Текст книги "Лестница из Терновника. Знакомство"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lestnica-iz-ternovnika-znakomstvo-220622.jpg)
Автор книги: Макс Далин
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Макс Далин
Лестница из терновника
…В бою со Смертью одержав победу,
Князь Жизни ей позволил жизнь дарить —
Любовью породили род людской,
И в каждом сердце – Зло с Добром на равных…
Господин Он-О из Семьи Фу, Кши-На, Нги-Унг-Лян, 1278 г.
…Свежий ветер избранных пьянил,
С ног сбивал, из мертвых воскрешал…
Если ты на свете не любил —
Значит, и не жил, и не дышал!..
В. Высоцкий, Россия, Земля, ХХ век
Книга первая
Знакомство
…Нам прививки сделаны от слёз и грёз дешёвых,
От дурных болезней и от бешеных зверей,
Нам плевать из космоса на взрывы всех Сверхновых —
На Земле бывало веселей!
В. Высоцкий, Россия, Земля, ХХ век
* * *
Запись N24-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, горное плато Хен-Ер
Сегодня я, наконец, на месте. Радостно.
Вообще-то, «на месте» – громко сказано: от гор Хен-Ер до ближайшего города километров четыреста, никак не меньше; абориген может попасть сюда только случайно – поэтому этнографу тут, в сущности, делать нечего. В горах работают биологи; это место – биологический рай, месяц работы опровергает сотню лет классических теорий. Лаборатория тщательно замаскирована; даже вблизи она напоминает горный кряж – чтобы гарантировать секретность миссии: аборигенам совершенно не нужно о ней знать. Ксенологи и эволюционисты с Земли пускаются на любые ухищрения, чтобы попасть на плато Хен-Ер хотя бы в командировку.
Этнографы на Нги-Унг-Лян так не рвутся. В этом мире уже произошло катастрофически много несчастий с земными учеными. Смерть – не худший случай, ей Богу…
А вообще, я замечал, даже биологам аборигены не нравятся. Срабатывает охранная система «ключ-замок» – местные гуманоиды слишком похожи на людей, но при этом не люди, наше подсознание выдает неслышный сигнал тревоги: «Чужой! Оборотень!» В других гуманоидных мирах система иногда сбоит, не распознает, чужак воспринимается, как землянин другой расы – люди пускаются во все тяжкие. Гражданское население Земли вытаращивает глаза: «Ах, Аэлита! Неужели возможно – с инопланетянкой?!» – ужас, помноженный на болезненное любопытство. Что возьмешь с гражданских… Этнограф знает: вживешься в образ, просуществуешь в их мире, в шкуре шамана-барона-аптекаря-министра-менестреля лет десять – и они для тебя уже не инопланетяне. Люди для тебя инопланетяне.
Но на Нги-Унг-Лян такого не случалось и, надо думать, не случится. Совсем чужие. Хотя у меня нет статистики для точного вывода… мой предшественник, продержавшийся дольше всех, не проработал тут и полугода. Сняли с программы – нервное расстройство. Его от аборигенов тошнит, физически. От любого телесного контакта, хоть от толчка локтем в толпе, замыкает – фобия. А, казалось бы, прожженный парень, немолод, работал на Шиенне…
Смешно, как подумаешь. Шиенна считается непростым местом: гуманоидная – да ладно, человеческая! – культура, уровень развития основных государств мира соответствует примерно Х-ХI веку земной Европы. Как говорил один из моих приятелей-историков, милейший Женька Проскудинов, «царство мрака и срака». Местные жители ещё не знают понятий «канализация», «гигиена» и «микробиология» – ох! По колено в грязи, дерьме и прочих средневековых радостях. К вони города надо привыкать неделями. И ничего, нормально. Привыкаешь в конце концов. И к тараканам ростом с ладошку младенца, и к крысиному помету в твоем утреннем напитке, и к цвету нижней юбки твоей случайной подружки – каковой цвет гражданским лучше не описывать. И к обыденным смертям. Работать интересно; на частности порядочный этнограф не должен обращать внимания.
Брезгливость – свидетельство профнепригодности. Зато фатализм – очень и очень полезное качество.
