Текст книги "Миллениум, Стиг и я"
![](/books_files/covers/thumbs_240/millenium-stig-i-ya-53848.jpg)
Автор книги: Мари Франсуаза Коломбани
Жанр: Зарубежная публицистика, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
ВСТРЕЧА
Однажды осенью 1972 года мы с моей сестрой Бритт отправились на собрание в поддержку НФОЮВ[7]7
НФОЮВ – Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама. (Прим. ред.)
[Закрыть], которое проводилось в помещении школы Мимерскулан, в Умео. На подобном мероприятии я оказалась впервые. Отец голосовал за либеральную партию, но дальше этого его интерес к политике не шел. Я же едва ли могла сказать, что имею определенные политические взгляды, однако уже лет с четырнадцати чувствовала отвращение к войне во Вьетнаме. Теперь же, окончив лицей, я рассудила, что пора мне заняться и чем-то помимо учебы и экзаменов.
У входа стоял высоченный, худой и очень загорелый парень с радостной улыбкой и необыкновенно теплым взглядом. «Добро пожаловать!» – бодро приветствовал он каждого входящего. Это был Стиг. Ему тогда едва исполнилось восемнадцать, мне девятнадцать. Он засыпал нас с сестрой вопросами и, когда узнал, что мы живем в Хаге, одном из кварталов Умео, сразу же записал нас в группу, которой руководил лично. Потом он сознался, что не хотел упускать это знакомство.
Итак, началась наша совместная борьба против войны во Вьетнаме. Мы расклеивали листовки, ходили по домам продавать газеты или собирать деньги и очень много разговаривали между собой. Как случилось, что вспыхнула империалистическая война? Стига интересовало все на свете, он мог говорить без умолку, и в рассуждениях его проявлялись широта души и высокая нравственность. Это был слегка отчаянный, но абсолютно неотразимый интеллектуал. Он просто околдовал меня. Все его высказывания были очень конкретны. Он говорил с воодушевлением и в то же время ужасно забавно. В его обществе занятие политикой из долга, «обязаловки» превращалось в настоящее удовольствие, что редко случалось в нашем строгом окружении. Наши мысли часто совпадали, и мы оба не одобряли маоистские настроения и самодовольную болтовню иных сторонников НФОЮВ.
Идеи Стига казались мне настолько интересными, что я убеждала его записывать их. В Швеции даже в небольших газетах есть раздел «Культура», где печатаются разнообразные мнения. Мой отец, сам журналист, мог бы ему помочь, но Стиг, не чувствуя в себе достаточно уверенности, все время отнекивался. Наконец он поддался на уговоры. При виде своей первой публикации он пришел в такой восторг, что, полагаю, именно этот день можно считать датой его рождения как журналиста. Осознав наконец свое призвание, он подал заявку в школу журналистики, но не прошел по конкурсу. Ничего удивительного, если учесть его совсем юный возраст. Как и все студенты, он мог бы попробовать еще раз, но не захотел, ибо утратил веру в себя.
Меня же тем временем заинтриговала доктрина маоизма, который был тогда в моде. Я стала посещать политические собрания и даже прослушала вводный курс этого учения. Будучи по складу рационалисткой, я искала ответы на многие вопросы, да только не там. Аргументы маоистов были легковесны, расплывчаты и инфантильны. Можно подумать, что, пройдя по воде яко по суку, можно разрешить экономические проблемы! Тогда появились троцкисты и какое-то время выступали заодно с маоистами, имея с ними даже общий банковский счет для сборов в пользу Вьетнама. Лично меня это восхищало. В общем, их в то время можно было назвать товарищами по борьбе. Но увы, каждый революционер жаждал своей собственной революции, а потому в их рядах незамедлительно обозначилась борьба за лидерство.
Однажды нас попросили собрать средства в поддержку красных кхмеров в Камбодже. Прежде чем заниматься этим, я пожелала узнать, что за политику они проводят, но в ответ получила: «Делай что сказано и не задавай вопросов!» Тогда мы со Стигом отказались участвовать в акции, а я так и вовсе вышла из общества солидарности с Вьетнамом.
