Читать книгу "Уроки истории. Закономерности развития цивилизации за 5000 лет. Уилл Дюрант, Ариэль Дюрант. Саммари"

Smart Reading
Уроки истории. Закономерности развития цивилизации за 5000 лет. Уилл Дюрант, Ариэль Дюрант. Саммари

Оригинальное название:

The Lessons of History

Авторы:

Will Durant, Ariel Durant

www.smartreading.ru

Историк в смятении

Любой человек, посвятивший достаточно долгое время изучению истории, не может в конце концов не задаться вопросом: и что же все это значит? Череда великих завоеваний и громких поражений, взлеты и падения цивилизаций, поступки неординарных героев и воля толпы – какая логика просматривается за всем этим? Можно ли утверждать, что у истории есть какие-то определенные законы? Справедливо ли называть наукой такую дисциплину, которая то и дело опровергает собственные постулаты?

Уилл и Ариэль Дюрант не считают историю наукой. Их взгляды на это более гибкие. Описание исторических событий «является лишь ремеслом, родом искусства и философии: ремеслом – добывания фактов, искусством – привносить порядок в их разрозненный и бессмысленный ворох, философией – ищущей в них прозрения о будущем».

Факты добываются не так легко, как может показаться. Люди стали записывать исторические сведения (или то, что им казалось таковыми) 5 000 лет назад, но лишь некоторая часть исторического процесса задокументирована, при этом сохранившиеся свидетельства отнюдь не беспристрастны.

«История будет благосклонна ко мне, ибо я собственноручно собираюсь ее писать», – недаром сказал как-то Уинстон Черчилль.

А значит, и привнести порядок «в их [фактов] разрозненный ворох» тоже не так просто. История Европы, рассказанная китайским историком, будет отличаться от той, которую увидит его британский коллега.

Это еще и потому можно назвать искусством, что мы охотно прибегаем к мысленным экспериментам, подчас небесполезным. Что, если бы Британия пала в 1940 году под натиском фашистов? Что, если бы Гражданская война в США закончилась победой южан? Если бы, если бы…

Наконец, то, что уже случилось, не гарантирует повторения аналогичного сценария. И все-таки человечество – по крайней мере, самые сообразительные его представители – не желает дважды наступать на одни и те же грабли. Мы хотим быть примерными учениками. Каким же учителем окажется история?

Корни истории

Существует ли проклятие географии

Все начинается с земли, которую люди открывают или захватывают. И ее не так уж много. Для сколько-нибудь успешного проживания нашего вида пригодно лишь 12 % суши от общей ее площади. Все остальные места – от высушенных пустынь до топких болот – отнюдь не гостеприимны. С давних пор люди предпочитали селиться вдоль рек. Реки – артерии цивилизации.

История Египта неразрывно связана с Нилом, история Индии – с Гангом, история Китая – с Янцзы, история Австрии – с Дунаем.

А в XV веке человечество открывает океанские пути, и это почти сразу приводит к перераспределению мировой власти.

В 1498 году Васко да Гама со своей командой обогнул Африку, достиг Индии и нашел прямой торговый путь в Азию. Генуя и Венеция сразу потеряли статус центров мировой торговли – ими стали Испания и Португалия.

Географический фактор истории нельзя преуменьшать. Стала бы Британия столь влиятельной, не будь она островом, надежно защищенным морем, но при этом достаточно близким к Европе, чтобы влиять на нее?

Не менее важны и те богатства, которые человек может отыскать в глубинах занятой им земли. Золото, уголь, а с недавних пор и нефть становятся стратегическими преимуществами тех стран, где их удалось найти. В то же время это лишь материал для торговли, им распоряжаются люди.

Индийский хлопок и пряности обогащали не Индию, а Британскую империю.

География диктует начальные правила игры, но играть по ним – нам.

Природа берет свое

Homo sapiens – единственный вид на земле, который добился ключевых преимуществ в выживании благодаря собственной сообразительности. Мы изменили облик планеты больше, чем какие-либо иные существа. В то же время мы ни в коей мере не забыли нашу исконную природу. Мы остаемся животными.