Нги-Унг-Лян – «старше» Шиенны. Можно прикинуть век семнадцатый-восемнадцатый, причем культура – не сравнить с шиеннской. Аккуратники. Уже изобрели примитивный микроскоп, понимают, что такое зараза, но и раньше отличались мастерским избеганием эпидемий. Надо думать. Их обычный уровень смертности – в мирное время, в нормальной обстановке – так высок, что приличная земная эпидемия чумы, вероятно, погубила бы цивилизацию. Они очень наблюдательны, среди них есть отменные интуитивные лекари, они любят чистоту и прирождённые эстеты; их города – конфетки, сравнительно. В здешних, расположенных в предгорьях Хен-Ер, в стране под названием Кши-На, есть что-то общее с раскрашенными японскими гравюрами по ощущению; Анатолий Петрович, начальник биологической партии, в разговоре со мной называет аборигенов «эти твои самураи».
Со странным выражением лица. Боюсь, что это – гадливость.
Я рассматриваю фотографии «своих самураев», своих нги-унг-лянских ровесников, сделанные со спутника, – никто, кроме этнографов, в прямые контакты не вступает. То же самое впечатление, что и на Земле: никакие они, конечно, не самураи. Но не кажутся мне отвратительными, как многим другим парням с Земли. Хотя… я ещё с ними не жил.
Мой камуфляж несовершенен. Я смотрю на себя в зеркало – и на изображения местной молодежи. Прикидываю возраст своего «персонажа» – он старше меня лет на восемь. За тридцатилетнего местного жителя я никак не схожу, и моя, довольно-таки привлекательная для земных барышень, физиономия кажется мне грубой харей по сравнению с фотками аборигенов.
Здешние мужчины гораздо женственнее наших. На земной лад – очень женственны, одно это у многих землян вызывает омерзение. Из-за мягкого очерка лица, больших глаз, чистой линии подбородка, у всех, вне зависимости от местной расы, как у земных женщин; правда, у отчаянных местных мачо с возрастом лицо грубеет, но ненамного. Из-за того, что на их телах фактически нет растительности, а на лицах её нет в принципе. Гнусно было, когда весь мой волосяной покров выжигали лазером, зато теперь я гладкий, как младенец – первого работавшего здесь этнографа убили от ужаса перед его щетиной: приняли за злого духа. Ещё из-за того, что их подросткам и юношам нравятся косы, ожерелья, браслеты, из-за того, что местная аристократия следит за руками, как может, и показывает холеные пальцы, как земные манерные дамочки. Из-за подчёркнуто небрежных поз, кошачьей лени и расслабленности движений в покое – и пружинной собранности в минуту опасности, опять-таки, кошачьей. Из-за балетной какой-то пластики, чужого строения скелета и мускулатуры, чужого строения суставов… Человеческие мужчины движутся гораздо более угловато, резче – особенно демонстрируя силу. Боюсь, что в толпе буду выглядеть, как танк на городской улице…
Внешность аборигенов обманывает дилетантов. Мы все мыслим стереотипами; наши стереотипы, прихваченные с Земли, могут определить юного местного аристократика как «жеманного хлыща», он кажется слабым и зависимым – если не приглядываться. Землян несет, они могут почувствовать себя королями в этой «стране слепых», стране хлюпиков – и это их последняя иллюзия в жизни.
Мне никогда не подделать жаркий огонёк, горящий в глазах любого аборигена, эту искорку в их душах, которая при виде крови разгорается в полыхающий костер. В меня вцементирован ограничитель внутривидовой агрессии, я не могу убить человека, не перешагнув через высоченный внутренний барьер – у здешних, похоже, этот ограничитель отсутствует в принципе. Как факт. Любил-убил. Господь наш Иисус до этого мира не добрался – а буде добрался бы, вероятно, был бы тут крайне непопулярен. Другие представления о гуманизме.
Перед самым отлетом случайно слышал, как мама говорила по телефону приятельнице: «Коля исследует цивилизацию гермафродитов», – с легким презрением к самому факту существования гермафродитов, ничтожных созданий. Ей простительно, она химик. На самом деле, Коля – я – прилетел сюда, чтобы исследовать цивилизацию боевых гермафродитов. Отнюдь не бабочек. Гермафродитов – прирождённых убийц. Гермафродитов с Нги-Унг-Лян, мира, опровергающего теорию эволюционистов о невозможности существования биологической системы такого типа, не вырождающейся через несколько поколений.
