость. Зовут меня леди Корделия Фицджеральд… Нет. Почему-то это не кажется настоящим.

Энни дотанцевала до маленького зеркала и принялась разглядывать своё отражение – худенькое лицо и серо-зелёные глаза.

– Ты всего лишь Энни из Зелёных Мансард, – очень серьёзно обратилась она к самой себе. – И сколько ни пробуешь представить себя Корделией Фицджеральд, всё равно видишь себя такой, как сейчас. Но быть Энни из Зелёных Мансард всё равно гораздо приятнее, чем быть Энн из Ниоткуда, не правда ли?

С этими словами она нежно поцеловала своё отражение в зеркале и переместилась к окну.

– Добрый день, дорогая Снежная Королева! Добрый день, берёзки в низине! И тебе добрый день, дорогой серый дом на холме! Интересно, станет ли Диана моей сердечной подругой? Надеюсь, это случится и я её очень полюблю, но всё равно никогда не забуду Кети Морис и Виолетту. Ведь иначе я их очень обижу, а я ненавижу обижать людей, даже девочку из книжного шкафа и девочку-эхо. Я должна хорошо помнить их и каждый день отправлять им воздушный поцелуй.

И Энни отправила на кончиках пальцев два поцелуя сквозь цветы вишни, а затем, подперев подбородок руками, пустилась в плавание по морю грёз.

Глава 9. Миссис Рэйчел в ужасе

Энни прожила в Зелёных Мансардах уже две недели, когда туда наконец пришла посмотреть на неё миссис Рэйчел Линд. Она не появлялась так долго вовсе не по своей вине. Причиной необычного долготерпения стал грипп, свирепо атаковавший добрую леди сразу же после прошлого визита к Марилле. Болела миссис Линд крайне редко и откровенно презирала людей, легко поддававшихся болезням. Но к гриппу она относилась почтительно, полагая его напастью, ниспосланной свыше, с коей смертному до́лжно покорно смириться. Поэтому стоически сидела дома, пока доктор не разрешил ей выйти на улицу. Тут уж она немедленно, сгорая от любопытства, устремилась к Зелёным Мансардам, чтобы увидеть наконец-то сироту Катбертов, о которой в Авонли уже ходило множество слухов и предположений.

Энни за эти две недели, не потратив впустую ни единой минуты свободного времени, успела перезнакомиться со всеми деревьями и кустами, набрела на тропу под яблоневым садом, прошла по ней вверх через полосу леса, обнаруживая по пути множество восхитительного – ручей, перекинутый через него мост, еловую рощу, арку из диких вишен, уголок, густо поросший папоротниками, и разбегающиеся во все стороны дорожки с клёнами и рябинами по бокам.

Она подружилась с родником – чудесным, глубоким, чистым, студёным, обложенным красным песчаником и окаймлённым зарослями водяных папоротников, которые походили на пальмы. За ними как раз и был перекинут через ручей бревенчатый мост.

По этому мосту Энни, пританцовывая, проходила к покрытому лесом холму, где под прямыми елями и пихтами властвовал вечный сумрак, а из цветов росли лишь мириады нежных июньских колокольчиков – самых робких и обаятельных из всех лесных цветов, да кое-где виднелись воздушно-бледные звездоцветы, похожие на призраков прошлогодних цветов. Среди деревьев поблёскивала, как серебро, тонкая паутина, а ветви пихт, раскачиваясь, казалось, вели друг с другом интересные разговоры.

В каждую из своих захватывающих экспедиций Энни отправлялась на те полчаса, которые ежедневно были отведены ей для игр. Вернувшись, она делилась с Мэттью и Мариллой накопленными впечатлениями, пока не доводила их почти до оглушённости. Мэттью, впрочем, не жаловался. Он слушал, не произнося ни слова, но с озарённым довольной улыбкой лицом. Марилла же позволяла «болтовню» лишь до того момента, пока не спохватывалась, что ей самой становится слишком уж интересно, и тогда моментально следовала команда Энни «попридержать язык».

