Текст книги "Кроваво-красная машинка"

А малыш по-прежнему здесь, на лужайке. Смотрит на мужчину. Но что же он делает? Он подходит к машине ближе. Я хотел бы задержать его. Нет, не получается! Мужчина, склонившийся над мотором, слышит, как он приближается. Он берет инструмент. Вот сейчас обернется. Сейчас я увижу лицо убийцы. Двойное предумышленное убийство. Я узнаю. Он поворачивается. Тот самый, кто был на лестнице! Чеканя каждое слово, он дышит мне в ухо:

– Только скажи отцу, что видел. Только попробуй, скажи, что видел, как я копался в машине, и я тебя убью!

Но договор между нами уже заключен и скреплен печатью. Я ничего не скажу папе, потому что не люблю его. «Убийца!» – кричит голос.

Одним прыжком я выскакиваю из кровати. Мне нужно предупредить дедушку, я должен сказать ему… Что ему сказать? Что Андре Азар вернулся, что он рыщет у дома? Но дедушка все равно не поверит – это ведь меня он боится.

Перед уходом в лицей я положил на кухонный столик гравюру, а на гравюру поставил маленькую кроваво-красную машинку «Динки». Как предупреждение.

На уроке английского я окаменел от ужаса при одной мысли: ведь это именно дедушка видел люк открытым и закрыл его, именно дедушка хлопнул слуховым окном у меня перед носом. Значит, он и сына своего предупредил, что малыш Нильс лазил на чердак и знает правду. Кто сможет обвинить Андре Азара? Дедушка, так до сих пор этого и не сделавший, и я! Я! Как я мог оказаться таким глупым, таким наивным, что не понял? Как не заметил, что сам я в этом пазле являюсь лишней частью?

Было три часа. В четыре мне надо было отправляться домой. Я представил себе лестницу, площадку перед квартирой Фаржолей, последние ступеньки, дверь… А если он так и ждет меня там, за дверью? Разве он не сказал мне: «Только попробуй скажи, и я убью тебя!»? Я смотрю на соседа по парте, на преподавателя, доску, стены. Никто не знает и не узнает. Я никогда ни о чем не рассказывал. И не расскажу. Я в ловушке, меня загнали как крысу.

Пойдя по улице Ботрейи, я заколебался в последний раз. Бежать? Но куда – без денег, без друзей, когда тебе всего тринадцать лет? Обратиться в полицию? Но что я ей скажу? Что прочел кое-что в старинном английском романе и нашел маленькую красную машинку? Единственное доказательство преступления – но я лишился и его.

У подножия лестницы страх внезапно отступил. Сейчас я увижу Андре и крикну ему в лицо: «Убийца!» Вот он, виновный. Не я. Я поднимался по ступенькам, чувствуя себя жертвой судебной ошибки, ведущей на эшафот. Это была не твоя вина, не твоя вина, говорила мне каждая ступенька. Чем выше я поднимался, тем легче мне становилось – я был готов умереть, но умереть невиновным. Всю жизнь ждал я этой минуты.

– Бедный мой малыш! – вскрикнул чей-то голос.

Передо мной выросла соседка.

– Не ходи дальше, постой пока здесь…

Я оттолкнул мадам Фаржоль. Там, этажом выше, толпился народ, много народу.

– Это он, внук, – сказал кто-то.

– Чудовище, – вопила Марта, – он-то его и убил! Знали бы вы…

Двое мужчин удерживали ее и пытались успокоить. Еще один загородил мне дорогу. Я оттолкнул его.

На выложенном плиткой кухонном полу лежал мой дедушка.

– Инфаркт, – объяснил мне человек, оказавшийся врачом.

Маленькая красная машинка каталась под столом, но гравюра исчезла.

– Это он, он! – рыдала Марта.

– Но это невозможно, мадам, – возражали ей из толпы. – Ваш внук был в школе.

– Он мне не внук! – завопила она. – Он чудовище!

Врач положил мне руку на плечо и повлек в мою комнатку.

– У несчастной женщины совсем съехала крыша, – сказал он мне. – Ее муж умер, когда она вышла за покупками. Кажется, к вашему дедушке кто-то зашел и они с этим человеком крепко повздорили. Ваш дедушка кричал: «Уходи, уходи!» Это все мне соседи рассказали.

Говоря это, он разглядывал дыру в потолке.

– Там чердак, – спокойно сказал я.