Соревновательность, столь свойственная нашему виду, вовсе не исключительная его черта.[1]1
  Читайте саммари книг Франса де Вааля «Последнее объятие Мамы. Чему нас учат эмоции животных» и Стивена Пинкера «Лучшее в нас. Почему насилия в мире стало меньше».


[Закрыть] Все живое борется за еду и место под солнцем. Вот почему войны – неотъемлемая часть истории. Мы создаем все более обширные коалиции (ООН включает почти 200 государств), однако конца войнам не видно. А в основе всего – борьба за ресурсы.

В природе царствует естественный отбор, и человечеству за тысячи лет своего развития не удалось избавиться от его бремени. Мы рождаемся неравными – с точки зрения генов, социального статуса и многого другого. Неравенство – предмет рассуждения философов всех времен, в особенности социалистов. Они грезят о свободе и равенстве, далеко не всегда признавая, что это, вообще говоря, противоречащие друг другу условия.

Можно предпочесть свободу в ущерб равенству, как это было в Америке XIX века. Или равенство в ущерб свободе, как в СССР.

Единственный компромисс заключается в том, чтобы обеспечить хотя бы частичное равенство путем внедрения качественной законодательной системы и всеобщего образования.

С точки зрения матери-природы быстрый рост рождаемости в Африке и Китае – несомненное благо. Историк же увидит однозначную связь между высоким уровнем рождаемости и низким уровнем жизни.

Однако воли к жизни многочисленные беднейшие народы не теряют и тем неизменно устрашают менее населенные страны. С другой стороны, согласно известному изречению, кровь варваров омолаживает нацию: захват германцами Рима и последующее возникновение Европы тому пример.

В XVIII веке экономисту Томасу Мальтусу пришло в голову, что население страны не может расти бесконечно: в конце концов еды на всех не хватит. Неконтролируемый рост населения, опасался Мальтус, чреват голодом, войнами и эпидемиями. В самом деле, эти три всадника апокалипсиса не раз вносили существенные коррективы в ход истории. Вспомним хотя бы Тридцатилетнюю войну (1618–1648), которая забрала жизни едва ли не половины жителей Германии. Или черную смерть XIV века, убившую половину населения Европы.

Однако история показала, что Мальтус боялся напрасно. Развитие сельского хозяйства, с одной стороны, и медицины – с другой существенно отодвинули в XIX–XX веках риск голода и эпидемий. Впрочем, как раз Африки эти перемены коснулись в меньшей степени.[2]2
  Читайте саммари книги Джеймса Скотта «Против зерна: глубинная история древнейших государств».


[Закрыть]

Люди и нравы

Все народы равны, но…

Есть ли народы, обнаружившие несомненные преимущества в своем развитии, продемонстрировавшие безусловные успехи в построении цивилизации? В XIX веке некоторым социологам казалось, что есть. С подачи французов Жозефа де Гобино и Жозефа Деникера стала распространяться нордическая теория, провозглашавшая превосходство «северной расы» над прочим человечеством.

Мы знаем, кто стал главным поклонником этой теории и чем это закончилось в XX веке. Нордическая теория с самого начала обнаруживала крайнюю пристрастность. Так, оставались за скобками исторического процесса целые народы.

• Китай с его древнейшей цивилизацией, раньше всех совершившей исключительные открытия вроде бумаги, компаса, пороха.

• Иудеи, подарившие нашей культуре один из ее главных текстов – Библию.

• Золотой век ислама с его великими учеными, от врача Ибн Сины до математика Мухаммеда аль-Хорезми, у которых училась отставшая в Средние века Европа.