Когда появилась миссис Рэйчел, Энни в очередной раз вольно бродила по саду среди трепетных трав, на зелень которых ложились румяные пятна вечернего солнца. Отсутствие девочки в доме предоставило доброй леди прекрасный шанс поделиться впечатлениями от своей болезни, и она им не преминула воспользоваться, щедро живописуя каждый симптом и каждый удар пульса с таким явным наслаждением, что Марилла невольно подумала: «Вот ведь, оказывается, даже у гриппа есть свои положительные стороны». Наконец, вдоволь наговорившись на эту тему, миссис Рэйчел перешла к основной цели визита.

– До меня дошли удивительные новости о тебе и Мэттью.

– Не думаю, что ты удивлена больше меня самой, – ответила ей Марилла. – Правда, теперь я уже привыкаю.

– Досадная произошла ошибка, – посочувствовала миссис Рэйчел. – Неужели вы не могли отправить её назад?

– Полагаю, могли бы, но не захотели. Мэттью она пришлась по душе, и, должна сказать, мне самой она нравится, хотя у неё, признаюсь, есть недостатки. Но дом теперь стал совсем другим. Она его оживила.

По неодобрительному выражению лица гостьи Марилла поняла, что говорить этого не следовало.

– Вы взяли на себя большую ответственность, – мрачно произнесла Рэйчел Линд. – Особенно если учесть, что у вас нет ни малейшего опыта воспитания детей. Полагаю, вы мало знаете, что она собой представляет и каков её настоящий характер. Решительно невозможно предугадать, что проявится в подобном ребёнке. Но не хочу, Марилла, тебя разочаровывать.

– А я и не разочарована, – сухо ответила Марилла. – Если уж я что-то решила сделать, то не передумаю. Полагаю, ты хотела увидеть Энни? Сейчас позову её.

Энни прибежала с сияющим от наслаждения прогулкой лицом, но, смущённая неожиданным для неё присутствием незнакомки, растерянно замерла в дверном проёме. Тесное и короткое фланелевое приютское платье, которое ей по-прежнему приходилось носить, разумеется, её не красило. Ноги из-под него казались чересчур длинными. Веснушек на лице прибавилось, и они стали заметнее. А рыжие волосы, растрёпанные ветром, сейчас выглядели особенно рыжими.

– Ну выбрали тебя уж точно не за твою внешность, – решительно прокомментировала миссис Линд.

Она относилась к числу тех очаровательных и всеми любимых людей, которые крайне гордятся своей способностью без смущения и оглядки всегда говорить именно то, что думают.

– Какая же она тощая и некрасивая, Марилла! – продолжала эта прямолинейная женщина. – Подойди-ка сюда, дитя моё. Дай мне получше тебя разглядеть. О, небо! Мыслимы ли такие веснушки! А волосы как морковь. Подойди ближе, дитя моё, тебе сказано.

Энни подошла ближе, однако совсем не так, как хотелось гостье. Преодолев одним длинным прыжком разделявшее их пространство, она остановилась с пылающим от гнева лицом перед миссис Рэйчел. Губы у Энни дрожали, да и всю её трясло.

– Я вас ненавижу, – топнув по полу, сдавленно выкрикнула она. – Я вас ненавижу! Я вас ненавижу! Я вас ненавижу! – повторила Энни, подкрепляя каждый новый выкрик всё более громким топотом. – Как вы смеете называть меня тощей и некрасивой? Как вы смеете говорить, что я веснушчатая и рыжая? Вы грубая, невежливая, бесчувственная женщина!

– Энни! – воскликнула в ужасе Марилла.

Но та с гордо поднятой головой и крепко сжатыми руками продолжала полным негодования взором бесстрашно смотреть в глаза миссис Рэйчел.

