Текст книги "Чумовой психиатр. Пугающая и забавная история психиатрии"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chumovoy-psihiatr-pugayuschaya-i-zabavnaya-istoriya-psihiatrii-283733.jpg)
Автор книги: Максим Малявин
Жанр: Медицина, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
Хватит и пяти диагнозов
В этот же период наряду с подозрением, что не всякое безумие можно расценивать как гнев богов, появляются попытки как-то классифицировать типичные клинические случаи. А также понять, где же эта самая душа, которая заболела, прячется? Ну и каковы причины, которые ей могут навредить.
Что касается классификации, то её простоте позавидовал бы любой из ныне практикующих психиатров. Гиппократ и многие из его коллег и единомышленников сходились в том, что есть такие психические заболевания:
1) меланхолия, 2) мания, 3) френит, 4) паранойя, 5) эпилепсия.
С эпилепсией всё понятно – и, кстати, её только относительно недавно отдали в ведение неврологов.
Меланхолией считались подавленные или, иными словами, депрессивные состояния, протекающие без выраженного беспокойства. И возникали эти состояния, по устоявшемуся мнению, разлитием (или просто избытком) чёрной желчи – откуда, собственно, и пошло это название.
Гиппократ вообще был приверженцем гуморальной теории: мол, как в устройстве всего сущего есть четыре основополагающих элемента – огонь, земля, воздух и вода, так и в человеческом теле есть четыре вида жидкостей, им соответствующие, – это кровь (сангвис, огонь), слизь (флегма, земля), желтая желчь (холе, воздух) и чёрная желчь (мелэна холе, вода). Когда все эти жидкости друг друга уравновешивают, то всё в порядке, у человека красис, он здоров. А вот когда в силу каких-то причин это соотношение нарушается – возникает дискразия, человек заболевает.
Вот с меланхолией так и происходит. Тут главное – не перепутать болезнь с особенностями темперамента. Хотя чего непонятного-то? Темперамент – это тот же красис, только со смещённым центром тяжести. А болезнь – это уже полная дискразия. Само собой, меланхолик, если припечёт, скорее выдаст меланхолию, а тот же сангвиник или холерик – манию.
С паранойей всё было сравнительно просто: несёт себе человек полный бред, при этом не подавлен и не особо неистов – значит, обыкновенный параноик (то бишь безумец).
Френит (или, другими словами, воспаление диафрагмы, которая в те времена традиционно считалась вместилищем человеческой души) – это бред и видения (вместе или по отдельности) в сочетании с лихорадкой. Инфекция ли тому причиной, или визит геральдического зверька наркологов, или же последствия тяжёлой травмы головы – древние эллины особо не разбирали. Френит – и этим всё сказано.
С манией оказалось сложнее. Вернее, с тем, что же ею считать. С одной стороны, к мании Гиппократ и его коллеги относили сумасшествие, протекающее с возбуждением и неистовством. С другой стороны, Платон, говоря о мании, приводит в пример вдохновение поэта – мол, вот вам настоящее неистовство, натуральная мания, которой не достичь ни одному ремесленнику. Он же упоминает религиозную манию с мистическими видениями во время особых культовых обрядов. И с третьей стороны, он же приводит как пример мании особое состояние дельфийской Пифии, которая вводит себя в него, чтобы начать пророчествовать.
Где живёт (и болеет) душа
О вместилище души тоже сложились разные мнения. Довольно долгое время – можно сказать, традиционно – считалось, что душа прячется где-то под диафрагмой (phren). Отсюда и френит, когда, как полагали, диафрагма воспаляется и душа страдает. А также ипохондрия, когда душе становится тошно и тоскливо, и она там, под рёбрами, в районе селезёнки, распечатывает амфору винца и начинает ныть и жаловаться.
Правда, Аристотель и Диокл (да и не только они) отводили место для души в сердце. Дескать, слишком много чести какой-то там диафрагме. Вот сердце – это да. Оно и сжимается от страха, и трепещет от страсти, и ёкает, и в пятки уходит – это всё неспроста. А если его ещё и пронзить – сразу душа вон. Каких ещё доказательств вам нужно?
