Текст книги "Вампиры, их сердца и другие мертвые вещи"

В одном углу двора стоит беседка из черного металла, крышу которой украшает металлический крест. Я не мешаю Генри пройти по каждой из дорожек, хотя мне не терпится попасть внутрь здания. Чем дольше мы будем наслаждаться садом, тем меньше подозрений вызовем у женщины-кассира. Я уже несколько раз заметила, что она наблюдает за нами. Должно быть, ей известна правда – этой хранительнице того, что внутри. Держу пари, ей хорошо платят за молчание.

Мурашки бегут по шее, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не вбежать внутрь и не броситься вверх по лестнице.

Выждав достаточно времени, я делаю Генри знак, чтобы он следовал за мной через парадные двери.

Первое, что бросается в глаза, – это старинная деревянная лестница, установленная именно там, где я и ожидала. Оцепленная веревкой.

Генри подходит ко мне сзади.

– Да уж, пройти будет нелегко.

– Когда я искала информацию, нигде не писали, что второй этаж закрыт для посещения, – шепотом отвечаю я, но Генри уже отошел, чтобы рассмотреть выставочные экземпляры, как будто мы действительно пришли сюда, чтобы узнать о монахинях. Возможно, в другой ситуации мне бы тоже стало интересно посмотреть выставку.

Я иду за ним в комнату, которая наконец-то привлекает мое внимание, – у стены стоит старый деревянный сундук. Я хватаю Генри за руку и сжимаю ее.

– На что это похоже, по-твоему?

– Он слишком короткий, чтобы быть гробом.

– Ну да. Да, – отпускаю его руку. – Мне нужно подняться наверх.

Но Генри меня не слышит. Он уже перешел к другому дверному проему.

– Ого! Иди сюда, посмотри на это.

Решив, будто Генри что-то нашел, я спешу к нему, но обнаруживаю всего лишь вход в церковь с ее высоким бежевым потолком и богато украшенными витражами, а также различными статуями ангелов и святых, выстроенными за рядами простых деревянных скамей. Пол, выложенный темно-зеленой плиткой со светло-коричневой насечкой посередине, блестит так, словно его полируют каждый час.

От алтаря, расположенного в передней части помещения, почти невозможно отвести взгляд: это самый большой алтарь, который я когда-либо видела, с бежевыми и золотыми колоннами и изогнутой вершиной, увенчанной золотым крестом. Наверху трубят ангелы в одеяниях пастельных тонов.

Генри входит в дверь и манит меня за собой.

– Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное?

– Нет, – отвечаю я, но за ним не иду. Этот монастырь совсем не похож на нашу церковь – церковь, куда любил ходить папа. Я не уверена, что она теперь принадлежит мне, – и вообще принадлежала мне когда-либо. Если бы я действительно верила в Бога, стала бы я здесь охотиться на вампиров или же сидела бы дома и молилась каждый день?

– Подойди, посмотри на это. – Генри стоит перед кафедрой, слегка приоткрыв рот, и разглядывает стены сочного пурпурного цвета и ослепительно-золотое убранство. Все это чересчур. Слишком красиво. Этому месту не хватает искренности. Зачем дарить людям ошеломляющую красоту, когда реальная жизнь так уродлива? От этого у меня сводит живот.

– Да ладно, ты же еще не стала вампиром. Ты все еще можешь войти в церковь.

От шутливого тона Генри меня бросает в жар.

– Мне совсем не интересно разглядывать какую-то вычурную церковь!

Я возмущена тем, что кто-то вложил в убранство монастыря столько денег. Почему бы не потратить их на поиск лекарства от рака? Или как минимум не накормить голодных? Разве не этим был известен Иисус?

– Не говори так. – Генри возвращается ко мне с гримасой на лице.

– Как именно? Честно? – Я вздыхаю и отвожу взгляд. – Я иду наверх.

– Туда нельзя. Все лестницы перегорожены веревками.

В ответ я просто пожимаю плечами.

– Я иду наверх.

– Не думаю, что это хорошая идея, – хмурится Генри.

– У меня нет выбора.

– У нас всегда есть выбор.