– Как вы смеете говорить обо мне такое? – вновь осведомилась она с яростью. – Вам бы понравилось, если бы это кто-то сказал про вас? Вам было бы очень приятно услышать, что вы толстая, неуклюжая и не обладаете ни каплей воображения? И меня не волнует, если я, сказав это, задела ваши чувства. Наоборот, очень надеюсь, что их задела. Вы причинили мне боль сильнее, чем кто-либо прежде. Даже сильнее, чем пьяный муж миссис Томас. И я никогда вам этого не прощу. Никогда! – Топ! – Никогда! – Топ!

– Кто-нибудь видел когда-нибудь такой дикий норов? – возгласила потрясённая миссис Рэйчел.

– Энни, иди в свою комнату и оставайся там, пока я не поднимусь к тебе, – с трудом обрела дар речи Марилла.

Энни разрыдалась, а затем бросилась в прихожую, с такой силой захлопнув за собой дверь, что банки, висевшие на стене крыльца, отозвались сочувственным звоном. Она пронеслась сквозь холл, вихрем взлетела вверх по лестнице, и приглушённый удар, раздавшийся сверху, дал понять: дверь восточной мансарды была захлопнута с той же яростью.

– Ну не завидую, что тебе, Марилла, придётся воспитывать это, – с подчёркнутым торжеством объявила миссис Рэйчел.

Марилла открыла рот, толком не понимая ещё, намерена она извиниться перед гостьей или осудить её. Но, услышав, что та говорит, сама себе изумилась и долго ещё изумлялась впоследствии.

– Тебе не следовало оскорблять её внешность, Рэйчел.

– Марилла Катберт, не хочешь ли ты сказать, что поддерживаешь то кошмарное проявление её вопиюще дурного норова, которое мы сейчас наблюдали? – вознегодовала миссис Рэйчел.

– Нет, – медленно проговорила Марилла. – Я не пытаюсь её извинить, она вела себя очень нехорошо. И я серьёзно поговорю с ней об этом. Но мы должны быть снисходительны. Её никогда не учили вести себя правильно. А ты, Рэйчел, была с ней слишком сурова.

На этом Марилла невольно осеклась, сама себе изумляясь, но миссис Рэйчел сказанного оказалось достаточно, чтобы с оскорблённым видом подняться на ноги.

– Что ж, Марилла, видимо, мне отныне придётся быть очень осторожной в своих словах, раз ты так близко к сердцу принимаешь обострённые чувства привезённых невесть откуда сирот. О нет, можешь не беспокоиться. Я не сержусь. Мне слишком жаль тебя, чтобы во мне осталось место для гнева. Достаточно тебе будет своих проблем с этим ребёнком. Но если прислушаешься к моему совету, а ты, полагаю, не сделаешь этого, хотя я воспитала десять детей и похоронила двоих… Так вот, я бы на твоём месте провела с ней разговор розгой приличного размера. Именно это я считаю самым понятным языком для такого ребёнка. Думаю, её характер полностью соответствует цвету её волос. Ну а за сим доброго вечера тебе, Марилла. Надеюсь, ты по-прежнему будешь часто меня навещать, но сама я вряд ли скоро сюда приду снова, если меня будут здесь оскорблять таким образом. Это нечто новое в моём опыте.

И миссис Рэйчел умчалась прочь с такой скоростью, на какую только способна толстая женщина, которая ходит, переваливаясь с бока на бок. Марилла с очень серьёзным лицом направилась в восточную мансарду, тревожно размышляя, как ей теперь поступить. Происшествие сильно обеспокоило её. Крайне неудачно, что яростная вспышка Энни проявилась в присутствии Рэйчел Линд. Но, удивляясь самой себе, Марилла возмущалась не только выходкой девочки, но и – причём гораздо сильнее – тем унижением, которому её подвергла гостья. Энни, конечно, придётся наказать, в растерянности размышляла Марилла, но как именно? Дружеское предложение розги, которая, по словам Рэйчел, была столь полезна всем её детям, Марилле совсем не понравилось. Она даже мысли не допускала, что можно высечь ребёнка. Следовало найти какой-то другой способ, который помог бы Энни полностью осознать чудовищность своего поступка.