И обратила внимание на тех, кого называли отступниками, – на троцкистов. Они казались мне более демократичными, и в их системе не возбранялась многопартийность, в то время как маоисты предпочитали авторитарный стиль. Стиг же остался с маоистами. Tогда мы еще не жили вместе, и я занимала комнату в студенческом общежитии. В течение всего следующего года мы яростно спорили о том, каким образом можно принести человечеству наибольшую пользу. Это было ужасно и зачастую доводило меня до слез. Я считала Стига глупым, пустым мечтателем, абсолютно оторванным от реальности. В это время меня приняли в Политехническую школу в Гётеборге, но мне хотелось остаться со Стигом в Умео, и я поступила на факультет математики и истории экономики. Стиг жил тогда в маленькой квартире-студии. Когда мы познакомились, он заканчивал краткий курс обучения, после которого мог найти работу, но для поступления в университет этого было недостаточно. Видимо, я имела на него влияние, потому что он на два года вернулся в лицей, чтобы получить диплом бакалавра. И получил, что, при врожденном упрямстве Стига, меня ничуть не удивило.
Чтобы прокормиться, он брался за любую работу: был подмастерьем у слесаря, разносчиком газет, лесником, мойщиком посуды в ресторане… Несмотря на разногласия по поводу судеб человечества, нам хватало ума не смешивать дела сердечные с делами политическими. Вместе с друзьями мы поселились в просторной квартире и жили коммуной, в которую входила и моя сестра.
По прошествии некоторого времени Стиг тоже примкнул к троцкистам. Меня, как обладавшую опытом, сделали ответственной за политическое воспитание группы молодежи в том лицее, где он доучивался. И мы поменялись ролями: теперь он стал учеником, а я наставником.
Троцкистское движение требовало от студентов, чтобы они стали пролетариями и приблизились к миру рабочих. Вскоре одна из ячеек образовалась на заводе «Вольво». Однако наши товарищи из рабочих по этому вопросу высказались достаточно категорично: «У нас не было возможности учиться и потому не было выбора, а у тебя есть. Ну так и учись дальше!» Их точку зрения я разделяла полностью. Мы были первым поколением, имевшим право на высшее образование за счет государства, так неужели нам нужно было отказаться от этого и самим испортить себе жизнь? К тому же я происходила не из городской, а из крестьянской среды, хорошо знала, что такое пролетариат, и не видела никакой пользы для общества в том, что к нему кто-то будет присоединяться искусственным путем. Время от времени группы городской молодежи, в одежде, сшитой своими руками, отправлялись в деревню, чтобы организовать общину и жить крестьянской жизнью. Мы же, деревенские, на это смотрели как на спектакль!
На своих занятиях и лекциях я старалась вникнуть в жизнь юных слушателей, чтобы заставить их думать. Но наши руководители требовали от меня только знакомить учеников с теорией. В 1976 году меня сместили с должности, заменив кем-то более «красным», и я покинула троцкистское движение. Стиг же оставался троцкистом вплоть до конца восьмидесятых годов, но его привлекала скорее теория, чем практика. Он рассматривал это как средство продолжения интеллектуального и политического диалога, которым очень увлекался, и за его подписью появлялось много статей в «Интернационале», официальном журнале троцкистов. Написаны они были безвозмездно.
В романе «Девушка, которая играла с огнем» Лисбет Саландер подозревается в убийстве журналиста Дага Свенссона, чью книгу о торговле проститутками из Восточной Европы подготовил к изданию «Миллениум», и его подруги, криминолога Миа Бергман, которая исследовала ту же тему сексуальной эксплуатации. О том, что ее объявили в розыск, Лисбет узнает, услышав, как разглагольствует с телеэкрана Петер Телеборьян, главный врач детской психиатрической клиники Святого Стефана в Уппсале, куда ее отправили более десяти лет назад. И замечает, что почему-то ни одна газета не упоминает о практике помещения пациентов в так называемую «комнату, лишенную раздражителей». Эту методику она сравнивает с той, что применялась к политическим заключенным во время процессов 30-х годов в Москве, и поясняет: «Лишение арестантов чувственных ощущений, согласно Женевской конвенции, классифицировалось как негуманное обращение, но диктаторские режимы охотно использовали этот метод в экспериментах по промыванию мозгов». Мы со Стигом хорошо разбирались в этом вопросе, поскольку в течение долгих лет много о нем читали. Для Сталина все политические оппоненты были предателями. Он уничтожал их физически, убирал упоминания о них из книг и прочих тогдашних источников информации, что привело к тотальному переписыванию истории. Выражение «московский процесс» стало для нас нарицательным обозначением.