– Нет. Это у тебя есть выбор. Ты можешь оставаться здесь, в своем соборе, и считать ангелов, но мне нужно то, чего никакой ангел мне не даст.

Не дожидаясь реакции от Генри, я отворачиваюсь.

Он не идет за мной, и это обо всем мне говорит.

Я останавливаюсь у главной лестницы и пытаюсь заглянуть на второй этаж, но не могу. Шагов наверху я тоже не слышу. Нет ничего, кроме тонкой черной веревки, отделяющей меня от лестницы. И статуи Мадонны с младенцем. Одетая в золотые одежды и огромный венец, она, кажется, смотрит прямо мне в душу, и я не могу пошевелиться. Младенец у нее на руках смотрит вверх по лестнице, как сторожевой пес в венце, вдвое превышающем размеры его тела. Возможно, осуждающие выражения их лиц призваны предостеречь таких людей, как я, от нарушения правил.

Я поворачиваюсь и направляюсь по коридору к другой лестнице, которую не охраняют никакие статуи. Ощущая легкий укол вины, ныряю под веревку, но старые деревянные ступеньки подо мной скрипят громче любой сигнализации.

Остановившись на втором этаже, я успеваю заметить прекрасную бархатную кушетку горчичного цвета, на которой вполне можно представить Лестата сидящим и потягивающим из бокала красное вино, смешанное с кровью его последней жертвы. Легкая дрожь пробегает по позвоночнику. Я поворачиваюсь к следующему подъему по лестнице, снова перегороженной веревкой. Мне доводилось читать об этом: якобы основание этой лестницы оборудовано так, чтобы при попытке подняться срабатывала сигнализация. Однако подтверждения этим слухам я так и не нашла, поэтому задерживаю дыхание и проползаю под веревкой.

Сигнализация не включилась, но это не значит, что я не активировала систему безопасности. Или что-то другое.

Ближайший лестничный пролет, как и предыдущие, сделан из полированного, блестящего дерева, но как только я преодолеваю его, покидая второй этаж, лакированное дерево заканчивается. Последний участок лестницы требует ремонта – старые потертые ступени истошно скрипят, пока я поднимаюсь. Замедляю шаги. Закричу ли я в тот момент, когда клыки вопьются в мою кожу? Эта мысль мрачно и требовательно пульсирует в сознании. Некоторые ступени покрывают темные пятна, природу которых я даже не хочу исследовать, и мой желудок переворачивается. Колени дрожат и подгибаются, и я хватаюсь за перила, глубоко вдыхая запах древнего дерева, пыли и чего-то еще более зловещего. Или, возможно, у меня просто разыгралось воображение. Но что, если я не смогу заставить вампиров обратить меня? Что, если они просто высосут всю кровь, и последнее папино воспоминание на этой земле будет о том, как меня жестоко убили? Или, что еще хуже, вампиры смогут скрыть правду о моей смерти, и в память обо мне останется лишь очередной комментарий в блоге, посвященном поискам вампиров.

Ведь никто так и не нашел пропавшего десять лет назад ребенка, в похищении которого обвинили Джеральда, тем самым отправив вампиров обратно в подполье. Никто не знает, плохие вампиры по своей сути или же напоминают людей: так похожи друг на друга, что трудно сказать, плохой перед тобой или хороший, пока он не вырвет твое сердце.

Я паникую, как добыча, которую вот-вот бросят в клетку с хищником и съедят. Нужно стать решительной и бесстрашной, чтобы у меня был шанс.

Я делаю несколько неглубоких вдохов, напоминая себе, кто я такая: девушка, которая рискует. Девушка, которая сделает все, чтобы спасти своего отца.

Поднимаюсь по лестнице и добираюсь до крепкой темной деревянной двери.

Снаружи она заперта на два больших старых черных засова.

Существует лишь одна причина для того, чтобы запирать дверь снаружи: внутри держат что-то или кого-то.

Я дергаю первый засов. Он скрежещет по металлу, но затем поддается. Второй засов следует его примеру. Я хватаюсь за ручку, делаю глубокий вдох и тяну.

Ничего.

