Книга: Проходимец - Максим Горький

...Натыкаясь во тьме на плетни, я храбро шагал по лужам грязи от окна к окну, негромко стучал в стёкла пальцем и провозглашал: -- Пустите прохожего ночевать?!

Итак, Горький встречает странника. Они знакомятся, видят обоюдную заинтересованность в общении, далее держат путь некоторое время вместе, с ними происходит в дороге несколько приключений, ведь просить крова и питания не такое уж простое искусство, и постепенно этот странник раскрывается перед Горьким, а потом уж совсем открыто разворачивает во всей своей наготе и свою циничную философию, и свою подлую жизнь, тем не менее жизнь талантливую и артистичную, есть такие артисты к подлости и обману и всегда и везде были, но, как ни странно, больше всего почему-то они рождаются на Руси, на Земле Русской. Образ этого негодяя, авантюриста, плута и пройдохи описан Горьким чрезвычайно красочно, весь рассказ прощелыги живописен и одновременно циничен до невозможности. Сам пройдоха в своем красноречии и вранье не просто мастер, а гроссмейстер, и он это знает, и пользуется в своей жизни на двести процентов. Этим он и живет. Вся жизнь у него построена на лжи и обмане. Это его суть и иначе он жить не может и не хочет. Возможно, он и привирает в рассказе о своей жизни, как признается он Горькому, но суть передает верно, так говорит он сам, этот проходимец. У него нет ни привязанностей, ни идеалов, все люди для него лишь средство, лишь ступеньки, сердце у него черствое, ум изворотливый, душа черная, язык хорошо подвешен, фантазия неуемная, артистизм необыкновенный. Как он сам хвастается, куда там до него какому-нибудь Хлестакову, от его речей Черное море краснеет, если бы мужики поймали его на его бесподобной ни с чем не сравнимой лжи, они бы не просто его избили, а убили бы, он сам это говорит Горькому. Вот как описывает Горький при первоначальном знакомстве в весьма примечательных обстоятельствах его портрет:

Вот, наконец, вспыхнул маленький огонёк, -- из тьмы выглянуло бледное лицо в чёрной бороде. Большие, умные глаза с усмешкой посмотрели на меня, потом из-под усов блеснули белые зубы, и человек сказал мне: -- Хотите курить? Спичка догорела. Зажгли другую, и при свете её ещё раз осмотрели друг друга, после чего мой соночлежник уверенно объявил: -- Ну, нам, кажется, можно не стесняться, -- берите папиросу! У него в зубах была другая -- разгораясь, она освещала его лицо красноватым светом. Около глаз и на лбу у этого человека много глубоких, тонко прорезанных морщин. Он одет в остатки старого ватного пальто, подпоясан верёвкой, а на ногах у него лапти из цельного куска кожи -- "поршни", как их зовут на Дону. -- Странник? -- спросил я. -- Пешешествую. Вы? -- Тоже. Он завозился, брякнуло что-то металлическое, -- очевидно, чайник или котелок, необходимые принадлежности странника по святым местам; но в его тоне не было оттенка того лисьего благочестия, которое всегда выдаёт странника, в его тоне не звучала обязательная для странника вороватая елейность, и пока в речах его не было ни вздохов благоговейных, ни слов "от писания". Вообще он не походил на профессионалиста-шатуна по святым местам, эту худшую разновидность неисчислимой "бродячей Руси", -- худшую по своим моральным качествам и вследствие массы лжи и суеверий, которыми люди этого типа заражают духовно голодную, алчущую деревню. К тому же и шёл он на Николаев, где нет мощей...

Странник назвался Павлом Промтовым и при первом знакомстве на вопрос Горького, тогда еще совсем молодого человека, ведь дело происходило в середине 90-х годов девятнадцатого века в самый разгар пеших странствий Пешкова по Руси, о том, что он за человек, так ответил с философским подтекстом:

Он пытливо посмотрел на меня и, помолчав, сказал: -- Человек никогда точно не знает, кто он... Нужно спрашивать у него, за кого он себя принимает. -- Хотя бы так! -- Ну... думаю, что я человек, которому в жизни тесно. Жизнь узка, а я -- широк... Может быть, это неверно. Но на свете есть особый сорт людей, родившихся, должно быть, от Вечного жида. Особенность их в том, что они никак не могут найти себе на земле места и прикрепиться к нему. Внутри их живёт тревожный зуд желания чего-то нового... Мелкие из них никогда не могут выбрать себе штанов по вкусу, и от этого всегда не удовлетворены, несчастны, крупных ничто не удовлетворяет -- ни деньги, ни женщины, ни почёт... Таких людей не любят: они дерзновенны и неуживчивы. Ведь большинство ближних -- пятачки, ходовая монета... и вся разница между ними только в годах чеканки. Этот -- стёрт, тот -- поновее, но цена им одна, материал их одинаков, и во всём они тошнотворно схожи друг с другом. А я не пятак, -- хотя, может быть, я семишник... Вот и всё!