Старые теории допускали в качестве модели статичную культуру гермафродитов, размножающихся автономно, запуская природный механизм самооплодотворения в подходящем возрасте – её даже описывали в научных трудах и фантастических романах (правда, больше в романах, чем в трудах). Тогда у генетиков считалось модным доказывать, что эта модель не работает: при фактическом клонировании, без обновления генетического материала, в каждой цепочке поколений стремительно накапливается генетическая погрешность, возникают мутации и наследственные болезни, вскоре становясь несовместимыми с жизнью. Для того, чтобы эффективно бороться с вырождением, высшим животным необходимо постоянное обновление генофонда, а потому оптимальный способ размножения – двуполый, соединяющий генетический материал двух организмов.
Гермафродиты с Нги-Унг-Лян нашли альтернативу. Оригиналы, надо отдать им должное…
Биологи гостеприимны. На обед у них – местная дичь и местные же фрукты, здешняя флора и фауна съедобна и даже вкусна, если её готовить на земной манер; потом, в роли радушных хозяев, зоологи Крис и Сашка приглашают меня в виварий, чтобы я посмотрел на животных. Виварий – зрелище, поражающее воображение, хоть эти существа уже давно знакомы по фильмам-слайдам. Видовое разнообразие зоологи хорошо представили. Забавное создание, которое хочется назвать «попугаем», важно надувшись, сидит во главе стайки «условных самок», уже перелинявших, менее ярких, без хохолков. В отдельных клетках на изрядном расстоянии друг от друга – звери, очень напоминающие земных енотов; они игнорируют пищу, занятые одной жгучей проблемой – как добраться друг до друга. Они пыжатся, фыркают, ерошат шерсть роскошными полосатыми гривами, пушат мохнатые хвосты столбом, – как земные животные-самцы перед самкой, – но при этом демонстрируют выраженную агрессию, скалятся, щелкают зубами и показывают когти. На языке нги-унг-лянских гермафродитов это означает: «Я люблю тебя, а потому сделаю самкой или убью! Подчинись!»
– Хочешь, стравим их? – смеётся Сашка. – Половозрелые особи в период активного поиска партнёра, хе! Молодые, шустрые… Если их выпустить – немедленно подерутся, а потом победитель у побеждённого причиндал откусит и съест. И будет у него самочка.
– Пошляк, – смущённо улыбается Крис. – Ник, этот вид млекопитающих организует брачное сражение наиболее традиционным способом. В природе у каждого взрослого самца – гарем трансформированных самок, а молодые ищут себе…
– Приключений на гениталию, – заканчивает грубый Сашка и хохочет, конфузя англичанина.
– А вы знаете, ребята, – говорю я тоном мэтра-этнографа, – что представители здешних городских низов стравливают таких половозрелых и делают ставки на то, кто останется самцом? Популярная плебейская игра… азартная.
– Сыграем, мужики? – тут же предлагает Сашка. – На интерес? Не, я серьёзно – мучаются же зверюшки, у них гон, а мы всё равно собирались наблюдать трансформ и беременность…
Крис колеблется. Эти существа традиционно легко размножаются в неволе. Биологи хотели отловить несколько пар, сравнить трансформацию у нескольких «условных самок», подсадить уже рожавшую «условную самку» к «условному самцу» и пронаблюдать, как спаривание пройдет в этом случае… Но мне интересно – и Крис соглашается. Мы с Сашкой делаем ставки; я выбираю более тёмного, с забавной полоской над глазами в виде буквы W, Сашка – того, что посветлее, который всё время морщится, показывая клыки. Ребята очень умело вынимают шипящих и лязгающих зубами зверей из клеток за шиворот и запускают в просторный вольер.
– Чтобы не стеснялись, – комментирует Сашка. – Это у них будет общая территория. А то чужак на территории владельца скованно себя чувствует, может просадить бой из чистой нерешительности.