Нарушительницу спокойствия она обнаружила лежащей лицом вниз на кровати, горько плачущей и совершенно не обращающей внимания, что легла на чистое покрывало прямо в грязных ботинках.

– Энни, – произнесла достаточно ласковым тоном Марилла.

Никакого ответа.

– Энни, – с чуть большей суровостью повторила она. – Встань-ка и выслушай, что я тебе скажу.

Та, соскользнув с кровати, уселась на стул рядом с ней и замерла с опухшим и мокрым от слёз лицом, упорно глядя в пол.

– Славно же ты повела себя, Энни. Неужели самой не стыдно?

– Она не имела права меня называть безобразной и рыжей, – вызывающе парировала та.

– Но ты всё равно не должна была позволять себе такую ярость и так разговаривать с ней, Энни. Мне было за тебя стыдно. Очень стыдно. Я надеялась, ты хорошо поведёшь себя с миссис Линд, а ты меня опозорила. Не понимаю, откуда такая ярость. Только из-за того, что миссис Линд назвала тебя рыжей и некрасивой? Но ты ведь сама очень часто говоришь о себе то же самое.

– Есть разница между тем, что сам о себе говоришь и что слышишь про себя от других, – проскулила Энни. – Можно знать про себя одно, но надеяться, что остальные видят вас по-другому. Вы, наверное, теперь думаете, что у меня ужасный характер. Да, я действительно ничего не могла поделать с собой. Во мне всё поднялось, когда она это сказала, стало душить, и мне просто пришлось на неё наброситься.

– Ну должна сказать, показала ты себя во всей красе. Теперь миссис Линд может рассказывать о тебе интересные истории. И она будет рассказывать, не сомневайся. Сильно ты напортила себе, Энни, проявив себя так.

– А вы представьте, как чувствовали бы себя, если бы кто-то назвал вас в глаза тощей и безобразной, – сквозь слёзы проговорила Энни.

Эти слова пробудили в Марилле внезапное воспоминание. Она была совсем крохой, когда услышала разговор двух родственниц. Одна из них сказала о ней, обращаясь к другой: «Жаль, что она такая некрасивая». Эти слова так укололи Мариллу, что она помнила их всю жизнь и забыла, когда ей было уже за пятьдесят.

– Я не говорю, что миссис Линд поступила правильно, – чуть мягче сказала Марилла. – Рэйчел слишком прямолинейна, но это всё равно не оправдывает твоего поведения. Для тебя она незнакомая пожилая женщина, да к тому же моя гостья. Этих трёх причин вполне достаточно для того, чтобы отнестись к ней с уважением. А ты повела себя грубо, дерзко и… – Тут Марилла умолкла, осенённая идеей самого подходящего Энни и вполне справедливого наказания. – И именно потому, – продолжила она, – ты должна пойти к ней, сказать, что тебе очень стыдно за свой плохой характер, и попросить у неё прощения.

– Ни за что так не сделаю, – с мрачной решимостью отказалась девочка. – Наказывайте меня как хотите. Заприте в сырой темнице со змеями и жабами. Кормите меня только хлебом и водой. Я всё снесу и не стану жаловаться. Но я не могу просить прощения у миссис Линд.

– У нас здесь нет обычая запирать людей в тёмных сырых подземельях, – хмыкнула Марилла. – Да и подземельями Авонли не богат. Но извиниться перед миссис Линд ты должна. И сделаешь это. А пока не скажешь мне, что готова, останешься в своей комнате.

– Тогда я останусь здесь навечно, – с тоской отозвалась Энни. – У меня никогда не получится сказать миссис Линд, что мне жаль. Как я смогу, если мне не жаль? Жаль мне на самом деле только одного – что я расстроила вас. А ей я была рада сказать это. И получила огромное удовольствие, что сказала. И не могу говорить, что мне жаль, когда мне не жаль, понимаете? Мне даже вообразить не удастся, будто мне жаль.