А мозг? А что мозг? Этот орган долгое время считали ответственным за производство… эммм… слизи. Но мы-то на самом деле знаем, откуда она берётся. Египтяне вон во время бальзамирования своих фараонов мозг из черепа вычерпывали, сломав решетчатую кость и ни капли не тревожась о том, чтобы сохранить этот орган в целости. Зачем он фараону в его другой жизни? Совершенно лишнее образование. По мнению того же Аристотеля, мозгу отводилась роль радиатора: он должен был охлаждать не в меру разгорячённую кровь.
Правда, не все так думали. Алкмеон Кротонский, не чураясь вскрытия трупов животных и наблюдений за людьми с различными болезнями и травмами, открыл главные нервы органов чувств. Он назвал их каналами и ходами и показал, что всякий из них соединён с головным мозгом. Гиппократу, знакомому с трудами Алкмеона, осталось сделать правильные выводы и продолжить начатое. Что он и сделал, определив мозг как орган познания и приспособления человека к окружающей среде.
«Надо знать, что, с одной стороны, наслаждения, радости, смех, игры, а, с другой стороны, огорчения, печаль, недовольства и жалобы происходят от мозга… От него мы становимся безумными, бредим, нас охватывают тревога и страхи либо ночью, либо с наступлением дня».
Платон тоже согласен с тем, что голова – это не просто тупой твёрдый предмет, а ещё и вместилище психических функций. Правда, доказывает это довольно оригинально. Ведь какая, спрашивает он, форма самая идеальная? Правильно, шар. А значит, боги, «подражая Вселенной, которая кругла, заключили душу в шарообразное тело, то самое, которое мы называем теперь головой и которое, представляя в нас самую божественную часть, господствует над всеми остальными частями». Красиво? Это он ещё сферического коня в вакууме не описывал…
Шли годы, и вот уже не Афины и не Милет, а Александрия стала центром древнегреческой культуры. Под покровительством Птолемея II Филадельфа (правда, редкий современник рискнул бы при жизни назвать его Любящим сестру, хотя слухи об их связи ходили) пополняется Александрийская библиотека, а Александрийский Мусейон прирастает обсерваторией, зоопарком, ботаническим садом… и анатомическим театром. Потому что царь разрешил – неслыханное дело – вскрывать трупы в научных целях. Чем несказанно обрадовал Герофила: не всё же доктору тайком орудовать.
Герофил, кстати, поддержал мнение Алкмеона Кротонского и Гиппократа о том, что мозг рулит мыслями и чувствами. И описал немало его структур, благо было что рассекать и описывать. Оболочки мозга, его синусы (это когда твёрдая оболочка мозга расщепляется, образуя коллектор для венозной сети) и их сток, torcular Herofilii, как раз им описаны. А ещё он научился определять, что есть нервы чувствительные и есть двигательные.
Впрочем, в Алекандрийский мусейон не только трупы для изучения анатомии присылали. Специально для Эрасистрата с острова Кос (что в целом символично) в Александрию отправляли преступников. Для вивисекции. Да, вы не ослышались – чтобы живьём их рассекать и изучать, что и как работает в ещё живом теле. И это Эрасистрат предложил измерять ум и способности человека анатомически. Всего-то дел: измерить площадь поверхности мозга и оценить глубину и разнообразие извилин. Я так полагаю, оценка производилась постмортем. Хотя…
Нет, а вообще хорошее предложение для разрешения спора, кто умнее: доктор вскроет и поглядит, а потом вынесет независимое решение. Может, даже эпитафию потом заказать соответствующую.
Эрасистрату же приписывают исцеление царевича Антиоха, сына Селевка Никатора, при дворе которого доктор некоторое время практиковал. Царь был не на шутку обеспокоен: как же, мы с сыном вот только недавно при Ипсе Антигону Одноглазому да Деметрию Полиоркету такой ход слоном показали, что только пыль столбом, и вдруг посреди полного благополучия – на тебе. Помирает человек. Чахнет с каждым днём. Эрисистрат, осмотрев пациента, крепко задумался: ну не складывается картина. Царевич по всем признакам физически здоров, как тот самый боевой слон. А выглядит и ведёт себя как умирающий. И ведь диагностическое вскрытие не проведёшь.
И заподозрил доктор, что дело тут в томлении духа, вызванном тайною любовью. И решился на врачебный эксперимент. Положил он руку на сердце Антиоха и велел вызывать по одной всех женщин, живущих во дворце. И когда в покои вошла красавица Стратоника, молодая мачеха царевича, сердце юноши забилось сильнее; сам же он покраснел, вспотел и задрожал.