– Наверняка местные владельцы тотализатора умело этим пользуются, – замечаю я.
Я жду, что звери сцепятся сразу, но они принимают друг против друга угрожающие и живописные позы, демонстрируя собственную боевую подготовку, – и осторожно, чуть касаясь, обнюхиваются, начав с носов и закончив анальной зоной, совсем как земные собаки. Они двигаются очень медленно, не сводя друг с друга глаз, – и вдруг с визгом кидаются в драку, сцепившись в вопящий клубок.
Клубок то распадается, то сцепляется снова. Мой хватает Сашкиного за ухо, Сашкин пронзительно верещит и вцепляется моему в губу. Мой отдирает противника от себя обеими передними лапами, напрыгивает сверху, треплет за холку… Пышная чёрно-бело-серая шерсть – в крови…
И тут Сашкин заваливается на спину, всем видом умоляя: «Не бей меня», – подставляя горло под укус, отдается на милость победителя. Остановка агрессии позой покорности – так делают млекопитающие и на Земле, а вот дальнейшие действия победившего – это уже местная экзотика.
– Тьфу ты, пропасть, – усмехается Сашка. – Мой продул, бестолочь! Тоже – с-слабак…
– Кофейку мне принеси, если проиграл, – торжественно и барственно говорю я. Крис смеётся.
Между тем проигравший кричит, но не вырывается. Победитель тщательно вылизывает «новую самку»; он становится бережным и осторожным. Враг-самец превратился в объект заботы и любви.
Поучительная картина. В этом мире в принципе отсутствует разделение на два пола с рождения – но почти все животные Нги-Унг-Лян утверждают свой пол и мужское доминирование в бою.
И люди…
Я пью кофе и снова разглядываю себя в зеркало, стараясь смотреть глазами аборигенов. Хочется быть совершенно уверенным, что нигде не напортачено – но, вроде бы, всё в порядке. Я выгляжу, как простолюдин. Грубая скотина, высоченный и слишком широкий. Хамская морда с крупными чертами, тяжёлая челюсть, маленькие глазки… Волосы коротко, неровно острижены. Деревенщина или наемник. Или – и то, и другое. Урод, но с лица не воду пить. На мне длинная посконная рубаха, такая же длинная куртка из якобы дешевой недубленой кожи, широкие штаны – мне не по чину подчёркивать гульфик, обойдусь и так – и тяжёлые сапоги, подкованные железками. У меня на бедре – тесак в ножнах. Эта штуковина напоминает мачете, местные мужики используют такие для рубки тростника, резки лоз – и брачных поединков. Мой тесак – копия местных, но из керамилона; теоретически может резать не только медные листы, но и железные лезвия. Меня год до позеленения обучали местным приемам боя, модифицированным земными инструкторами. В данный момент я весьма сносный фехтовальщик.
Я не люблю фехтования, я не маньячил холодным оружием, я собираюсь уклоняться от боя, как только смогу. Фехтование любят люди другого типа – им противопоказана работа на Нги-Унг-Лян. В начале исследований был момент, когда среди этнографов выбирали увлеченных бойцов – потом эту практику прекратили навсегда: у фехтовальщиков-землян не выдерживает психика, они превращаются в одержимых убийством. Аборигены это чувствуют: одного из наших д’артаньянов зарезали во сне, второго пристрелили, третьего забрали домой, когда горожане начали от него с омерзением шарахаться.
Здесь не нужен вояка. В любом мире хватает и своих убийц. Здесь нужен человек, способный удержаться на той тонкой грани, на которой аборигены балансируют с младенчества – между любовью и смертью. И жестокие женственные лица здешних бойцов не должны бесить, не должны раздражать, не должны провоцировать. Они должны перестать быть тебе инопланетянами.
Вот тогда ты соберешь годный материал.
* * *
Ра почувствовал, что становится взрослым, в день первого поединка Старшего Брата.
До этого жизнь казалась простой, понятной и светлой. Любые неприятности забывались быстро, так же быстро, как высыхают на листве дождевые капли – небесные слезы. Разбитое колено заживало. Зимняя лихорадка унималась. Страстные ссоры с товарищами по играм после драк сходили на нет. Мать и Отец не бывали недовольны подолгу. Мир устроен хорошо, и всё в нем занятно – примерно так выглядела философская база Ра в те времена.