– Возможно, к утру твоё воображение заработает лучше, – поднялась Марилла. – Постарайся за ночь обдумать как следует своё поведение и привести в порядок мозги. Ты, кажется, уверяла, что постараешься быть очень хорошей, если мы оставим тебя в Зелёных Мансардах, но сегодня я как-то не заметила с твоей стороны такого старания.

И, оставив Энни, пронзённую этой парфянской стрелой[11]11
  В английском языке выражение «парфянская стрела» означает завершающий, неотразимый аргумент в споре.


[Закрыть], одиноко страдать от бури в душе, Марилла, взволнованная и огорчённая, спустилась на кухню. Спроси её кто-нибудь, на девочку или на себя она сердится сильнее, вряд ли она смогла бы ответить. Но при воспоминании о потрясённом лице Рэйчел Линд губы у Мариллы начинали вздрагивать, и она едва удерживалась от предосудительного желания рассмеяться.

Глава 10. Энни извиняется

Тем вечером Марилла ничего не рассказала брату о происшествии. Но когда на следующее утро сопротивление Энни продолжилось и Мэттью не увидел её за завтраком, уйти от объяснения стало невозможно. Сестра поведала ему всю историю, стараясь при этом, чтобы он осознал, насколько ужасно вела себя девочка.

– Хорошо, что Рэйчел Линд поставили на место. Она надоедливая старая сплетница, – последовал решительный вердикт Мэттью.

– Мэттью Катберт, ты меня удивляешь. Ведь самому тебе ясно: поведение Энни было ужасным. А ты, тем не менее, становишься на её сторону. Скажи ещё, что её вообще не надо наказывать.

– Ну-у нет. Не совсем, – неуверенно протянул брат. – Полагаю, немножко наказать следует. Но не будь к ней слишком строга, Марилла. Помни: никто её не учил, что правильно. Ты… ты собираешься дать ей поесть?

– А ты когда-нибудь слышал, чтобы я принуждала кого-то к хорошему поведению голодом? – возмутилась сестра. – Питаться она будет регулярно. Сама стану относить ей еду. Но она не выйдет из своей комнаты, пока не поймёт, что должна извиниться перед миссис Рэйчел. И мы с тобой больше это не обсуждаем, Мэттью.

Завтрак, а затем и обед, и ужин прошли очень тихо, потому что Энни по-прежнему упрямилась. Марилла после каждой трапезы поднималась в восточную мансарду с основательно нагруженным подносом, но позже возвращала его вниз почти таким же полным, как принесла. Мэттью с немой тревогой отслеживал эти возвращения, пытаясь определить, поела ли девочка хоть немного.

Так продолжалось до вечера, когда Марилла отправилась пригнать коров с дальнего пастбища. Мэттью, копошившийся возле амбаров, не выдержал. С опаской глядя вслед уходящей сестре, он с видом грабителя проскользнул в дом и прокрался наверх. Обычно его передвижения по дому ограничивались кухней да собственной маленькой спальней, располагавшейся возле прихожей. Даже гостиная удостаивалась его присутствия, лишь когда сестра приглашала к чаю священника, а на второй этаж он не поднимался с той самой весны четыре года назад, когда помогал Марилле клеить новые обои в гостевой спальне.

Прокравшись на цыпочках по коридору, он минуту-другую постоял у двери восточной мансарды, набираясь решимости постучать, а затем, приотворив, заглянуть внутрь.

Энни сидела у окна на жёлтом стуле, с тоской созерцая сад. Вид у неё был очень несчастный, и сейчас особенно бросалось в глаза, какая она худая и маленькая. Сердце у Мэттью сжалось. Бесшумно затворив за собой дверь, он на цыпочках подошёл к пленнице.