Если и можно сформулировать некую закономерность про отношения Севера и Юга, то она такова: «Юг создает цивилизации, Север их завоевывает, разрушая, черпает из них и распространяет далее». Испанцы с севера нападали на инков. Монголы с севера атаковали Китай. Египет был захвачен римскими войсками. Но к одной лишь расе никакие преимущества (и тем более недостатки) свести невозможно. Вспомним, сколь многие выходцы Африканского континента стали выдающимися деятелями политики, науки, культуры в XX веке, когда у них появилась возможность.[3]3
  Читайте саммари книги Дэвида Райха «Кто мы и как сюда попали. Древняя ДНК и новая наука о человеческом прошлом».


[Закрыть]

Цивилизация – плавильный котел: саксы, кельты, англы попадают в него, и получается Англия; галлы, аквитаны, франки вливаются в новое единство – Францию. В наши дни Америка демонстрирует процесс выплавки новой нации из европейцев, мексиканцев, афроамериканцев. «Вовсе не расы куют цивилизации, но сами цивилизации выковывают и людей, и народы», – заключают Дюранты. Расовые предрассудки на поверку оказываются предрассудками культурными – неприятием чужих обычаев, одежды, веры. Другие пугают нас, потому что они – другие.

Как же бороться с этим? Только путем просвещения. И тут нужно задуматься о том, насколько мы, люди, вообще способны меняться…[4]4
  Читайте саммари книги Стивена Пинкера «Просвещение сегодня: в защиту разума, науки, гуманизма и прогресса».


[Закрыть]

Неизменна ли наша природа

Вечный вопрос историков: меняются ли люди век от века, или их поступками движут те же помыслы? Дюранты не читали роман «Мастер и Маргарита» (по крайней мере, никак не дали понять, что знакомы с ним), однако им, несомненно, понравилось бы суждение Воланда о москвичах: «…обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних…» Дюранты уверены: человеческая природа не слишком изменчива.

Все наши помыслы сводятся, в сущности, к шести инстинктам – инстинктам не потому, что они врожденные (на этот счет можно спорить), но потому, что представляют собой наиболее глубинные мотивы человеческого поведения. Каждый из этих инстинктов суть продолжение инстинкта самосохранения. Итак, в нашей природе:

1) проявлять активность или таиться (дело, любознательность vs апатия, робость);

2) принять вызов или сдаться (конкурентность, соревновательность vs боязнь, капитуляция);

3) забирать или делиться (жажда собственности, жадность vs нужда, расточительность);

4) находить соратников или быть одиночкой (приветливость vs замкнутость);

5) идти на контакт или отвечать отказом (эта оппозиция описывает главным образом личную жизнь в диапазоне от оказания знаков внимания партнеру до стыдливости);

6) зависеть от родительской опеки или выстраивать с родителями здоровые отношения.

Обратимся к самым древним памятникам культуры и увидим, что и тысячи лет назад эти инстинкты действовали в полную силу. Взять хотя бы мифы Древней Греции, этот неисчерпаемый источник сюжетов для европейской цивилизации. Легенда о царе Мидасе порицает жадность. Миф о Пандоре рассказывает об оборотной стороне любознательности. Титаны были свергнуты богами-олимпийцами, но и те жили в постоянном страхе перед новыми героями. Века сменяют друг друга, а помыслы наши остаются прежними.

В то же время нельзя отрицать, что на протяжении тысячелетий люди здорово научились приспосабливаться к постоянно меняющимся условиям. При этом большинство всегда подражает тем находчивым единицам, которым хватило смелости испытать новое решение. Толпа всегда идет за героем.

Герой же всегда порождение своей эпохи, суммы обстоятельств, но в то же время он готов этими обстоятельствами воспользоваться. Каждому Наполеону нужен свой Тулон[5]5
  Осада Тулона – боевые действия 1793 года во Франции, во время которых проявил себя молодой Наполеон Бонапарт.


[Закрыть]. Герой всегда разрушитель, он плывет против течения, но, если нигде эта энергия не встречает преграды, дело кончается самодурством и диктатурой. И хотя Эдмунд Берк в общественном сознании почти наверняка проиграет Жан-Полю Марату[6]6
  Жан-Поль Марат (1743–1793) – политический деятель эпохи Великой французской революции, один из лидеров якобинцев, сторонник государственного террора.