Конечно, Ра знал, что небосвод Семьи Л-Та вовсе не безоблачен – но он сам не видел этих облаков в солнечном сиянии детства. Он, как любой из братьев, скорее, гордился, слыша в адрес Семьи Л-Та слова «опальный род» – надлежало насмешливо и надменно ответить: «Такая опала – это не пропасть, а вершина, потому что Государи всегда опасались моих предков!» Возможно, Семья Л-Та не располагала большим богатством, но Ра никогда не бывал по-настоящему и подолгу голодным – потому врезал бы любому, кто назвал бы его родичей бедными. Все остальные неприятности и хлопоты казались Ра непостижимыми, а потому несуществующими. Жизнь в его представлении была вечной, спокойной и огромной, как Лиловая гора – во всяком случае, до тех пор, пока не пришло Время Старшего Брата.
Ра обычно общался с Третьим братом – они были почти погодки. Старший Брат и Второй Брат, само собой, всегда существовали на другом этаже бытия, выше и дальше – почти в мире взрослых. Ра страшно радовался, когда удавалось провести в этом горнем пространстве хоть некоторое время. Там было невероятно интересно: бешеные необрезанные жеребцы, фыркающие и дико косящие кровавым глазом, лихие драки на палках, ужасные истории, рассказанные ночами, у костра, венки из цветов и ожерелья из красных ягод, шуточки, понятные ровно настолько, чтобы можно было посмеяться вместе со всеми… Юноши из свиты Старшего и Второго общались с Ра снисходительно-нежно, будто имели в виду старую пословицу: «Старший – благословение Небес, Младший – их улыбка». И казалось, всё так и пойдет. Всегда.
Пока Ра не оказался в крайне неловком положении, случайно подслушав чужой разговор – взрослый разговор, совершенно не предназначавшийся для его ушей.
Ра сидел на полу в комнате Матери и чинил клеточку для сверчков. У него на коленях лежал пучок гибких сухих травинок, которыми нужно было связать тоненькие реечки – сложное и требующее внимания дело. Ра увлекся так, что почти не замечал ничего кругом. Как всегда в летнюю жару, рамы выставили – и солнечный воздух, пахнущий садом, заполнял комнату. В снопах солнечного света медленно плавали пылинки. Ра хотелось прохлады, и он спрятался от горячих лучей за расписной ширмой, на которой в голубых тростниках сражались дикие коты.
Шаги и голоса словно разбудили его. Ра услышал шелест шёлковой накидки Матери и сильный влажный запах лилий. Мать сопровождал Старший Брат; судя по шуму, который он произвел, распахивая дверь и задев что-то ножнами меча, Старший нервничал или злился.
«Вообще-то, похоже на него, – подумал Ра, – но не в обществе же Матушки!»
Он поборол мгновенный порыв выбежать к Матери навстречу, чтобы обнять её; говорились такие странные слова, что Ра просто должен был дослушать всё до конца. Ведь если его заметят – отошлют, сказав: «Тебе ещё рано думать о многих вещах». Это несправедливо.
– Мне не нравится! – говорил Старший Брат запальчиво, шагая по комнате взад-вперед. – Почему всегда было можно, а теперь нельзя? Запретите мне ходить босиком, чтобы не огрубели ступни, спать на земле, чтобы не подцепить лихорадку, запретите мне дышать воздухом с гор, чтобы я не вдохнул проклятие! Каким заморышем меня считают?
– Весенний гром, ты говоришь не о том, – сказала Мать. По её голосу Ра понял, что она не сердится, но огорчена. – Ни я, ни Отец, не запрещаем тебе поединков на заточенном оружии в принципе. Мы всего лишь не хотим, чтобы это были поединки именно с Ди.
Старший Брат остановился.
– Но – почему? – спросил он как-то растерянно, сразу снизив тон.
Голос Матери похолодел.
– Вы оба выросли, – сказала она. – Кто тебе Юноша Ди, ураган?
– Паж, – сдавленно ответил Старший. – Партнёр для тренировок.