Подобно всем тем, кто по мере сил старается воскресить прошлое, дорогая Катрин, мне так и не удалось заполнить пустоты в моей истории. Почему мой дедушка так никогда и не разоблачил Андре? Почему Андре с отцом так поссорились на кухне? За что Люсиль ненавидела собственного ребенка? Я ни в чем не уверен. И предпочитаю думать, что некоторые «почему» – это вдовцы «потому что».

Почему, найдя альбом, я порвал фотографию младенца на тигровой шкуре? Почему предпочел избрать молчание? Почему не сказал этому врачу: «Я знаю, кто приходил к моему дедушке. Я знаю его имя, его лицо, его преступления»?

Из-за меня убийца расхаживает на свободе. Но разве вам, Катрин, известен хоть один случай, когда суд приговорил кого-нибудь лишь потому, что ребенку приснилось, будто тот – убийца?

Фредерик и его тик

Искатель загадок! Именно Катрин присвоила мне этот титул. Но одного она не знает – и не узнает до тех пор, пока предназначенное ей письмо не будет закончено, – что я никогда не стал бы таким искателем, не окажись я загадкой для самого себя.

Я познакомился с Катрин Рок, когда она была студенткой исторического факультета. Она посещала цикл моих лекций об искусстве и цивилизации Египта, вечерами по пятницам, с 19 до 21 часа. Мне нравилось видеться со своими студентами по вечерам, особенно зимой, когда коридоры Сорбонны продуваются ледяным ветром, а едва освещенные лестницы внушают опасения – уж не выскочит ли из-за угла разбойник. История необычайно развивает воображение, а я без воображения – ничто.

Так вот, зайдя в свою аудиторию, я приветствую студентов, изрядно утомленных после долгого дня (большинство уже живет полноценной, активной жизнью), мальчики слегка небриты, девочки немножко поблекли. Я усаживаюсь за кафедру и на один зимний вечер вызываю к жизни солнце Амон-Ра.

Чары волшебные, глубиною своей нас так опьяняя,

Прошлое воскрешают в сегодняшнем дне, в настоящем…[1]1
  Цитата из стихотворения Ш. Бодлера «Призрак» (сборник «Цветы зла»). Пер. с фр. Эллиса.


[Закрыть]

И это для меня вправду магия – видеть, как загораются их усталые глаза.

Катрин всегда садится напротив меня, очень темноволосая, очень бледная, и мне так хотелось бы обращаться только к ней. К несчастью, мой взгляд то и дело притягивает ее сосед, парнишка, лицо которого почти всегда искажено страшной гримасой: от нее его глаза почти вылезают из орбит, а губы растягиваются, обнажая отвратительный оскал. Когда я увидел эту невообразимую мимику в первый раз, то едва не прервал лекцию и не бросился ему на помощь. Я подумал, что у него острый аппендицит или внезапное отравление. Молодой человек широко раскрыл рот, и казалось, вот-вот извергнет дикий вопль. Однако он просто склонился над тетрадкой и самым естественным образом что-то в ней записал. Я уж решил было, что мне показалось, но прошло еще секунд тридцать, и его лицо исказилось той же самой судорогой.

Я дал себе зарок не смотреть на него слишком часто, но меня озадачило слишком регулярное повторение этой гримасы. В конце концов ее начинаешь ожидать. Пару раз я поймал себя на том, что растягиваю губы, подражая ему. Я против нескромного любопытства, и все же поневоле задаюсь вопросами о вещах и людях. Почему то, почему сё? Почему этот парень страдал такой ужасной странностью?

Как-то вечером Катрин Рок после занятий подошла ко мне уточнить кое-что для доклада, который готовила. Парень с гримасой уже ушел.

– Надеюсь, ваш сосед вам не докучает? – спросил я, стараясь интонировать понасмешливей.

– Это мой брат-близнец, – ответила она.

– О, простите, – забормотал я, – я не… не знал.

Как знать – может, они с виду и походили на членов одной семьи, но ведь невозможно было различить, какая физиономия у этого парня настоящая.

– Он… немного нервный, – неловко вставил я.

– У него нервный тик еще с… Ох, не помню даже, с какого возраста. Мне кажется, он всегда у него был.

Катрин говорила об этом как-то равнодушно. Она, как видно, привыкла к вопросам на эту тему.

– Мне не хотелось бы вмешиваться в то, что меня не касается, мадемуазель Рок, но неужели ваш брат не пытался вылечиться?