Употреблять одни и те же слова, иметь одинаковые вкусы, одинаковые стремления – все это так естественно для пар, которые познакомились в ранней юности и выросли вместе. И тем не менее сейчас мне трудно объяснить, в какой момент мы со Стигом почувствовали, что созданы друг для друга. Более десяти лет спустя он писал: «Я уже больше не верил, не мог себе представить, что встречу еще кого-нибудь кроме тебя, кто бы так меня понимал». Я же сразу почувствовала, что этот человек правильно сложит пазл моей жизни и станет для меня самым главным.
Но в то же время наши отношения складывались отнюдь не легко и не гладко. Кто сможет спокойно отнестись к тому, что его личность и жизнь будут постоянно подвергаться обсуждению? Должна сказать, это достаточно тягостное чувство, сродни осознанию бесконечности Вселенной. Порой нам хотелось пойти на попятный и расстаться, но наше взаимное влечение было слишком сильно. Мы оказались в одной упряжке, хотя и страшились этого.
И в течение тридцати двух лет всегда находили, что сказать друг другу, о чем поведать, о чем поспорить. Мы вместе читали, искали, отстаивали, создавали.
Нам обоим это нравилось, а лично мне приносило огромную радость.
Стиг был человеком очень нежным и экспансивным.
С ним я поняла, что значит «иметь родственную душу».
ПУТЕШЕСТВИЕ В АФРИКУ
В 1977 году, двадцати двух лет от роду, Стиг осуществил свою мечту: поехал в Африку.
Деньги на путешествие он в течение шести месяцев зарабатывал тяжелым трудом на лесопилке в Хёрнефорсе. Зачем ему было туда надо? Он так и не смог мне толком объяснить, и на то были свои причины. Я знала только, что его направил в Африку Четвертый интернационал, коммунистическая организация, основанная Троцким в 1936 году, после исключений и репрессий, которые обрушил Сталин на членов Третьего интернационала. Миссия Стига состояла в том, чтобы войти в контакт с определенными группами, вовлеченными в гражданскую войну в Эфиопии. Возможно, речь шла о передаче денег или документов. В этом заключался немалый риск. Стиг потом рассказывал, как ему случилось обучать бойцов местной милиции обращаться с минометом, передавая им знания, полученные за время военной службы. Оружие, поставленное Советским Союзом и спрятанное среди холмов Эритреи, предназначалось для женских отрядов. У Стига также имелись честолюбивые планы написать несколько статей о континенте, который его так интересовал и где события развивались так стремительно. Однако за все время его поездки, с февраля по июль, ни одна газета не заинтересовалась сюжетами, которые он предлагал. Надо думать, его сочли слишком молодым и неопытным репортером, хотя в период военных действий между Эфиопией и Эритреей ни один журналист из Швеции или какой-нибудь другой страны на позициях не присутствовал. Это было слишком опасно.
Покинув Умео, Стиг сначала отправился в Стокгольм, чтобы получить визы. Я поехала за ним – попрощаться. Встретив меня на вокзале, он не помнил себя от радости.
В последующие месяцы я получала от него письма, приходившие очень нерегулярно и из разных мест. Он выражался в них весьма осмотрительно и сжато, словно вел бортовой журнал. В письма не попало многое из того, о чем Стиг рассказывал мне потом: он опасался ареста и не хотел, чтобы важная информация оказалась в скверных руках и причинила вред тем людям, с которыми он встречался. Во время этого путешествия он подхватил малярию и серьезно заболел. В один прекрасный день он вдруг заблудился: глаза застилала пелена и он еле дошел до отеля, двигаясь на ощупь вдоль стен, а добравшись до комнаты, сразу потерял сознание. Когда его обнаружили, то срочно отправили в госпиталь. Я узнала обо всем этом из письма, написанного вскоре после событий и пришедшего в один из летних дней. Оно потрясло меня до глубины души. Было страшно читать, как у Стига отказали ноги; как он, очнувшись в больнице, увидел на своей подушке засохшую кровь предыдущего пациента и снова потерял сознание. Я узнала, что Стиг едва не умер. А еще он писал, что понял, как много я значу для него, как он меня любит и что после возвращения хочет жить только со мной. Для меня не было новостью, что наши отношения крепки и серьезны, но он никогда не говорил мне об этом с такой торжественностью. Я читала письмо и плакала от страха, облегчения и счастья – Стиг выжил, и теперь мы будем строить нашу жизнь вместе.