– Он – родом из деревни, – продолжала Мать. – У него нет ничего, кроме того, что мы ему дали. Ты ведь понимаешь, что в любом случае Официальный Союз с Ди исключен?
Старший молчал.
– Ты ведь не хочешь разбить его жизнь и сердце? – спросила Мать мягче. – Ты, наверное, не хочешь, чтобы мы с Отцом отослали его назад в деревню? Мне кажется, юный рыцарь, получивший образование вместе с тобой, не будет счастлив среди мужиков…
– Он мне… друг… – сказал Старший так, будто ему причиняли боль, и он старался не закричать. – Просто друг.
– В вашем возрасте среди ровесников не бывает «просто друзей», – сказала Мать. – Бывают враги, слуги, никто – и возлюбленные. Я нахожу, что мы напрасно не поговорили с гадальщиком ещё год назад – но это поправимо. Господин К-Тар из Семьи А нашёл Юношу из хорошего дома, который подходит тебе по пяти знакам. Я хотела показать тебе его письмо, а ты вскочил, как рассерженный кот, – Ра с удивлением услышал в её голосе улыбку.
– Да я убью этого типа и всё! – усмехнулся Старший, но сразу вслед за словами зашуршала бумага.
Ра ужасно захотелось взглянуть на настоящее письмо от Официального Партнёра, но тогда получилось бы, что он до этого вел себя нескромно и подслушивал украдкой. «Лучше пусть обо мне вообще не знают», – подумал Ра и остался сидеть за ширмой.
Звуки рисовали совершенно отчетливую картину. Шёлковый шелест и чуть слышный скрип – Мать села и, вероятно, улыбается, наблюдая за Старшим. Шуршание бумаги, насмешливое фырканье – Старший читает письмо.
– Юноша Яо из Семьи О-Ми! – сказал Старший то ли зло, то ли с каким-то жестоким смешком. Он произнес «Я-аао», как бродячие актеры декламируют трагедии. – «Писал в день, когда зацвели розовые акации!» Протягивает мне руку! Ха, Мать, его ладонь меньше моей!
Они помолчали – вероятно, рассматривали традиционный отпечаток ладони на письме. Ра подумал, что Старший Брат, наверное, сразу приложил к отпечатку свою ладонь.
– Нельзя судить по бумаге, – сказала Мать. – Юноша Яо рожден в тот же год, день и час, его Семья занимает достойное положение. Вот увидишь, знаки сойдутся, если вы коснетесь друг друга руками.
– Ну и каков он? – спросил Старший. Теперь он, похоже, хотел скрыть небрежностью любопытство. – Он хорош собой? Он – хороший боец? Он нормально воспитан? Почерк у него… ничего.
– Он аристократ, – сказала Мать, повеселев. – Красивый. Волосы цвета мёда. Фехтовальный стиль «Прыжок Рыси», как и у тебя. Вот что сказал гадальщик. Тебе надо ответить на письмо. Когда он приедет, ты сам всё увидишь.
– Дашь мне бумагу? – спросил Старший. Он ещё волновался, но его злость прошла. Теперь он торопился написать ответ Юноше Яо из Семьи О-Ми – и забыл обо всём остальном.
Мать вышла в дверь, ведущую к кабинету, и Старший почти выбежал за ней. Ра, собрав своё имущество – реечки, траву, каркас клеточки – выскользнул в противоположную дверь, в сад – и едва не столкнулся с Юношей Ди.
Ди и вправду родился в деревне – но, глядя на него, об этом никто не догадался бы. Его обветренное, умное и нервное лицо казалось аристократически породистым, манеры – безупречными, а вкус – утонченным: Ди был совсем маленьким, когда его взяли в свиту юного Князя. Ра тихонько восхищался им издали: и его фехтовальным стилем, и тем, как легко он понимал зверей – соколов, лошадей и собак – и, в особенности, тем, что в его голосе не слышалось снисходительности, когда он обращался к младшим. Ди всегда был весел, но сейчас выглядел бледным и напряжённым; он грыз костяшку указательного пальца – и прокусил её до крови.
«Ди тоже слышал этот разговор, – подумал Ра. – Ему плохо оттого, что Старший не приказал отослать письмо этого чужака назад и не стал возражать, когда Мама запретила поединки. Неужели из-за этого стоит так мучиться?»