Я дергаю сильнее. Дверь заклинило, или она заперта изнутри на два замка, или, возможно, заколочена гвоздями. Я приседаю и начинаю осматривать края в поисках следов освященных гвоздей, удерживающих дверь на месте.

Шарю пальцами под дверным косяком. Это наверняка взбесило бы Генри, если бы у него хватило духу пойти со мной, но что плохого может случиться? Меня укусят? Ледяной воздух по ту сторону двери так резко обдает пальцы, что все тело дрожит, причем не только от холода. Почему на чердаке настолько холодно? Здесь должно быть зверски жарко из-за летней духоты. Разве что на то есть причина.

Я вытаскиваю пальцы и хлопаю ладонью по двери. По ту сторону что-то скребется в ответ.

– Что ты здесь делаешь?

Я подпрыгиваю и поворачиваюсь, прижимаясь спиной к холодной двери. Аномально холодной. Я делаю мысленную пометку и добавляю ее в свой список улик, прежде чем осознать, что передо мной стоит худощавый пожилой мужчина, одетый в выцветшую форму военно-морской службы безопасности. Мужчина стоит на несколько ступенек ниже и, нахмурив кустистые брови, пристально смотрит на меня. Даже не знаю, почему я не услышала, как он подошел.

– Я… я… – Проклинаю себя и свою неспособность лгать.

– Я знаю, что ты делала.

Я сглатываю. Держу пари, он ничего не знает, но не собираюсь объясняться.

– Ты одна из тех помешанных на вампирах провинциалов, которые пытаются проникнуть наверх и сделать какое-нибудь великое открытие.

Ладно, похоже, он знает.

– Мне неприятно тебя огорчать, но здесь не хранится ничего, кроме кучи старых документов. – Мужчина выглядит усталым, как будто ему приходится объяснять это в миллионный раз.

– Тогда почему дверь заперта?

– Девочка, не испытывай судьбу.

Мужчина жестом приглашает меня следовать за ним, затем поворачивается и направляется вниз по лестнице, не дожидаясь моей реакции. Меня так и подмывает развернуться и в последний раз дернуть дверь, но я удерживаюсь. Я не первая, кто пытается это сделать, а значит, все остальные потерпели неудачу до меня или, что еще хуже, не потерпели неудачу, но не дожили до того, чтобы рассказать об этом другим. Возможно, люди здесь не состоят на жалованье у какого-нибудь вампира. Возможно, они на самом деле держат худших из худших взаперти.

Когда срабатывает инстинкт самосохранения, я следую за мужчиной обратно вниз.

Генри разевает рот, когда мы проходим мимо него, но я ничего не говорю. Будет лучше, если я спущусь вниз одна. Кроме того, Генри был слишком труслив, чтобы предпринять какие-то меры с самого начала.

Когда мы выходим из парадной двери, влажный воздух сжимается вокруг меня, как кандалы, и я начинаю паниковать. Мне нельзя под арест, нужно продолжать поиски. Нужно вернуться туда. Даже худшие из худших иногда могут дать то, что вам нужно.

– Садись сюда. – Охранник указывает на каменную скамью в саду. Я присаживаюсь, и ее поверхность обжигает заднюю часть моих бедер.

Охранник отходит и начинает разговаривать с женщиной, у которой мы купили билеты. Она выглядит, мягко говоря, недовольной.

Позади меня со щелчком открывается дверь, но я не поднимаю головы, пока Генри с мрачным видом проходит мимо и останавливается, чтобы поговорить с ними обоими.

Я не слышу, о чем они говорят, но пожилая женщина и охранник несколько раз бросают взгляды в мою сторону. Генри стоит ко мне спиной.

В следующий момент он уже ведет меня за локоть прочь от адски раскаленного каменного сиденья через главные ворота монастыря. Когда мы выходим, я оглядываюсь на женщину и охранника, ожидая увидеть на их лицах злобу. Но злобы нет. То, что я вижу, гораздо хуже: жалость.

Генри тянет меня за собой; мы переходим улицу и останавливаемся под цветущим деревом.

Я вырываю локоть из его хватки.

– Что ты им сказал?

Генри поднимает взгляд на белые цветы, свисающие с высокой каменной стены.