СТОКГОЛЬМ
Обучение в университете Умео обогатило мою общую культуру, но все же не оставило желания после экзаменов продолжить учебу по прежнему профилю. Надо было решать с дальнейшим выбором, и я предпочла архитектуру. Эта дисциплина соединяла в себе все, что мне нравилось: и технику, и творчество. В 1977 году в Стокгольме я поступила в Королевскую техническую школу на факультет архитектуры. Несколькими месяцами позже приехал Стиг. В те времена найти жилье уже было непросто, но нам сдал комнату Сванте Бранден, психиатр, друг Стига, живший в Умео по соседству с ним.
Сванте появляется на страницах третьего тома «Миллениума» – «Девушка, которая взрывала воздушные замки». Он поддерживает Лисбет Саландер, сообщив о том, что анализ доктора Петера Телеборьяна – фальшивка и девушку поместили в психиатрическую лечебницу незаконно. Такой поступок был вполне в духе Сванте. Как и большинство наших друзей, он категорически выступал против любой формы насилия и посягательств на права человека и его свободы. За что Стиг и отдал ему дань уважения, сделав одним из героев «Миллениума».
Но аренда этой комнаты не решала наших проблем: там нельзя было жить вдвоем и потому мы не могли оставаться в ней долго. В те времена молодежи разрешалось за умеренную плату снимать меблированные комнаты в домах, идущих на снос, и мы тоже нашли себе такую, но в ней не было никаких удобств: ни горячей воды, ни отопления, так что и здесь мы не задержались. После этого Стиг нашел комнату в южном пригороде Стокгольма, и только в 1979 году я получила крошечную двухкомнатную квартиру в Ринкебю – такие квартиры давали студентам на период учебы. В ней мы прожили шесть лет. Нам так понравилось это место, что и новую квартиру мы стали подыскивать там же и в итоге застряли в Ринкебю на двенадцать лет. В то время там жили в основном иммигранты, и сейчас в Ринкебю можно найти представителей более семидесяти национальностей. Это был настоящий тигель, место великолепного смешения культур. Это благодаря Ринкебю трилогия «Миллениум» буквально пестрит иностранными фамилиями. Моя дипломная работа по архитектуре была посвящена реконструкции этого квартала. Большая часть лавочек располагалась в подвальных помещениях, и я предложила перестроить центр Ринкебю, создав место для магазинов, что пошло бы на пользу жителям.
Найти жилье в Стокгольме нелегко, но мы не только поэтому не хотели покидать Ринкебю: нам просто там нравилось. Наше любимое кафе держали греки, соседями по лестничной площадке были финны, под нами жили цыгане, а на первом этаже турки. Глава цыганской семьи часто сиживал в тюрьме, а когда бывал дома, то бил жену. Помню, как-то раз, спасаясь от побоев, она позвонила в нашу дверь. Стиг напоил ее кофе, стер кровь с лица и вызвал полицию. Спокойствие было восстановлено. Тогда соседка финка написала жалобу, требуя, чтобы цыган выселили. Я вызвала социальные службы, у которых была особая программа по работе с цыганами, и объяснила, что на бедную женщину обрушиваются все беды разом: и побои, и угроза выселения. Но на этом история не кончилась. Однажды вечером, войдя в дом, мы удивились, почувствовав на лестнице сильный запах духов. Поднявшись к себе на четвертый этаж, мы увидели, что дверь в квартиру финки открыта и они с той цыганкой, обе нарядные, вместе собираются на какую-то вечеринку.
Чего только не бывало в Ринкебю! Во всяком случае, я никогда не боялась вечером возвращаться домой, даже тогда, когда Стиг занялся изучением крайне правых движений и ему стали угрожать. Незачем было путешествовать по миру, он сам приходил к нам в дом. Когда в 1991 году мы решили наконец перебраться в город, то долго не могли привыкнуть к тому, что все люди вокруг принадлежат к одной национальности.