– Ди, – сказал Ра, – тебе не хочется, чтобы у Старшего Брата был Официальный Партнёр?
Ди слизнул кровь и улыбнулся через силу.
– Что ты, Дитя, – сказал он. – Меня это радует. Значит, скоро мы с тобой будем есть пионовые пирожные на свадьбе, да? О, у тебя ускакал сверчок? Ты идёшь ловить другого?
Ра подумал, что Юноша Ди не хочет говорить откровенно. Сперва это его обидело, но потом, размышляя и вслушиваясь в пение сверчков в саду, Ра решил, что Ди просто нужно побыть одному и смириться с положением плебея, которому никак и никогда нельзя вступить в брак с господином.
Впервые Ра задумался о странных и сильных чувствах, которые правят миром взрослых. С одной стороны, зачем Ди нервничать и огорчаться, ведь Мама вовсе не хочет отсылать его в деревню. Он может по-прежнему дружить со Старшим; им запретили только поединки на остром оружии… С другой стороны, почему Старший должен знакомиться, сражаться и вступать в брачный союз с каким-то там Яо, которого никогда в жизни не видел? Чем этот Яо лучше Ди, кроме того, что он – аристократ? Тем, что у него волосы цвета мёда, длинные, как у людей благородного происхождения, а у Ди – короткие и тёмные? Да ну и что, зато Ди – самый сильный из всех юношей свиты, он лучший наездник и лучший стрелок, и, уж конечно, умнее этого Яо!
Летний зной раскалил сад до бледно-золотого цвета. Сверчки звенели громче, чем обычно, а розовая акация благоухала тяжёлым, сладким, хмельным ароматом, который висел над кустами в ярких гроздьях цветов неподвижно, как туман. Ра бросил недоделанную клеточку и ушёл к водоему. Из каменной чаши, оплетенной плющом, бил ключ, и холодная вода стекала в бассейн, где хотелось не просто выкупаться, а поселиться навсегда, превратившись в рыбку-златоперку. Третий Брат и дети из свиты Ра плескались в воде. Рядом, на камне, сидел горбатый Юноша К-Ви, старый дядька детей Семьи Л-Та, который, будучи калекой, никогда ни с кем не сражался и не был в браке. Он рассказывал сказку, и в его голосе слышалась страстная вера в каждое собственное слово.
Ра, очнувшийся от знойного полусна после холодной воды, присел рядом с К-Ви, чтобы послушать.
– …Шёл Юноша Т-Кен дремучим лесом, – говорил К-Ви, почесывая колено на искривленной ноге, – и вдруг увидал между деревьями железный дом. Окна в том доме светились синим огнём, а вокруг стоял частокол из копий, и на тех копьях – головы мертвецов…
– Там жила Девка Ш-Рки? Да? – шепотом спросил Крошка Ие, младший паж Ра. – Ведьма?
– Она, – кивнул К-Ви, и его зрачки расширились, будто прямо перед ним оказался железный дом Тысячи Бед. – Как вышла она навстречу, как распахнула ворота, как увидал Т-Кен ведьму – так и понял, что и союз её был проклят Небесами, и метаморфоза её была проклята, и тело её было проклято. Груди у неё были, как железные шипы, между ног могла проехать телега, груженная бочками, а лица и вовсе не было – сухой череп без кожи, в глазницах огонь, в пасти жёлтые клыки. И сказала ведьма, что раньше и вправду владела Счастливым Мечом, но уже давно отдала его единственному сыну. Получить этот Меч можно только после поединка – но надлежит помнить, что сотня бойцов уже оставила головы на копьях. Её сын проигравших бой в живых не оставляет – так она сказала.
Ра слушал – и не столько слышал, сколько, как и К-Ви, видел внутренним взором ужасный железный дом и юного ведьмака с волосами цвета меда, заплетенными в косу, в ожерелье из живых зрячих глаз, с нежным жестоким лицом, странным образом похожего на Юношу Яо. На поясе у ведьмака висит Счастливый Меч в золотых ножнах, а на руках – чёрный полосатый кот-баска, и он того кота чешет и гладит…
Из грёзы его вышвырнул крик Второго Брата:
– Мать! Старший рубится с Ди!