– Энни, как ты тут, Энни? – спросил он так тихо, словно боялся, что его подслушивают.

Она глянула на него с едва заметной улыбкой.

– Да не так плохо. Я много разного представляю себе, и это мне помогает скоротать время. В одиночестве, конечно, трудновато, но, по-моему, я мало-помалу привыкну.

И Энни вновь улыбнулась с отвагой приговорённого к одиночному заключению, который не собирается унывать, несмотря на тяжёлую участь.

Мэттью вспомнил, что ему, не теряя времени, необходимо сказать всё, что он собирался, пока не вернулась Марилла.

– Но, Энни, ты не думаешь, что лучше бы сделать это и покончить со всем этим? – прошептал он. – Рано или поздно ведь всё равно придётся. Марилла-то, знаешь, ужасно настойчивая. Мой совет тебе: сделай и избавься.

– Вы имеете в виду извиниться перед миссис Линд?

– Да, извинись. То самое слово, – нетерпеливо продолжал Мэттью. – Просто сгладь ситуацию, как говорится. Вот я о чём.

– Полагаю, я могла бы это сделать ради вас, – начала с задумчивым видом девочка. – Если я скажу, что мне жаль, это будет правдой, так как сейчас мне действительно жаль, хотя вчера вечером не было ни капельки. Я была в ярости. И всю ночь потом тоже злилась. Точно знаю. Три раза просыпалась, и каждый раз в ярости. Но утром это прошло. Я больше не злюсь. Только ощущаю какую-то пустоту. И мне очень стыдно. Но я всё равно не могу представить себе, как скажу об этом миссис Линд. Это… так унизительно. Лучше уж навсегда остаться здесь. Но всё-таки я теперь… Если вы… Если хотите действительно, чтобы я…

– Ну конечно хочу. Очень уж без тебя внизу грустно. Вот прямо пойди, будь хорошей девочкой и сгладь ситуацию. И будешь умницей.

– Ладно, – покорилась Энни. – Скажу Марилле, как только она вернётся, что я готова.

– Правильно. Правильно, Энни. Только не говори ей, что я приходил к тебе и беседовал. Не то она подумает, что я вмешиваюсь, а я обещал ей ничего такого не делать.

– Даже дикие лошади не вытянут из меня этой тайны, – с необычайно серьёзным видом пообещала Энни. – А вообще каким образом, интересно, дикие лошади могут вытянуть из человека тайну?

Но Мэттью, робея от собственного успеха, уже бесшумно исчез и быстро переместился на самый дальний конец лошадиного пастбища, чтобы Марилла по возвращении не догадалась о его тайной миссии.

Марилла была приятно удивлена, когда, едва войдя в дом, услышала жалобный голосок, который звал её со второго этажа.

– Ну что? – спросила она, заглянув к девочке.

– Мне стыдно того, как я себя повела и что говорила. Я готова пойти к миссис Линд и сказать ей об этом.

– Очень хорошо, – за резкостью тона Марилла постаралась скрыть огромное облегчение. Ведь, загоняя коров под навес, она уже растерянно размышляла, что делать, если Энни не сдастся. – Сразу же после дойки отведу тебя к ней.

И после дойки Марилла с Энни направились по дороге. Первая вышагивала гордо и торжествующе, а вторая плелась поникшая и удручённая. На полпути, однако, уныние, словно по волшебству, слетело с неё, плечи расправились, голова поднялась, взгляд устремился к закатному небу, и от всего облика повеяло сдержанным оживлением. Марилла заметила эту перемену и насторожилась. Она-то намеревалась представить пред очи Рэйчел кающуюся грешницу, которой решительно не подобало сиять.

– О чём ты думаешь, Энни? – резко спросила она.

– Я представляю себе, что нужно сказать миссис Линд, – мечтательно отозвалась та.

Всё вроде бы было правильно, не придерёшься, но почему-то Мариллу не покидало чувство, что её план наказания осуществляется совсем иначе, чем был задуман. Энни не должна была выглядеть столь восторженной и сияющей.