– Правду.

К лицу приливает жар.

– Какую именно?

– Не надо. – Генри наконец опускает на меня взгляд. Проблема в том, что он, кажется, смотрит на меня сверху вниз не только потому, что смехотворно высокий, но и потому, что видит во мне ребенка, который верит в сказку, кошмар или что-то среднее между тем и другим. Мне хочется пощечиной стереть это выражение с его лица.

– Я ненавижу тебя!

Он немного отстраняется, затем тянется ко мне.

– Не прикасайся. – Я отмахиваюсь от него и бросаюсь вдоль по улице, но Генри легко настигает меня широкими шагами. – Тебе не стоило ехать со мной! – кричу я через плечо.

– Виктория, подожди! – Мольба в его голосе напоминает о том времени, когда мы были детьми и Генри просил меня идти помедленнее, чтобы он не отставал… Это было до того, как один его шаг стал равен двум моим. Теперь он может обогнать меня в любой момент, но не делает этого. Он держится позади меня и ждет, когда я повернусь.

Я поворачиваюсь.

– Прости меня, – говорит он.

– За что?

– Послушай… – Генри проводит рукой по волосам, тянет время, словно не ожидал, что я повернусь и позволю ему заговорить, – я не могу извиняться за то, что не верю в вампиров. Я не верю в них, но действительно верю в тебя. И верю, ты делаешь все возможное, чтобы спасти своего отца, нет ничего храбрее этого. Я хочу помочь тебе. Я всего лишь пытался тебе помочь.

Он говорит правду. Он всегда так делал, когда мы были детьми, даже если такая правда причиняла боль нам обоим. Раньше я ненавидела, когда он так делал, но теперь цепляюсь за это.

Трудно говорить честно, когда кто-то, кого ты любишь, болен. Как уравновесить это оптимизмом и надеждой? Иногда честность просто ощущается как жестокий пессимизм. Но Генри знает, как ею пользоваться.

– Ладно, – просто говорю я. И больше не спрашиваю, что он сказал охранникам. Мне не нужно это слышать. Я и так знаю.

Генри улыбается и подходит ближе, когда стена льда между нами исчезает, оставляя после себя только холодную воду, что вполне легко игнорировать.

– Что нам теперь делать? – спрашивает он. – Где еще можно поискать?

– Даже не знаю…

Горло сжимается под наплывом эмоций: разочарование, страх, затаенный гнев на Генри и на себя за то, что плохо подготовилась. Я могла бы взять сумку побольше и спрятать в ней лом. Почему я не подумала о чем-то настолько простом?

– Это была моя лучшая зацепка, – шепотом отвечаю я, желая раствориться в трещинах на тротуаре. – Не знаю, зачем я пришла сюда. На что я рассчитывала? Что могу прикатить в город, вломиться на чердак и достать немного вампирской крови? Это просто смешно. Я смотрела слишком много фильмов. Профессионалы искали вампиров и не нашли ни одного. Как могу я рассчитывать на лучший результат? Не верится, что ты не отговорил меня от этого…

Я продолжаю бормотать, когда все мои тщательно скрываемые сомнения всплывают на поверхность.

Генри наблюдает за моим срывом круглыми глазами.

– Пойдем домой, – говорю я. Но хочу отмести этот вариант сразу же, как только озвучиваю его. Что мы будем делать дома?

По выражению лица Генри я понимаю, что на самом деле он поехал со мной именно ради этого момента. Чтобы собрать осколки меня, когда я пойму, какой была дурой, и вернуть домой, где я буду смотреть, как умирает мой отец.

Я открываю рот, чтобы взять свои слова обратно. Не могу так легко сдаться, но Генри опережает меня.

– Нет, – говорит он и при этом выглядит таким же потрясенным, как и я, – ты никогда не была трусихой. Помнишь тот случай в пятом классе, когда у нас была школьная спортивная олимпиада, ты растянула лодыжку во время эстафеты и отказалась уйти под благовидным предлогом? – Он слегка улыбается. – Ты хромала по трассе и заставила всех остальных ждать, пока не пересечешь финишную черту. Нам даже не удалось пробежать пятидесятиметровку, потому что ты считала себя обязанной довести свою гонку до конца.