[Закрыть], осторожные консерваторы не менее полезны обществу, чем бунтари. Только та идея выживает в веках, которая проходит испытание спорами о старом и новом.

Нужны ли нам боги

У каждой эпохи свои добродетели. Можно предположить, что во времена собирательства, когда наши предки жили небольшими группами и постоянно кочевали в поисках пропитания с места на место, в цене были отвага и решительность.

Когда мы стали вести оседлый образ жизни, год за годом собирая урожай с одной и той же земли, стали цениться осторожность и усердие. Когда перешли от возделывания земли к работе на фабриках и заводах, в добродетели была возведена предприимчивость.

Неразрывная связь морали со Словом Божьим не родилась вместе с первыми богами, а была осмыслена позднее. Религия первобытных людей была порождена страхом и ничем иным, но чем вольготнее чувствовала себя религия в храмах, а не в лесах и полях, тем больше она увязывалась с социальным законом.

Знаменитые законы вавилонского царя Хаммурапи, созданные в 1750-х гг. до н. э., были открыты ему богом солнца Шамашем. Вспомним и про визит Моисея на гору Синай.

Как показала европейская история, боговдохновенные законы не мешали священнослужителям обкрадывать народ с помощью индульгенций и сжигать ведьм. И все-таки нельзя недооценивать усилия христианской церкви по сдерживанию агрессии, которой было пропитано общество начала второго тысячелетия. Вспомним созданное во Франции в конце X века движение «Мир Божий». Тонким стратегическим ходом было запретить простым смертным всяческие распри в дни, освященные событиями из жизни Христа (с вечера среды до утра понедельника), и в дни почитания главных святых. В то же время в важнейшем вопросе дарования свобод женщинам и рабам влияние церкви было незначительным.

Доказывает ли сам ход истории милость Божью? Как ответили бы на этот вопрос жертвы черной смерти, или Тридцатилетней войны, или газовой атаки на Ипре? Ход истории вновь и вновь доказывает одно: все сводится к выживанию сильнейших, наиболее приспособленных. К счастью, это вовсе не означает торжества цинизма и жестокости. Добродетели тоже живучи. Когда в XIV веке чума убила половину населения Европы, общество выстояло.

Нужно было дожить до XVIII века с его материализмом, чтобы осмыслить мораль как результат межличностных отношений не богов, а людей. Свою роль здесь сыграли и открытия Коперника, и воззвания Лютера, и знакомство с иными культурами в эпоху Великих географических открытий, и антиклерикализм французского Просвещения. С тех пор связь религии и морали становится все более неочевидной.

Стоит помнить, что светское государство – сравнительно позднее изобретение, и мы до сих пор не совсем понимаем, как с этим быть. Необсуждаемые боговдохновенные законы по крайней мере внушают людям мысли о стабильности. Многим это ближе, чем свобода демократии.

А правда ли, что в середине XX века мы переживаем упадок нравов, тогда как наши предки были куда осмотрительнее? Вряд ли. Вспомним наказанных ветхозаветным богом жителей Содома и Гоморры. Или обитателей Помпеев. Или обвинения Лютера в адрес алчных священников. Грех всегда находил место в умах людей. Правда же в том, что западной цивилизации, озабоченной сегодня спорами о социальных и личных свободах, предстоит череда непростых моральных выборов. Это не означает, что Европа гибнет, а если и так, то, как учит история, гибель цивилизации может растягиваться на столетия, как это было с Западной Римской империей.

Вероятно, скорее рано, чем поздно на смену индивидуалистическим настроениям придут идеалы коллективизма. Люди – социальные существа, нам плохо удается действовать поодиночке. Ну а если разразится катастрофа, подобная черной смерти, и от нынешней цивилизации не останется камня на камне, то именно церковь может претендовать на роль силы, которая способна объединить людей нового мира. Человеку всегда нужен кто-то, кто даст ему закон.