– Он побывал у всех докторов и всех шарлатанов Земли, мсье Азар. Самый недавний сказал, что тик у него оттого, что его слишком рано приучали к чистоте и опрятности. С такой гримасой он «высиживал» кое-что на горшке.

Катрин рассказывала об этом с таким безразличием, что я едва не расхохотался.

– А вы, – спросил я, – сами-то что думаете об этом?

– Что все кругом идиоты, а мой брат обречен ходить с этой гримасой весь остаток дней.

Теперь мне послышались в ее голосе гневные нотки.

– Не хотел бы я сейчас настаивать, – снова сказал я, – но не думаете ли вы, что, когда кто-нибудь что-нибудь делает, у него всегда есть на это причина?

Катрин посмотрела на меня непонимающе.

– Веская причина, – уточнил я.

– У моего брата есть «веская причина» гримасничать? – спросила девушка, почти рассердившись.

Я ограничился легким кивком и принялся складывать книги в сумку, давая понять, что разговор окончен. И только выходя из аудитории и протянув руку, чтобы погасить свет, заметил, что Катрин так и стоит неподвижно перед моей кафедрой.

– Мадемуазель Рок!

Она медленно повернулась ко мне и крикнула:

– Что за причина?

Я пожал плечами:

– Это ему виднее.

И добавил про себя: пусть он ее и отыщет. Разве не пришлось и мне, тринадцатилетнему, в одиночку узнать, почему я чувствовал свою вину, хоть и был ни в чем не виновным?

После следующего занятия, уже надевая пальто, я спиной почувствовал чей-то пристальный взгляд. Это была Катрин Рок; она терпеливо ждала, а рядом стоял ее брат. Я подумал, что они явились выяснять отношения.

– Простите меня за то, что я сказал вам в тот раз, мадемуазель, я говорил не зная…

Ответил мне Фредерик Рок:

– Вы сказали моей сестре, что у меня была «веская причина» для…

– Да просто ляпнул наобум, – перебил я его, спеша от них отделаться, потому что наблюдать вблизи гримасничавшую физиономию молодого человека было и забавно, и ужасно одновременно.

– Но я и сам чувствую, мсье, – возразил Фредерик, – я и сам уверен, что веская причина есть! А все объяснения, какие мне только ни твердили доктора, всегда казались мне глупыми.

Я вышел из аудитории, не ответив, но брат и сестра шли за мной по пятам. Мне не хотелось, чтобы меня увидели в их обществе. У подножия лестницы я остановился.

– Все, что я могу сказать вам, мсье Рок, – что вы не родились с таким тиком. Но однажды он появился на вашем лице…

– Как маска или вроде того? – воскликнул молодой человек.

– Не… не знаю.

– Нет, вы знаете, – откликнулся Фредерик тоном абсолютно убежденного человека. – Вы ведь столько всего знаете…

– Главным образом об этрусках. И немного о египтянах.

По лицу юноши вновь пробежала гримаса, еще ужасней, чем обычно. Это становилось невыносимо.

– Помогите нам, мсье, – умоляла Катрин. – Помогите же.

Мысль, что я мог в этом хоть чем-то помочь, выглядела абсурдной. Но мне показалось, что эти два молодых существа цеплялись за меня, как потерпевшие кораблекрушение за… за обломок корабля.

Мы договорились обсудить все спокойно, у меня дома.

Я живу среди беспорядочного нагромождения книг и всякой писанины, из которого там и сям всплывают уменьшенные копии стел, саркофагов и статуй Анубиса, Птаха или моего любимого Амона-Ра. Мой ноутбук, единственный свидетель текущих мимо веков, важно высится между вотивной головкой ребенка и бронзовой парочкой влюбленных этрусков.

Фредерик немного потоптался на пороге, потом все же вошел.

– Фу, какой кавардак! – воскликнула Катрин, обводя комнату взглядом.

Катрин по-настоящему любознательна, но ее жадный взгляд лишь скользит по поверхности.

– Вы еще играете в машинки? – спросила она, щелкнув пальчиком по моей кроваво-красной «Динки».

Я быстро схватил ее и убрал повыше на этажерку. Потом предложил молодым людям сесть.

– Многие врачи пытались понять происхождение моего тика, – сразу взял быка за рога Фредерик. – Первого мать спросила, когда мне было всего пять лет.

Я вздохнул:

– Первые годы жизни определяют многое, мсье Рок. Но из-за того, что психологи называют детской амнезией, нам приходится полагаться на память других, когда мы хотим узнать, что тогда с нами происходило. Сами мы обо всем забыли.