В этом человеке узнаешь не только Хлестакова, не только Чичикова, не только Печорина, не только главного героя романа Мопассана "Милый друг", но и реальных героев из самой жизни: краснобаев, лицемеров, мошенников и авантюристов, будь то Мавроди, Ленин или Сонька Золотая ручка. Людей, даже не отказывающих ему в крове, хлебе и подаяниях, он ненавидит, а любит только себя. Вот как он объясняет эту свою позицию:

-- Но ведь вы можете подвести их под палку! -- Едва ли... А хотя бы? Какое мне дело до чужой спины? Дай боже свою сберечь в целости. Это, конечно, не морально; но какое мне, опять-таки, дело до того, что морально и что не морально? Согласитесь, что никакого дела нет! "Что же? -- подумал я, -- волк прав..." -- Положим, что они через меня потерпят, но ведь и после этого небо будет голубым, а море -- солёным. -- Но неужели вам не жалко... -- Меня не жалеют... Аз есмь перекати-поле, и всякий, кому ветер бросает меня под ноги, -- пинает меня в сторону... Он был серьёзен и сосредоточенно зол, глаза его блестели мстительно. -- Я всегда так действую, а порой и хуже... Одному мужичку в Саратовской губернии от боли в животе я рекомендовал пить настоянное на чёрных тараканах деревянное масло, -- за то, что он был скуп. Да мало ли я наделал злого и смешного во время моих странствий? Сколько я разных нелепых суеверий и мечтаний ввёл в духовный оборот мужика... И вообще, я не стесняюсь... Зачем бы мне это? Ради каких законов, я спрашиваю? Нет законов иных, разве во мне!

Человек этот сознательно выбрал путь зла, все люди для него делятся на дураков, которых следует обманывать, и умных, которые тебя самого норовят обмануть. Нет черты, которую он не переступил бы для своего блага. По его словам, он бы и ребенка бы зарезал, если бы это было ему необходимо. А вот его рассуждения о честности и об идеалах:

,

Ну, хорошо! ты совершенствуешься -- это твоё дело; но, скажи, зачем ты ко мне пристаёшь и меня в свою веру обратить хочешь?" -- "А затем, говорит, что ты скот и не ищешь смысла в жизни". -- "Да я же нашёл его, ежели сознание скотства моего не отягощает меня". -- "Врёшь, говорит. Коли ты, говорит, сознаёшь, ты должен исправиться". -- "Как исправиться? Да ведь я живу в мире с собой, ум и чувство у меня едино суть, слово и дело в полной гармонии!" -- "Это, говорит, подлость и цинизм..." И вот так рассуждают все они, бывало. Чувствую я, что они и врут и глупы; чувствую это и не могу не презирать их. Потому что -- я людей знаю! -- если всё сегодняшнее подлое, грязное и злое объявишь завтра честным, чистым, добрым -- все эти морды, без всякого усилия над собой, завтра же и будут совершенно честными, чистыми и добрыми. Им для этого понадобится только одно -- трусость свою уничтожить в себе... Так-то. -- Резко это, говорите? Ничего, сойдёт. Пусть резко, зато правильно... Я, видите ли, так полагаю: служи богу или чёрту, но не богу и чёрту. Хороший подлец всегда лучше плохого честного человека. Есть чёрное и есть белое, смешай их -- будет грязное. Я всю жизнь мою встречал только плохих честных людей, -- таких, знаете, у которых честность-то из кусочков составлена, точно они её под окнами насбирали, как нищие. Это -- честность разноцветная, плохо склеенная, с трещинами... а то есть ещё честность книжная, вычитанная и служащая человеку, как его лучшие брюки, -- для парадных случаев... Да и вообще всё хорошее у большинства хороших людей -- праздничное и деланное; держат они его не в себе, а при себе, напоказ, для форса друг перед другом... Встречал я людей и по самой натуре своей хороших... но редко они встречаются и почти только среди простых людей, вне стен города... Этих сразу чувствуешь -- хорош! И видишь -- родился хорошим... да! -- А впрочем, чёрт с ними, со всеми -- и с хорошими и с плохими! Знать я не хочу Гекубу! -- Я рассказываю вам факты жизни моей кратко и поверхностно, и вам трудно понимать -- отчего и как... Да суть не в фактах, а -- в настроениях. Факты -- одна дрянь и мусор. Я могу много наделать фактов, если захочу... возьму вот нож, да и суну его вам в горло, -- будет уголовный факт. А то ткну в себя этот нож -- тоже факт будет... вообще, можно делать самые разнообразные факты, если настроение позволяет! Всё дело в настроениях: они плодят факты, и они творят мысли, идеалы... А знаете вы, что такое идеал? Это просто костыль, придуманный в ту пору, когда человек стал плохим скотом и начал ходить на одних задних лапах. Подняв голову от земли, он увидал над ней голубое небо и был ослеплён великолепием его ясности. Тогда он, по глупости, сказал себе: я достигну его! И с той поры он шляется по земле с этим костылём, держась при помощи его до сего дня всё ещё на задних лапах. -- Вы не подумайте, что и я тоже лезу на небо, -- никогда не ощущал такого желания... я это так сказал, для красного словца.

К женщинам у этого негодяя отношение сугубо утилитарное. Большой любитель сладкого, он, добившись своего, потом любил так оскорбить и унизить женщину, чтобы на всю жизнь отравить ее до самых корней, до глубины всего ее естества, хотя женщинам он очень нравился и своим умом, и внешностью, и умением красочно и убедительно врать и выдавать себя за другого, скрывая свою подлую натуру хищника. Рассказ Горького очень легко читается и много дает и уму, и сердцу читающего, заставляет задуматься снова о природе человеческого и о том, как распознать в человеке прячущегося под личиной овцы матерого волка.