Грамотные политики об этом помнят и потому выстраивают обоюдовыгодное сотрудничество с церковью. Если же государство провозглашает себя атеистическим, как это случилось в СССР, то лишь потому, что само претендует на религиозную власть над умами людей. Дело лишь в том, насколько долго эта мирская вера будет способна поддерживать социальный порядок в стране.

Какое государство нам нужно

Капитализм или социализм

Банкиры, создатели концернов, предприниматели – столь же влиятельные участники исторического процесса, как политики или философы. В том числе и богатству Медичи мы обязаны шедеврами эпохи Возрождения. Клан Морганов в США и семейство Ротшильдов в Европе были куда влиятельнее Лиги Наций.

Присмотримся к работе шестеренок, вращающих экономическую жизнь государств. Благосостояние страны прямо зависит от способности ее жителей к производству полезных благ. Произведенные же блага нужно распределять, и справедливость этого процесса во все времена была предметом заботы. Скажем, в Римской империи имущественное неравенство между олигархией и плебсом в какой-то момент грозило голодной смертью беднейших римлян. История США началась с провозглашения равенства живущих на ней белых людей, однако в середине XX века это прекрасное заявление обросло множеством оговорок, так что теперь и американцы столкнулись с существенным неравенством.

Обогащение, возможное благодаря личным способностям, кажется естественной идеей, но в реальности она довольно нова. Не странно ли, что экономика как наука зародилась лишь в XVIII веке? Вовсе нет. Ни в эпоху фараонов, ни в феодальном обществе идея свободного обогащения прижиться не могла, ведь ресурсы там распределялись либо по воле традиции («дед гончар, отец гончар и я тоже»), либо волей короля. Средневековому крестьянину в голову не могла прийти идея стартапа. Предпринимательство – продукт рынка.[7]7
  Отправной точкой часто считают выход труда шотландского экономиста Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776).


[Закрыть]

Где накопление благ, там и искушение их перераспределить. Мирным путем этого удавалось добиться не так уж часто. Реформы афинского законодателя Солона, в I в. до н. э. принявшего новое налогообложение в зависимости от имущественного разряда гражданина, и «Новый курс» Рузвельта в 1930-е – яркие примеры удачных решений. Русская революция 1917 года с ее «экспроприацией экспроприаторов» – увы, пример противоположный.[8]8
  Читайте саммари книги Чарльза Адамса «Во имя добра и зла. Влияние налогов на становление цивилизации».


[Закрыть]

В долгом соперничестве социализма и капитализма последний неизменно доказывает свое превосходство.[9]9
  Читайте саммари книги Милтона Фридмана «Капитализм и свобода».


[Закрыть] По-видимому, свободный рынок, управляемый логикой реального спроса и предложения, – лучшее, что мы могли придумать. Это не значит, что капитализм идеален: если никто не мешает господину N обогащаться, он в конце концов превращается в монополиста и подминает под себя рынок, устанавливая свои правила.

Но это и не значит, что социализм порочен. В конце концов, шумерская и вавилонская экономики всецело регулировались государством (иначе зачем нужны были законы Хаммурапи). То же – в Египте времен династии Птолемеев (I–III вв. до н. э.). И эти государства отнюдь не прозябали.

Александрийская библиотека была создана на доходы от птолемеевских реформ.

Возникновение советского социализма в известной степени парадоксально. Ведь капитализм, который в теории должен был бы ему предшествовать, в царской России начала XX века только-только складывался.

Ленинские идеи стали популярны в основном потому, что политика Николая II – и внешняя, и внутренняя – была исключительно слаба и непоследовательна. Русский социализм был замешан на усталости от мировой войны и страхе полной разрухи. Вот почему он мгновенно превратился в военный коммунизм. Рыночные отношения были заменены решениями Госплана.

Но и западноевропейские государства, как сейчас становится понятно, не прочь побольше контролировать экономику. По-видимому, в будущем социализму и капитализму предстоит соединиться. Значит ли это, что обществу придется пожертвовать уже привычными свободами? Поживем – увидим.