– Ничего особенного со мной не происходило, – отвечал Фредерик.

– А знаете, что один из таких, с позволения сказать, врачей рассказал моему брату? – вмешалась Катрин. – Что его травмировала детская считалка, ее напевала наша мама: «Фредерик тик-тик! Как же мал твой бутик: тачку ты везешь, спички продаешь». Понимаете? Фредерик тик-тик… вот откуда тик! Гениально, а?

– А еще, кажется, травму приписывали повторному показу по телевизору «Бельфегора», – подхватил Фредерик.

Мне пришлось выслушать жалобы на все диагнозы и унижения, какие только перенес Фредерик с тех пор, как ему стукнуло пять лет.

– Но при этом, – сказал я, – в четыре года вы были совершенно нормальным малышом.

– Скорее непоседой, – добавил Фредерик.

Этот допрос ни к чему не привел, и взгляд Катрин, уже много раз перерывший мою комнату, раздражал меня все больше.

Коль скоро, по моей логике, у Фредерика есть веская причина гримасничать, думал я, значит, его гримаса определенно должна что-то выражать.

Я заметил, что не осмеливаюсь взглянуть своему студенту прямо в лицо. Слежу уголком глаза, но, не то стыдясь, не то из простого уважения, избегаю смотреть прямо. Интересно, а чей-нибудь взгляд вообще смог выдержать эту гримасу?

– Фредерик, посмотрите на меня…

Удивившись, молодой человек умолк. Мы на несколько секунд впились друг в друга глазами, как в детской игре в гляделки. Потом по чертам юноши пробежала судорога, превратившая его лицо в маску. Ибо – да, это была маска, гротескная и страшная. Страшная потому, что выражала ужас без всякой причины, как если бы Фредерик заметил что-то, остававшееся невидимым для нас.

– Маска, – пробормотал я, – вы говорили мне о маске?

Я встал и, меря комнату шагами взад-вперед, продолжал, как будто рассуждая сам с собой:

– Маска. Маска страха. В древности актеры надевали маски, чтобы даже зрители, сидевшие на самых высоких ступенях амфитеатров, могли считывать их чувства. Трагическая маска. Маска, чтобы сыграть античную трагедию…

Оба юных гостя напряженно следили за движениями моих губ, пока я вдохновенно и громко нес эту чепуху:

– Все так, мсье! – воскликнул Фредерик. – Ну хоть вы один меня понимаете. Вот уж сколько лет я твержу о маске всем докторам – но они не слушают меня. Все заверяют, что я посмотрел по телевизору «Бельфегора». Но я боюсь, боюсь, что со мной происходит что-то нехорошее. Мне кажется, я слышу крики, как будто визжит свинья, когда ее режут. А потом появляется огромный человек, он в маске… Я вижу эту маску почти так же ясно, как сейчас вас, мсье Азар. Она здесь, у меня в глазах стоит.

– Иногда бывает, можно увидеть психикой что-то или кого-то, – пробормотал я, – и это называется иллюзией. Описать ее не получится… Но, может быть, вы сможете ее опознать?

Я быстро просмотрел книги на полках и наконец, вытащив нужную, открыл и протянул Фредерику:

– Вот Мельпомена, муза трагедии, потрясающая каменной маской. Такая статуя есть в Лувре.

Фредерик засомневался:

– Вроде похоже. Да, но не совсем то… Маска, о которой говорю я, намного страшнее.

Мой энциклопедический словарь захлопнулся с раздосадованным «эх-х-х-х…». Но у меня был еще и иллюстрированный справочник по маскам всего мира.

– Понимаете, Фредерик, одних только трагических масок известно двадцать пять типов… Ну вот, взгляните на эту: Фуриозус, то есть Бешеный, из Афинского музея…

– Почти то, но…

– А вот бронзовый, с широко открытым ртом? Или вот, с помпейской фрески? Или на этом барельефе?

– Да. А можно еще…

– Может быть, я взял не тот след. А если это маска из японского театра Но? Или даже комедии дель арте…

Когда я уже собирался перевернуть страницу, Фредерик показал пальцем на репродукцию.

– Вот она.

Это была римская маска для трагических актеров, но более индивидуализированная, не самая расхожая. Было легко вообразить, что изображен кто-то существовавший в реальности и он вот-вот испустит ужасный вопль. Это была изумительная маска.

Я прочитал: «Фотография сделана в замке д’Аранкур. Частное собрание Адриана д’Аранкура. Происхождение неизвестно».