«Картина ясная! – промолвил Эрасистрат. – Глубокая депрессия на фоне мощной сексуальной фрустрации! Лечится либо женитьбой, либо целебной декапитацией». Отец рассудил, что декапитация – это уж совсем радикально, и махнул рукой: для здоровья сына ничего не жалко, пусть женится на Стратонике. Баба с колесницы… Женитьба, соответственно, состоялась. Пациент, соответственно, выздоровел.
Далее в истории психиатрии следует трёхсотлетний перерыв – просто не сохранилось никаких сведений тех лет ни о подвижках медицины в этом направлении, ни об ярких пациентах.
Разве что Марка Туллия Цицерона стоит упомянуть. Пусть медикусом он не был, но о проблеме душевных болезней задумывался. И отдельно – о причинах, по которым у безумца пропадает критика к собственному душевному состоянию и поведению: парадокс заключается в том, что, когда болеет тело, душа может распознать болезнь, узнать её и судить о ней; но когда больна душа, тело не в силах что-либо сказать нам о ней.
«Ведь душе приходится судить о своей болезни лишь тогда, когда то, что судит, само уже больное».
Ну да, вечный вопрос: Quis custodiet ipsos custodes? Сиречь – кто устережёт самих сторожей?
![](i_004.jpg)
В начале нашей эры
![](i_005.jpg)
Цельс: три вида безумия и как их лечить
В самом начале нашей эры восходит звезда Авла Корнелия Цельса.
У Цельса явно было время и для того, чтобы почитать, и для того, чтобы прочитанное осмыслить. А главное – доступ к дефицитной литературе. Он не стал зацикливаться на каком-то одном направлении, ему всё было интересно: в тех книгах (а это только из сохранившихся где-то штук двадцать томов), что он написал, он и в философии мудрец, и в риторике ртом говорец, и в сельском хозяйстве оралом орец да граблями гребец, и в военном деле всем врагам… хм… И в медицине отличился. Причём, судя по всему, многое для себя почерпнул у Гиппократа, Герофила, Эрасистрата, Асклепиада и других медиков, что практиковали как раз в том трёхсотлетнем перерыве и чьи труды хранились в Александрийской библиотеке.
Именно Цельсу принадлежит первый из дошедших до нас и более-менее связно и едино изложенных трактатов по психиатрии. Все виды душевных болезней он предложил называть безумием, или insania (что на тот момент было наиболее точным и по букве, и по духу переводом греческого «паранойя»). А вот само безумие Цельс уже делил на три вида.
1) френит, 2) меланхолия, 3) общее безумие.
Френит (ну помните такой, воспаление души, если в приблизительном переводе) – самый короткий по продолжительности вид безумия, когда у пациента психические расстройства сопровождаются лихорадкой, при этом он может быть и подавлен, и буен. Может лишь ругаться и угрожать, а может быть молчалив, но крайне опасен. Цельс, перечисляя симптомы, не забывает и о лечении написать. При этом он упоминает, что ещё древние рекомендовали держать таких пациентов в темноте, чтобы душа успокоилась.
Но вот Асклепиад, напротив, рекомендовал держать их на свету, ибо темнота порождает ещё больший страх и беспокойство. Сам же Цельс рекомендует подходить к вопросу гибче и пробовать то и другое – кому что больше помогает. Упоминает он, снова ссылаясь на Асклепиада, также и кровопускания, и длительные растирания – но лишь тогда, когда состояние пациента того позволяет. Кроме того, рекомендует обривать голову и обрабатывать её настоем вербены, после чего полить её (не забыв ноздри) розовым маслом.
Ну а вообще Цельс настаивает на том, что к каждому пациенту надо подходить индивидуально: успокоить того, у кого страхи, пригрозить тому, кто смеётся беспричинно, третьих, кто в драку лезет, выпороть и постоянно держать под контролем. А тем, кто в унынии, можно и музыку какую-никакую изобразить. А то и просто шумом развлечь. Особо отмечается, что сон для таких пациентов столь же необходим, сколь и труднодостижим.