Монархия или демократия

Мы воспринимаем государство как данность. Устанавливая общий порядок, оно сдерживает индивидуальные порывы граждан и обещает им справедливое распределение благ. Во все века находились люди, любившие рассуждать о том, как сделать это наилучшим образом.

Государство суть власть, а власть не должна распыляться. Из всех форм управления ближе всего нам оказалась монархия (судя хотя бы по ее устойчивости в веках). Мудрый монарх на троне всегда был мечтой подданных. И не такой уж неосуществимой – вспомним «пять хороших императоров»[10]10
  «Пять хороших императоров» – так называют правивших в 90–180 гг. императоров из династии Антонинов (Нерва, Траян, Адриан, Антонин Пий, Марк Аврелий). Во время их правления Рим достиг пика могущества.


[Закрыть] Древнего Рима: почти сто лет благоденствия. Впрочем, и преувеличивать эффективность монархии не стоит. Многочисленные дворцовые перевороты, передача власти не самому талантливому, а самому родовитому потомку – все это не обеспечивало процветания.

Но ведь и демократический строй опирается на власть меньшинства, просто это меньшинство выдвигается вперед благодаря собственной предприимчивости, а не происхождению. Участь же большинства во все века, как ни посмотри, – копить недовольство и в конце концов выплескивать его.

Это не значит, что революции необходимы. Порой они неизбежны, как это случилось в России 1917 года, где царская власть была исключительно слаба. Но была ли необходима Великая французская революция, ведь в Англии передача власти от аристократии среднему классу почти в те же годы прошла совершенно бескровно? Пафос любой революции – «взять и поделить», однако благосостояние общества держится не на том, что оно втайне накопило, а на том, что оно умеет создавать. Оправдана лишь революция духа – усилиями учителей, мыслителей, писателей.

Что до демократии, то человечество пока лишь привыкает к этой форме правления. Американская демократия зародилась при почти идеальных условиях. Отцы-пилигримы сохранили память о верховенстве закона (ведь в Англии Великая хартия вольностей действовала с начала XIII века), имели твердые моральные убеждения (протестантизм) и при этом владели землей, которая давала столько, сколько они могли взять. Будучи достаточно удаленной от Европы, окруженная океанами, страна чувствовала себя вполне безопасно (как мы помним, такой островной тип существования способствовал и расцвету Англии).

Двести лет американской демократии доказали ее жизнеспособность и пользу. Доказали они и то, что демократия не развивается сама собой. Как заметил немецкий писатель Генрих Манн, «демократия – это, в сущности, признание того, что все мы как общество ответственны друг за друга». Демократия держится на наших обоюдополезных способностях. И она очень зависит от уровня образования в стране. Только знание делает свободным. Просвещение граждан – вот чем демократия не должна пренебрегать ни в коем случае.

Неизбежны ли войны

Самый благостный политический порядок не может отменить войны. Из 3421 года, сохраненных историей, мирных только 268. Может ли быть иначе, если естественный отбор лежит в основе нашего существования? Часто он маскируется национальными интересами. Однако национализм вовсе не присущ нашей природе изначально. Это очередное изобретение ума, и довольно позднее. Крестьянину XII века сама идея сражаться за родную землю была бы непонятна, но к XIV веку, судя по хроникам, национализм укрепляется по всей Европе.

А в XX веке войны становятся тотальными, грозя не только солдатам на поле битвы, но и мирному населению. Конечно, мы поневоле обязаны войнам успехами в науках и здравоохранении, но цена эта слишком высока.

В 1960-е же годы, когда пишется эта книга, ключевой угрозой остается коммунистическая: как изменится порядок сил на планете, если Африка и Азия станут «красными»?

На излишнюю миролюбивость правителей рассчитывать, увы, не приходится. Мы можем лишь посильно приближать те времена, когда золотое правило этики распространится не только меж людьми, но и странами. Пока же государствам лучше всего удается дружить против кого-то. Только внешний враг сближает. Очевидно, примирить всех нас сможет лишь марсианское нашествие.