– Ты так разозлился, – напоминаю я ему.

– Это был мой лучший шанс на медаль!

– Ты не разговаривал со мной целую неделю.

– По-моему, даже две.

– Но в итоге ты простил меня.

– Да, но ты бы не простила себя, если бы ушла с дистанции, и не простишь себя сейчас. – Судя по выражению лица, Генри сам удивлен тому, что именно он уговаривает нас остаться.

Откуда этот парень так хорошо меня знает?! Похоже, некоторые узы не исчезают с разлукой – в случае необходимости их легко восстановить. Я чувствую себя легко, стоя на улице с Генри, – мое состояние колеблется от гнева до всепрощения. Когда у вас достаточно воспоминаний, на которые можно опереться, различия можно преодолеть.

В груди вновь расцветает надежда. Я почти позволила жалости и недоверию со стороны охранника, кассирши и Генри отнять ее у меня. Но надежда есть. Я не могу так легко ее утратить. Я сильнее этого. Перестать верить в вампиров – значит потерпеть неудачу, а это не мой вариант.

– Ты прав, но я не знаю, что делать. – Мне непросто произносить эти слова. Да они никогда не давались мне легко.

– Я знаю, что нам поможет.

Глава 5

Лучше обвешайся чесноком, приятель, или тебе конец.

Пропащие ребята

Сливочное масло. Неограниченное количество масла – вот что, по мнению Генри, нам поможет. Мы сидим в местном ресторане морепродуктов и бургеров – вся еда в этом городе состоит из морепродуктов и чего-то еще, – заказав огромную тарелку тонко нарезанного и прожаренного филе сома с картофелем фри, сдобренным чесноком и покрытым таким количеством масла, что оно капает на тарелку, когда я вытаскиваю ломтик картошки из кучи.

– Ух ты! – радуется Генри, наверное, в сотый раз. – Эта картошка – просто потрясающая. Интересно, кто первым придумал смазывать жареную картошку сливочным маслом?

– Вероятно, не кардиолог. – Я откусываю еще один кусочек жирной, покрытой маслом и чесноком жареной картошки и прихожу к выводу, что южане знают толк в еде. Жареный сом тоже восхитителен – хрустящий, без следа жира на легкой панировке… идеальное дополнение к истекающей маслом картошке фри. Кроме того, если я собираюсь стать вампиром, это может быть мой последний шанс поесть чеснок. Он всегда использовался для защиты от сверхъестественного зла. В наши дни люди все еще верят в это: совсем недавно, в семидесятых годах, церковь раздавала зубчики чеснока, чтобы проверить свою паству, – те, кто его не съел, автоматически считались вампирами. Возможно, затея имела бы смысл, если бы его предварительно приготовили, потому что какой разумный человек откажется от жареного чеснока? Но сырой… Нет, спасибо.

Папа обожает чеснок. Если бы я не боялась навлечь на себя подозрения, то позвонила бы маме и попросила бы приготовить папе его любимый картофельный суп с жареным чесноком.

Мне чеснок тоже нравится. Не то чтобы я думала об этом каждый день – о своей любви к нему, – но в скольких продуктах он содержится? Мы с папой всегда мечтали однажды отправиться на фестиваль чеснока в Гилрое и попробовать чесночное мороженое. Даже мама была в восторге от этой идеи. Каково нам будет планировать такую поездку теперь, когда мы с папой сможем выходить на улицу только ночью и станем испытывать отвращение к человеческой еде? Об этом даже смешно думать. И одновременно грустно.

Но я не хочу думать о том, от чего мы откажемся, превратившись в вампиров. Самое главное, чтобы папа остался жив. Или, точнее, вроде как жив.

– Нам, наверное, стоит взять каких-нибудь овощей в качестве гарнира, – предлагаю я, чтобы отвлечься.

На мгновение прекратив жевать, Генри, прищурившись, вглядывается в мое лицо. Каким-то образом крошечный след печали из моей груди просочился в голос. Генри знает меня достаточно хорошо, чтобы услышать это. Мне хочется, чтобы он сделал вид, будто ничего не заметил, и не спорил со мной из-за того, чего я пытаюсь избежать.