Но восторженность и сияние разом погасли, едва Энни оказалась непосредственно перед миссис Линд, которая сидела с вязанием у окна своей кухни. Всё в девочке теперь выражало глубочайшую скорбь и раскаяние. Прежде чем кто-то успел произнести хоть слово, она опустилась перед изумлённой миссис Рэйчел на колени и с мольбой простёрла к ней руки.

– О миссис Рэйчел, – с дрожью в голосе произнесла она. – Мне никогда не удастся полностью выразить всю глубину своего сожаления, целого словаря не хватит для этого! Вам придётся просто представить, как я раскаиваюсь. Мой поступок по отношению к вам был ужасен. Я опозорила им своих дорогих друзей, Мэттью и Мариллу, которые мне позволили остаться в Зелёных Мансардах, хоть я и не мальчик. Я ужасно злая и неблагодарная девочка и заслуживаю, чтобы порядочные люди меня наказали и навсегда изгнали. С моей стороны было очень гадко впасть в ярость, когда вы про меня сказали правду. Это была правда. Каждое ваше слово было правдой. Волосы у меня рыжие. Я веснушчатая, тощая и безобразная. И то, что я вам сказала, тоже было правдой, но мне не следовало её говорить. О миссис Линд! Пожалуйста! Пожалуйста, простите меня. Если вы откажетесь, это станет горем на всю жизнь для бедной девочки-сироты с ужасным характером. Но я уверена, что вы не откажетесь, правда? Пожалуйста, миссис Линд, скажите, что вы меня прощаете!

И Энни со сложенными, как для молитвы, руками замерла в ожидании приговора. Каждая её интонация, каждое выражение лица, каждый жест были проникновенны и искренни. Марилла и миссис Рэйчел отчётливо это чувствовали. Но Марилла, кроме того, в смятении вдруг поняла, что Энни, следуя по пути униженного раскаяния, упивается своей ролью. Ну и можно ли после такого рассчитывать на положительные плоды воспитания, если Энни превратила его для себя в подобие захватывающей игры?

Достойная миссис Линд, не отягощённая такой проницательностью, восприняла только подробную и пылкую мольбу простить, и негодование совершенно покинуло её добрую, хоть и несколько навязчивую душу.

– Ну, ну, вставай же, дитя моё, – сердечно проговорила она. – Разумеется, я прощаю тебя. Полагаю, что была слишком с тобой сурова, но я человек прямой, и ты просто не должна обращать на это внимания. Волосы у тебя, конечно, и впрямь донельзя рыжие. Но я знала одну девочку (мы с ней вместе учились в школе), у которой волосы были такие же рыжие, как у тебя. Зато, когда она повзрослела, они потемнели и сделались очень красивого каштанового оттенка. Ничуть не удивлюсь, если с твоими случится то же самое.

– О миссис Линд, – с глубоким вздохом поднялась на ноги Энни. – Вы дали мне надежду. Всегда буду считать вас своей благодетельницей. Готова вынести что угодно, только бы мои волосы стали красивого каштанового оттенка, когда повзрослею. Ведь гораздо легче быть хорошей, если имеешь красивые каштановые волосы, вы согласны? А теперь можно мне пойти в ваш сад и посидеть на скамейке под яблонями, пока вы разговариваете с Мариллой? Там гораздо больше простора для воображения.

– Да, конечно. Беги, дитя. И, если хочешь, можешь набрать вот в том углу сада, – показала миссис Рэйчел, – букет жёлтых июньских лилий.

Когда дверь за Энни закрылась, миссис Линд встала, чтобы зажечь лампу.