Кроме политики мы со Стигом страстно увлекались научной фантастикой. Я перевела на шведский язык роман «Человек в высоком замке» Филиппа К. Дика, где повествуется о том, каким стал бы наш мир, если бы во Второй мировой войне победили нацисты. Нашими любимыми авторами были Роберт Хайнлайн и Сэмюэль Р. Дилэни. Приехав в Стокгольм, мы вступили в Скандинавское общество научной фантастики. Для двух чудаков, бредящих научной фантастикой, это было то, что надо. В течение двух лет мы редактировали журнал общества и время от времени торговали книгами в специализированном магазине в Кунгсхольмене. Особого дохода дело не приносило, но нас это не волновало. Фантастика стала нашим образом жизни, нас привлекали альтернативные миры, которыми были наполнены фантастические романы. Появление Интернета позволило нам увидеть их почти воочию. Например, «Снежная лавина» Нила Стефенсона, опубликованная в 1992 году, прекрасно рисует атмосферу киберпанка[8]8
Киберпанк – поджанр научной фантастики, описывающий антиутопический мир недалекого будущего, в котором высокое технологическое развитие сочетается с глубоким упадком или радикальными переменами в общественном устройстве. (Прим. перев.)
[Закрыть]. Действие книги разворачивается в кибернетическом мире хакеров – примерно таком, в каком Лисбет Саландер могла бы получить все права гражданства.
В мире научной фантастики киборги – наполовину люди, наполовину роботы – могут напрямую подключаться к компьютеру, вплоть до срастания с ним. Именно так Лисбет Саландер подключается к Интернету, и ее необыкновенные способности роднят ее с киборгом. Так что цикл «Миллениум» можно считать в какой-то мере научно-фантастическим романом.
В то время Стиг работал на почте, а я получала стипендию. Мы еле сводили концы с концами, тем более что Стиг, в отличие от меня, был изрядным транжирой. Всю жизнь, даже в периоды безденежья, он завтракал в кафе, хотя стоило это очень дорого, и не желал менять свои привычки, несмотря на все мои усилия. Я же росла в крестьянской семье, имевшей свое хозяйство, но наличных денег мы почти не видели. Родители Стига, наоборот, не имели ничего своего и жили на съемной квартире, но привыкли к более богатой обстановке, чем мы. Хорошо еще, что Вивианне, работавшая в магазине готового платья, время от времени подкидывала мне кое-какие вещи.
За несколько месяцев до нашего переезда в Стокгольм умер мой отец. Ему было всего сорок шесть лет, но он злоупотреблял алкоголем и увлекался невероятными лекарственными смесями.
Двумя годами раньше он наделал столько долгов, что почти все имущество семьи, кроме фермы, ушло с молотка. Еще удалось спасти маленький домик в ста километрах от Умео, в Эннесмарке, – тот самый, лес возле которого мы со Стигом и моим братом и сестрой иногда приводили в порядок. Когда составляли опись имущества, судебный исполнитель и на него положил глаз, но мой отец (а может быть, Вивианне, точно не помню) нашел выход из положения. Мы со Стигом тогда уже составляли прочную пару, и наши семьи действовали сообща. Мой отец подписал с родителями Стига договор на аренду, и с этой минуты дом и лес стало нельзя продавать. Эрланд и Вивианне были счастливы. Они проводили в домике все лето, с увлечением выращивая клубнику и картошку. После продажи имущества долги отца были погашены, и еще осталось немного денег. Когда же отец умер, обнаружилось, что он успел все потратить и снова залез в долги. Тогда уж пришлось продать и ферму с обстановкой, все равно мы с сестрой и братом стали студентами и заниматься хозяйством не могли. Пропало все: наши книги, детские игрушки, фотографии – двести лет семейной памяти. Потеря единственного сына стала для моей бабушки страшным ударом, но и в этот раз она повела себя с необычайным достоинством: покорившись судьбе, бабушка пятнадцать лет прожила в деревне в полном уединении и никогда ни на что не жаловалась.
Стиг тяжело переживал эти события. Он очень любил моего отца: ведь тот был единственным, с кем он мог поговорить о журналистике. Я же была просто раздавлена, и Стиг старался оберегать меня и всячески облегчать мою ношу. Могу сказать, что он буквально на руках пронес меня сквозь беды этого периода.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?