Генри дарит мне легкую, непринужденную улыбку.

– Ни за что. Овощи испортят вкусовое сочетание.

– На этот раз ты абсолютно прав, – соглашаюсь я, отрываю еще один кусок сома и макаю его в соус тартар с халапеньо.

– Только на этот раз?! – приподнимает брови Генри, отправляя в рот очередной ломтик картошки фри.

Я ухмыляюсь, но затем становлюсь серьезной.

– Мне нужно вернуться в тот монастырь.

Это заставляет Генри оторваться от еды и вытереть руки салфеткой. Что ж, мне больше картошки достанется.

Я жду, что мой друг вот-вот выйдет из себя, покажет, что на самом деле совсем в меня не верит.

– Ладно. – Генри слишком пристально смотрит на картошку. – Но разве у тебя нет других зацепок?

– Нет, – отвечаю я, хотя на самом деле есть. На форумах неоднократно упоминался один клуб в Квартале – кое-кто утверждал, что вампир встречается со своими поклонниками в VIP-комнате. К тому же шесть месяцев назад неподалеку от клуба обнаружили мертвое тело – по официальной версии, человек умер от ножевого ранения в шею. Это попало в новости. Я показала папе и сказала, что мы должны проверить слухи во время нашей поездки. Он ответил, что мы ни в коем случае не станем этого делать, потому как не собираемся охотиться на убийц – будь то вампиры или люди. Перед поездкой он заставил меня пообещать, что я и близко к этому клубу не подойду, а мы с папой не нарушаем обещаний.

Вот только на том чердаке что-то есть. Я почувствовала это.

Генри закусывает нижнюю губу.

– Мне просто кажется, что возвращение в монастырь – это верный способ оказаться в тюрьме.

– Я не прошу тебя идти со мной.

Но я хочу, чтобы Генри пошел со мной, больше, чем могу признать. В прошлый раз он снял меня с крючка, пусть даже мне не понравилось, как он это сделал. Я знаю, что он поможет мне снова.

– Но ты же позвонишь мне, когда потребуется внести залог за тебя для освобождения из тюрьмы?

– Какой смысл тебе быть здесь, если ты хотя бы не будешь моим шансом на выход из тюрьмы?

Лицо Генри на мгновение напрягается, а затем он теряет самообладание: фыркает и утыкается лбом в стол. Его плечи трясутся от смеха.

У меня возникает искушение пнуть его под столом, но когда Генри поднимает голову, я вижу на его лице знакомую мальчишескую ухмылку, и это немного снимает напряжение внутри меня.

– Возможно, нам стоит отдохнуть сегодня вечером, а утром с новыми силами отправиться на поиски. Я помогу тебе провести кое-какие исследования… и придумать план получше.

Генри смотрит на меня широко раскрытыми, искренними глазами и словно приглашает опереться на него, позволить ему помочь, и я отчаянно хочу этого. Но его планы не предусматривают риска, а без риска нам не найти вампиров.

– Да, отличная идея. – Я широко улыбаюсь Генри, потому что, если он хоть немного остался таким, каким был в детстве, то заснет на несколько часов раньше меня, и даже вой оборотня прямо в ухо его не разбудит.

Я оставляю Генри, который лежит, свернувшись калачиком на боку и свесив колени с края слишком маленького для него дивана, и крадусь в ночь, убеждая себя, что хочу ей принадлежать. Мой друг заснул во время просмотра фильма «Интервью с вампиром», который еще ни разу не сумел посмотреть до конца, не провалившись в сон.

Этот город – сам по себе вампир: красивый, старый и соблазнительный, живущий за счет энергии людей, которых привлекает. Я уже люблю ночь и то, как неоновые вывески баров контрастируют со старыми газовыми фонарями, заставляя лужи после летних гроз светиться, будто порталы времени. Но никто не входит в них, потому что не хочет очутиться нигде, кроме как в настоящем. Живые потоки текут вверх и вниз по Бурбон-стрит, и мне кажется, что любой, чей отец не умирает, не смог бы пройти по этой улице без ухмылки.