Впрочем, тут Цельс рекомендует воспользоваться шафрановой мазью с добавлением орриса, которую надо втирать в голову. Если же и это не помогает, пишет он, то можно дать глотнуть отвара мака. Или белены, но желательно не переусердствовать. Ну можно ещё лоб помазать кардамоновым бальзамом или платановой смолой. Кормить таких пациентов нужно лёгкой пищей – к примеру, кашами, – а поить желательно гидромелем (это такой напиток – мёд, вода и лимонный сок): двух чашек зимой или четырёх летом вполне достаточно.
Меланхолия – второй и более длительный вид безумия, и главный её симптом – это печаль, которая, по всей видимости (так пишет Цельс), причиняется разлитием чёрной желчи. Он же советует не пренебрегать кровопусканием – дескать, очень полезно. Но если по каким-то причинам кровь пустить нельзя, то стоит подключить к делу чемеричную воду. Стоит всячески развлекать пациента увлекательными разговорами, а также играть с ним в игры, которые были приятны ему во времена, когда он был здоров, и вообще всячески обнадёживать его на будущее.
Третий вид безумия длится дольше всех прочих. Специального названия ему нет, но проявляться он может двояко: либо чувства подводят человека, и он начинает видеть невидимое и слышать неслыханное, подобно герою Аяксу или тому же Оресту, которого эринии с ума сводили, либо подводят мысли.
В обоих случаях пациент начинает поступать нелепо и безрассудно. И тут сначала надо обратить внимание, подавлен человек или же возбуждён.
Если он в депрессии – значит, надо дать ему чёрную чемерицу, чтобы товарища прочистило. Если же он беспокоен и бурагозит – дать белую чемерицу как рвотное. Не захочет пить отвар – накормить хлебом, в который эта травка добавлена.
Стоит помнить, обращает внимание читателя Цельс, что если больной смеётся, то его болезнь менее тяжела, нежели у того, кто себе даже в зеркало не улыбается.
Ах да, и запомните: полная очистка организма для безумца важна, но сначала надо давать слабительное, и только потом рвотное. И вообще, особенно когда они сопротивляются, начинают нести всякую чушь и неправильно себя вести, надо с ними пожёстче. Стоит применять голод, кандалы и порку. Чтобы пациент запоминал, что такое хорошо и что такое плохо. Ну и побаивался: может, хоть страх заставит его задуматься о том, что он творит.
И вообще испуг, особенно внезапный, – он при этой болезни полезен. Вот так выбьешь человека из колеи – глядишь, он и в себя понемногу приходить начнёт. А вот при длительной депрессии надо пациента дважды в день растирать и лить ему на голову холодную воду.
А ещё ванны с водой и маслом не повредят. Кроме того, безумцев не следует оставлять одних либо с теми, кого они не знают, либо презирают, либо игнорируют. Если они придут в разум, им следует не реже раза в год путешествовать, чтобы сменить обстановку.
Главное же – не доверять тому, что они говорят, даже если они уверяют, что совершенно здоровы или скоропостижно поправились; не развязывать и не отпускать их, несмотря на все веские и с виду разумные доводы, – ибо таков жребий безумца.
В общем, сильно подкузьмил Авл Корнелий Цельс многим поколениям душевнобольных пациентов: ведь на его рекомендации ссылались впоследствии не один век, считая Цельса непререкаемым авторитетом.
Аретей из Каппадокии и другие приверженцы гуманизма
В первом же веке нашей эры, только уже во второй его половине, в Римской империи появляется и ещё одна яркая звезда, если рассматривать с точки зрения медицины, а особенно психиатрии. Поговаривают, правда, что львиная доля его текстов – это изложение трудов сирийца Архигена, который жил и практиковал в Риме во времена Траяна (54–117 год нашей эры), да кто же того Архигена помнит.
Во всяком случае, ни одного письменного труда его не сохранилось, а вот Аретей оказался более предусмотрителен. Родившись в Каппадокии, он перебрался в Александрию, где долгое время жил, учился и врачевал. Блестящее для тех времён знание анатомии – это оттуда, из Александрийского мусейона. Но нас ведь интересует его психиатрическая практика, верно?
Надо сказать, что в целом Аретей придерживался взглядов и учения Гиппократа в отношении душевных болезней. То есть признавал, что есть четыре основные жидкости тела, есть их красис, случается дискразия – и вот тут-то всё и начинается. Правда, одними лишь жидкостями всё объяснить нельзя, действительность выпирает за рамки шаблона.