– Очень странное маленькое создание. Марилла, ты выбрала неудобный стул. Я держу его здесь исключительно для наёмного мальчика-работника. Пересядь на другой. Да, она странный ребёнок, но что-то в ней всё-таки есть. Теперь я уже не так удивлена, что вы с Мэттью её оставили, и мне уже не так вас жалко. Может, с ней и впрямь всё будет в порядке, хотя манера выражаться у неё, конечно, странная. Какая-то… слишком напористая, что ли. Но, наверное, она с этим сумеет справиться, если живёт теперь среди цивилизованных людей. И характер у неё тоже… Вспыльчивый ребёнок. Но в этом есть и хорошая сторона. Вспылит и остынет. Вряд ли она способна лгать и хитрить. Храни нас всех Господь от хитрых детей. Словом, я тебе так скажу, Марилла: в целом она мне даже понравилась.

Из ароматных сумерек фруктового сада девочка вышла навстречу собравшейся домой Марилле с охапкой жёлтых цветов, которые она называла нарциссами, а миссис Линд – июньскими лилиями.

– Я ведь хорошо извинилась, правда? – спросила она, когда они пошли вниз по аллее. – Решила, раз уж мне приходится это делать, то надо сделать как можно тщательнее.

– Ну ты точно сделала это очень тщательно, – последовал комментарий Мариллы. Она сердилась на саму себя сразу по двум причинам. Во-первых, вспомнив, как извинялась девочка, она с трудом подавила смех. А во-вторых, совершенно не понимала, почему совесть её побуждает отругать Энни за такое хорошее извинение. В общем, получалась какая-то ерунда. И, пойдя на компромисс с совестью, Марилла просто добавила: – Надеюсь, отныне ты будешь стараться держать себя в руках, Энни, и у тебя не возникнет новой необходимости приносить подобные извинения.

– Мне это не было бы так трудно, если бы люди перестали надо мной издеваться из-за моей внешности, – вздохнула девочка. – Из-за другого я не злюсь, но так устала, что меня дразнят за рыжие волосы! Я сразу же закипаю. Вы тоже считаете, что, когда я вырасту, волосы у меня станут красивого каштанового цвета?

– Тебе не следует так много думать о своей внешности. Боюсь, Энни, ты очень тщеславная девочка.

– Да как я могу быть тщеславной, когда знаю, что некрасива? – горячо возразила Энни. – Я обожаю красивые вещи, поэтому ненавижу смотреться в зеркало. Сплошное разочарование. Во мне поднимается сразу такая печаль… Точно такая же, как когда я смотрю на какую-нибудь уродливую вещь и жалею её за уродство.

– Красив тот, кто красиво поступает, – прибегла к известной пословице Марилла.

– Мне это уже много раз говорили, но что-то я сомневаюсь, – скептически отреагировала Энни, нюхая нарциссы. – Ох, какие же милые цветы! И очень мило со стороны миссис Линд, что она позволила мне их набрать. Я больше совсем-совсем не обижаюсь на неё. Когда вы извиняетесь и получаете прощение, появляется очень приятное и уютное чувство, правда? До чего же звёзды сегодня яркие! Если бы вы могли жить на звезде, то какую бы из них выбрали? Я бы хотела вон ту прекрасную, ясную и большую, которая над тёмным холмом.

– Энни, попридержи язык, – устало ответила Марилла, не успевая следить за извилистыми путями её мыслей.

И Энни молчала, пока они не свернули на подъездную дорогу к своему дому. Навстречу им дул лёгкий бродяга-ветер, напоённый приятным ароматом влажных от росы молодых папоротников. А сквозь окутанные сумерками ветви деревьев струился из кухонного окна Зелёных Мансард жизнерадостный свет. Энни вдруг вплотную приблизилась к Марилле и вложила руку в её твёрдую сухую ладонь.

– Как прекрасно идти домой, когда знаешь, что это твой родной дом, – трепетно проговорила девочка. – Я ужасно люблю Зелёные Мансарды, а раньше ни одно место, где жила, не любила. И ни одно из них не было мне настоящим домом. Ох, Марилла, я так счастлива. Я могла бы прямо сейчас помолиться, и мне это совсем не показалось бы трудным.