Бьюсь об заклад, маме бы здесь не понравилось – никакой организованности, никакого порядка. Я представляю, как мы вдвоем отправились в эту поездку, и съеживаюсь.

Сворачиваю на более тихую улицу, где меньше людей и темнее углы, где могут спрятаться более одинокие существа. Этот город предлагает места, подходящие практически любому настроению.

Даже ночью жара и влажность не ослабевают. Это все равно что лежать в постели, потея под одеялом, но не имея возможности сбросить его, потому что какой-то жестокий человек прибил его гвоздями к каркасу твоей кровати, – наверное, так чувствует себя человек в гробу. Я вздрагиваю. Маленькие пространства – не мой конек. Я очень, очень надеюсь, что история с гробом – это миф. Мне становится тесно в своем теле при одной мысли об этом.

Для ночной вылазки я выбрала серую толстовку и джинсы. Думала, это сделает меня менее заметной, но, глядя на одежду других женщин на улице, понимаю: следовало придерживаться поговорки «Лучше меньше, да лучше» и надеть белую мини-юбку и самый легкий топ. Теперь я бросаюсь в глаза как человек, замышляющий что-то нехорошее, и это не так далеко от истины.

Несколько мужчин бросают на меня косые взгляды, и я сильнее натягиваю капюшон. Когда ты уже в печи, что значат еще несколько градусов?

Вопреки моим надеждам на улицах вокруг монастыря людно: конечно же, я не единственная, кому интересно прийти сюда. Считается, что это место непременно нужно посетить во время экскурсий, посвященных всему сверхъестественному. И хотя подобные экскурсии заканчиваются в десять, я подозреваю, что группа девушек лет двадцати с небольшим, которые держат напитки и делают селфи, задержалась здесь после ухода экскурсовода. А еще перед входом туда-сюда ходит пожилой мужчина с тростью и хмурится в сторону девушек каждый раз, когда они смеются.

Одинокий уличный фонарь освещает угол стены жутковатым желтым светом. Уличный фонарь на другой стороне дороги отбрасывает на стену тени от чахлого дерева, напоминающие пальцы скелета, который пытается разрушить препятствие и освободить то, что внутри. Я прячусь в тени.

Эта часть плана проста: подождать.

Девушки уходят первыми, потеряв интерес к монастырю после того, как закончились напитки.

Мужчина более упорный. Я до отупения считаю удары трости, которые раздаются в такт его шагам, и в конце концов теряю им счет, но в итоге мужчина останавливается и смотрит на ставни третьего этажа. Он верующий. Я чувствую это по тому, как он упорно остается на месте, как наклоняется вперед, словно мечтает взмыть вверх к этим окнам и разломать ставни голыми руками, если только там есть то, что ему нужно. Ему что-то нужно – а не просто хочется. Люди, которым чего-то хочется, легче сдаются. Мне интересно, что ему нужно, но я не хочу зацикливаться на этом. Достаточно и собственной нужды.

Проходит по меньшей мере час, может быть, больше. Когда мужчина наконец опускает взгляд, его голова поворачивается в мою сторону. Он медленно кивает, как будто уступает свое место мне, а затем скрывается в темноте.

Я хочу крикнуть ему, чтобы он не сдавался, но мое одиночество и беззащитность скорее привлекут то, что мне нужно.

Перехожу улицу и направляюсь к маленькой серой двери в стене, расположенной в добрых шести метрах от бокового входа. Выщербленные полосы в центре двери позволяют мне заглянуть внутрь пустого монастыря. Почти пустого. На втором этаже горит единственная лампочка. Интересно. Я осматриваю ставни на третьем этаже на предмет любого движения, но все они плотно закрыты.

Хватаюсь за прутья решетки, прохладные по сравнению с теплым ночным воздухом, и прижимаюсь к ним лицом.