Вот, к примеру, та же меланхолия. Вроде всё понятно: разлилась по френу (пардон, диафрагме) чёрная желчь – и пациенту резко поплохело, и стал он печален и главою скорбен. Ан нет, пишет Аретей, бывает, что внешне всё выглядит как меланхолия, а вот причина не в чёрной желчи, а в том, что произошло что-то из ряда вон. Печальное или страшное для человека. И так он сосредоточивается на своих печальных мыслях об этом событии, что вызывает тем «угнетённое состояние души, сосредоточившейся на какой-либо мысли». Чем вам не описание психогенной депрессии? Также, отмечает Аретей, грустная идея может образоваться и sine manifesta gravis causa, то бишь без веских тому причин (а это уже, на мой взгляд, наблюдение эндогенного процесса).
Описывал меланхолию Аретей очень подробно, обращая внимание на такие детали, которые ранее либо не замечали, либо никому и в голову не приходило их отдельно отмечать. Например, ту же заторможенность при меланхолии, что верно для большинства депрессивных состояний (и моторная, и психическая заторможенность наряду с резким и длительным снижением настроения входят в классическую триаду симптомов при депрессии). И «ложные мысли» – боязнь, что отравят или что боги покарают, и суицидальные тенденции, когда пациенты vitae maledicentes mortisque cupidi, то есть питают отвращение к жизни и страстно мечтают о смерти.
Тут я сделаю небольшое отступление: стоит помнить, что под меланхолией в те далёкие времена понимали целый ряд болезней, для которых в нынешней психиатрии есть свои отдельные названия. Так, сюда попала и шизофрения, исход которой, с нарастающим дефектом и распадом личности, Аретей описал как more brutorum vitain exigent, «глубокое безумие изгоняет жизнь», и прогрессивный паралич с судорогами и летальным исходом. И даже вероятность чередования меланхолии и мании (БАР не напоминает?) он упомянул.
Лечить же меланхолию Аретей предлагал по заветам Гиппократа: то есть не забывать очищать организм (снова здравствуй, чемерица) и правильно питаться, но главное, как завещал отец медицины, – «мудрым выжиданием помочь природе и её целительным силам». Пожалуй, для тех времён действительно мудрое решение, чтобы не навредить излишней ретивостью.
Особо подробно Аретей описал манию. И сразу предупредил: не надо путать пациентов мании с теми, кто вина опился или белены объелся. Или ещё каким другим ядом отравился. И с френитом тоже не надо путать: при френите лихорадка и всякие обманы чувств, когда что-то не то видится и что-то не то слышится, вот и пристаёт пациент к объектам искажённой реальности – мол, не так сидишь, не так свистишь…
У больных манией суждения ошибочные, потому и ведут они себя неправильно. Могут надумать себе всякого. К примеру, один такой думает, будто он наполненная маслом амфора, и жутко боится упасть и разбиться; другой же решил, что он – кусок… нет, не того, о чём вы подумали, а всего лишь необожжённой глины, и потому перестал пить, чтобы не размочить себя водой и не раскиснуть окончательно.
Описания лечения мании у Аретея не сохранилось, зато лечение френита он расписал подробно. В том числе и условия, в которых стоит держать пациента. И тут он даёт приличную фору в гуманизме тому же Авлу Корнелию Цельсу.
«Комната должна быть достаточно велика, чтобы в ней всегда поддерживалась чистота воздуха и умеренная температура; лучше, если стены будут совсем гладкими, так как всякие выступы и украшения плохо действуют на слабый ум больного: он видит то, чего нет, волнуется и протягивает руки вперёд. Слух обычно обострён, шум раздражает больных, а потому и в комнате, и во всем доме необходимо поддерживать тишину. Больные френитом мечутся на своём ложе, поэтому последнему надлежит быть не слишком узким, чтобы нельзя было свалиться на пол. Покрывало надо выбрать гладкое, иначе у больного появится желание выдёргивать из него нитки».
Сохранилось упоминание о враче, практиковавшем в самом начале первого века нашей эры в городе Афродисиас, что в анатолийской Карии, тогда ещё принадлежавшей Древней Греции. Звали того врача, соответственно, Ксенократ Афродисийский. Доктор написал книгу «О съедобных морских животных», но нам интересна не столько она, сколько оригинальный метод лечения психических болезней, которым он пользовался. Про терапию безумия музыкой к тому времени было уже давно известно – правда, сложно сказать, насколько эффективной она была. Так вот, Ксенократ авторитетно утверждал: эффективна.