В таком сообщении не было ничего принципиально ужасного, юноши из свиты затевали поединки постоянно, кто-нибудь то и дело рубился с кем-нибудь на остром оружии – царапины от клинков считались роскошным украшением, а боевая доблесть придавала веса в компании молодёжи. Но тон Второго, то, как Мать выбежала из розовых кустов, без накидки, с замершим, встревоженным лицом, то, как, кривясь от боли, вскочил на ноги Юноша К-Ви – всё это объяснило Ра, что поединок вышел не чета прежним, обычным.
О детях забыли. Ра вслед за Матерью выскочил в квадратный мощёный дворик, где обычно устраивались лихие игры с оружием – увидел толпу дворни, жмущуюся к стенам, чтобы не мешать сражающимся, и Старшего с Ди, скрестивших клинки.
Ра едва ли не каждый день смотрел, как эти двое устраивали возню или дрались на палках. Он уже привык к их весёлому азарту, подначкам, синякам и ссадинам, выставляемым напоказ, как трофеи, к их хохочущим и откалывающим шуточки друзьям вокруг – но сегодня было другое и выглядело по-другому.
Лица Старшего и Ди показались Ра незнакомыми и почти страшными. Он никак не мог определить их выражения, почти одинакового у обоих: то ли это настоящая ярость, то ли злая радость, которой горы по пояс, то ли что-то среднее и гораздо более сложное. Солнце обливало мир нестерпимым зноем, и белые рубахи бойцов насквозь промокли от пота и прилипли к телу.
Ра вдруг стало жутко. Он оглянулся на Мать, но она словно окаменела, прижав пальцы к губам. Ра вспомнил, как легко она кричала раньше: «Эй, весенний гром и осенний ливень! Хватит лупить друг друга, идите обедать!» – и понял, что сейчас Мать молчит, потому что любое слово, сказанное ею, может стоить жизни одному из бойцов.
Их нельзя отвлекать. Их ведет Судьба. Нельзя, грешно становиться у Судьбы на пути – даже если кого-то ждёт смерть. Любовь и смерть всегда рядом, смерть всегда стоит за спиной у любви, смерть всегда подразумевается, жертва всегда подразумевается – Мать сделала безнадёжную попытку обмануть Судьбу, но это не в силах смертных. Эти слова всегда и все говорят: свадьбы после поединка может и не быть, родов после свадьбы может и не быть, счастья после родов может и не быть.
В данном случае, свадьбы, родов и счастья точно не будет. У Старшего – письмо от Официального Партнёра, подумал Ра. От незнакомого красивого юноши, который носит на бедре меч своей матери с эмблемой Семьи… а на руках – чёрного кота…
Меч Ди скользнул по мечу Старшего до гарды – и Старший остановил руку Ди в одном вздохе от своего горла. Они замерли в отчаянном напряжении, лицом к лицу, в позе «Встреча Буйволов» – и Старший выдохнул:
– Я под тебя не лягу. Умереть легче.
– Я – твой паж, – проговорил Ди сквозь зубы. – Только паж. Не посмею убить господина.
Мгновенного усилия Ди, потребовавшегося на слова, хватило Старшему, чтобы освободиться и отпрянуть. В следующий миг меч Ди коснулся плеча Старшего; царапина казалась неглубокой, но кровь тут же залила рубаху Старшего до пояса.
– Я заберу тебя в свой деревенский дом, – усмехнулся Ди, скидывая со лба мокрую чёлку. – И моя Матушка огорчится, что моя благорождённая жена – неумеха. Ты же думаешь, что пирожки растут в огороде?
– Твоя мать огорчится, что её любимица – наложница Князя, а не законная жена мужика, – парировал Старший насмешку, как фехтовальный выпад. Это было бы почти как раньше, если бы не реакция Ди – он отшатнулся, будто его ударили хлыстом.
– Я не буду наложницей, – огрызнулся Ди. – Я – не игрушка для тебя.
– Моя жена уже решена, – рассмеялся Старший, и смех прозвучал зло. – У тебя выбора нет.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?