Так много людей сообщали о странных событиях, происходящих здесь по ночам: распахнутые ставни, странные черные животные, прячущиеся в тени, ползущий по затылку холод, необъяснимые провалы во времени. Возможно, самая страшная история – о двух исследователях паранормальных явлений, которые не сумели проникнуть на чердак и провели возле монастыря всю ночь, точно так же, как собираюсь сделать я. Утром их тела были найдены обескровленными. Эта история хорошо известна среди тех, кто следит за сверхъестественным, хотя полиция утверждает, что официальных записей об этом нет.

Совсем недавно несколько человек сообщили, что какие-то незнакомцы подходили к людям и вели странные разговоры, но особых подробностей этих разговоров я не нашла, и истории были не из первых рук.

Но, возможно, все, что мне нужно сделать, это стоять здесь и ждать. Позволить вампирам прийти ко мне.

А затем постараться не умереть.

Я стою у двери так долго, что уже потеряла счет времени. Ничего не происходит. Но в то же время я не вижу своего друга-охранника. Откидываюсь назад и смотрю на дверь, за которую держусь. Я могла бы подтянуться, но что потом? Само собой, все двери и окна заперты. Неужели я буду стоять на улице и бросать камешки в ставни третьего этажа, как влюбленный дурак?

На данный момент этот вариант не кажется мне таким уж нереальным.

– Чего-то ждешь? – Высокий и беззаботный мужской голос звучит так тихо, что почти не нарушает тишину.

Сердцебиение учащается, наполовину от ужаса, наполовину от возбуждения.

Я медленно поворачиваюсь, готовясь к разочарованию, или испугу, или к тому и другому. Я держусь одной рукой за перекладину двери, как будто могу каким-то образом взобраться по ней, если все пойдет наперекосяк.

Мужчина худой и выше меня, но не такой высокий, как Генри. Его светлые волосы ниспадают на плечи, и он заправляет их за оба уха, демонстрируя нежное лицо и полные чувственные губы. В темных узких джинсах и светло-синей майке он больше похож на странствующего панк-эльфийского принца, чем на вампира.

Я не могу понять, тот ли он, кто мне нужен, но мужчина стоит здесь, перед монастырем, несмотря на то что его наряд больше подходит для клубов, расположенных в паре кварталов отсюда.

– Возможно, я жду тебя. – Колотящееся сердце выталкивает слова из моего рта… более смелые слова, чем я когда-либо произносила.

– Сомневаюсь. – Мужчина ухмыляется. Его взгляд скользит поверх моей головы: к ставням на третьем этаже или к звездам, я не могу понять. – Или, возможно, так оно и есть.

Его ухмылка превращается в белоснежную улыбку.

Я разглядываю его зубы со всем энтузиазмом дантиста, хотя настоящий вампир не стал бы бездумно демонстрировать клыки. Кто захочет навлечь на себя такие подозрения? Я даже не уверена, что у настоящих вампиров есть клыки. Джеральд никогда не демонстрировал их на камеру, несмотря на то что каждый интервьюер просил показать их хотя бы мельком. Возможно, у него вовсе не было клыков. Возможно, он не хотел, чтобы публика боялась его еще больше. В любом случае заметные клыки были бы признаком подражателя, а не настоящего вампира.

Так или иначе, из-за темноты это невозможно определить. Я делаю шаг к мужчине.

– Ты очень храбрая, – замечает он.

Его слова холодят мою горячую, бурлящую кровь.

– Меня зовут Виктория. – Мое имя звучит странно, произнесенное в темноте, и не знаю, зачем назвала его, но чувствую, что нужно дать мужчине какое-то представление о себе.

– Картер.

Это имя разрезает ночь и пронзает мое сердце, заставляя его на мгновение остановиться, а затем застучать с удвоенной силой, побуждая меня прыгнуть к мужчине и умолять обратить меня.

Это имя не может быть совпадением – только не в этом городе, не на этой улице, не в это время.

Уэйн и Джон Картеры были братьями и жили в Новом Орлеане в 1930-х годах. Они казались нормальными, пока однажды истекающая кровью женщина не сбежала из их дома и не привела полицию к бесчисленным телам и прочим, еще живым, жертвам, из которых выкачивали кровь для ночного ужина Картеров. Один из выживших впоследствии продолжил делать то же самое – вероятно, его обратили до того, как полиция успела спасти.