Главное – материал, из которого сделан музыкальный инструмент. К примеру, флейта из древесины тополя лечит ишиас, а флейта из чемерицы (и снова она!) врачует сумасшедших.
Соран Эфесский, греческий врач, родился в 98 году в тогдашней провинции Азия, в Эфесе (туда в нынешние годы протоптана воздушная тропа туристических чартеров, и там варят самое популярное в Турции пиво), практиковал в Риме. И судя по наставлениям, которые дошли до нас в более поздних записях другого древнеримского медика, Целия Аврелиана, со скорбными главою пациентами ему довелось поработать плотно. Потому он подробно описывает, как за ними надо ухаживать. Кстати, вязки, мягкие и эластичные, к которым пришли сейчас, отринув (кстати, зря, но об этом позже) смирительные рубашки, впервые описаны именно у него.
«В комнате больного, в первом этаже, окна должны быть расположены повыше, чтобы нельзя было выброситься наружу. Изголовье кровати располагается спиной к двери (тогда больной не видит входящих). У очень возбуждённых больных приходится иногда вместо постели ограничиваться соломой, но тогда последнюю надо тщательно осматривать, чтобы не попалось в ней твёрдых предметов. В случаях повреждения кожи эти места необходимо перевязывать, и тогда на некоторое время, пока это нужно, больного пеленают мягкими бинтами, делая обороты вокруг головы, плеч и груди.
Приходится прибегать к помощи надсмотрщиков: эти люди должны по возможности незаметно, под предлогом, например, растирания, приблизиться к больному и овладеть им, но при этом надо принять все меры, какие возможны, чтобы ещё сильнее не взволновать его. В таких случаях всегда имеется опасность повредить суставы, а потому при связывании надо пользоваться мягкими тканями и делать это осторожно и ловко».
Сами понимаете, при таком подходе работа медикуса с пациентом массовой быть не может. Только штучная, только эксклюзив. И подход, практикуемый Сораном, необычайно гуманен, особенно по тем временам.
«Иные врачи предлагают держать всех без исключения больных в темноте, не принимая во внимание, как часто отсутствие света раздражает человека, не соображая, что темнота ещё больше омрачает голову, в которую как раз обратно требуется внести свет…
Некоторые, например Тит, проповедовали голодный режим, забывая, что это вернейший способ довести больного до смертельной опасности и помешать применению других средств, например гимнастики.
Врачи, сравнивающие умалишённых с дикими животными, укрощаемыми голодом и жаждой, должны сами считаться умалишёнными и не браться за лечение других. Исходя из ошибочной аналогии, они предлагают применение цепей, совершенно упуская из вида, что это наносит тяжёлые повреждения и что гораздо легче и целесообразнее удерживать больных руками, чем тяжестью оков».
Судя по всему, Соран внимательно изучил многие труды, касающиеся лечения помешательства, и многое испытал на практике, после чего у него возникли определённые сомнения в пользе некоторых рекомендаций. Мол, рассуждать можно красиво, а вот когда дело доходит до применения… Так, он отказался от идеи Темизона поить сумасшедших допьяна: дескать, у них и своей дури достаточно, а вы ещё и вином усугубляете, так и до мании недалеко!
К использованию музыки Соран тоже подходит с осторожностью: мало ли что Асклепиад, Ксенократ и Темизон считали живой и нежный фригийский ритм подходящим для меланхоликов, а воинственный дорийский – для склонных к нелепым выходкам и взрывам ребяческого смеха! Это всё хорошо, но вот звуки флейты, которые и здорового-то порой раздражают, больного вообще могут привести в бешенство, будь она хоть тысячу раз из чемерицы! Это он ещё шотландских волынок не слышал…
Советовал Соран не перегибать и с лечением пациента путём пробуждения у него сильных чувств – к примеру, любви. Предостерегал: мол, любовь сама по себе страстна и может подстегнуть развитие мании. Был, говорит, у меня один пациент – так он, воспылав любовью к нимфе Амфитрите, вообще в море бросился. И сия пучина поглотила его безвозвратно. Так что вы там осторожнее с любовью, коллеги-медикусы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?