– Раритет, – сказал я, чувствуя себя окончательно сбитым с толку. – На самом деле эта маска не из тех, какие носили актеры. Перед нами тут репродукции тех масок, тех «изящных безделушек», которые любители хранили в своих домах. Про эту можно было бы сказать, что ее делали с определенным умыслом, по какому-нибудь поводу… Может быть, чтобы пугать?

На следующее занятие Фредерик не пришел. К моей кафедре подошла одна Катрин.

– У брата грипп, – сказала она. – Он просит вас извинить его.

– Ничего страшного. Дайте ему взглянуть на ваши конспекты.

– Да, мсье…

Катрин повернулась, собираясь сесть на свое обычное место, но вдруг передумала:

– А знаете, я спросила у мамы. В 1973 году Фредерик проводил каникулы в Аранкуре.

Я вздрогнул. Катрин сказала вполголоса:

– Ему было четыре года.

Неважно в тот вечер пришлось египтянам из-за моей рассеянности. Стоило моему взгляду остановиться на Катрин, и я каждый раз озадаченно умолкал на несколько секунд. Пришлось дождаться конца занятий, чтобы разузнать побольше. Фредерика, совсем одного, отправили на весь август в детский лагерь, в деревню Аранкур.

– И тик начался сразу после его возвращения?

– Не сразу. Мама помнит, что Фредерика пришлось срочно забирать из детского лагеря, он там слег с высокой температурой и судорогами. Он был очень болен. Тик проявился потом, сперва довольно редко. Тогда мама спросила у врача, и тот сказал, что болезнь была вызвана тоской от разлуки с матерью…

Я покачал головой. Нет, дело тут было явно не в этом.

– Я хочу знать, – заключила Катрин. – Не может же мой брат так и прожить жизнь с этим страхом, уродующим его лицо. Я никому ничего не сказала, но собираюсь завтра наведаться в Аранкур. Хочу видеть эту маску. Там есть посещения замка с гидом, каждый уик-энд. Вы можете меня туда отвезти?

– Мне не на чем, мадемуазель.

– Вы не умеете водить машину? – удивилась Катрин.

– Разве я сказал, что не умею?

Короче говоря, Катрин одолжила у родителей маленький «Рено-5», и мы отправились в Аранкур. Мне самому было любопытно взглянуть на эту маску. Я говорю, разумеется, об интересе чисто научном. Что это – просто одна из тех редкостей, за которые готовы платить по самой высокой цене – зато они радуют сердца коллекционеров? А что, если в маске заключена какая-то тайная сила, пережившая столько веков? Или…

В дороге я получше узнал Катрин Рок. Это была юная особа, болтливая и неунывающая, готовая доверяться всем без разбору. Она поведала мне о своей пока еще недолгой жизни, при этом то и дело совершая ошибки за рулем.

– Внимательней, мадемуазель, мне кажется, вы зря подрезали эту машину… Так говорите, вы недавно помолвлены?

– Да-да… немного старомодно, правда? Мой друг на этом настоял! Он, как говорится, из хорошего общества.

– Вам следует почаще включать сигнал поворота. И когда же свадьба?

– О, вот еще не знаю! Жан-Мари только недавно порвал со своей девушкой. Он и вправду был в нее влюблен, но они не сошлись характерами. Я хочу, чтобы он поразмыслил, был уверен в своих чувствах. А потом ему надо закончить учебу. Он учится в Высшей коммерческой школе. Хотите, покажу его фотку?

– Нет. Не отпускайте руль!

– Об этом не беспокойтесь. Я придержу его коленкой.

Катрин вытащила из сумки портмоне и показала мне фотографию.

– Вот он какой.

– Очень хорошая школа, – похвалил я.

– А?

– Высшая коммерческая. Очень престижно.

– Ах так?

И Катрин от души расхохоталась. Похоже, я для нее «прикольный чувак».

Мы приехали в Аранкур немного заранее: посещение с гидом начиналось с 16 часов. Я предложил Катрин прогуляться вокруг церкви, отмеченной двумя звездами в путеводителе «Мишлен». К ней пришлось идти через кладбище. Обожаю такие вот местечки, где среди пластмассовых тюльпанов так вольготно живется улиткам.

– И вот, взгляните, Катрин, какая нежная плакальщица у подножия надгробия… Какое невероятное дурновкусие!

Я готов был и дальше петь подобные дифирамбы, как вдруг мой порыв споткнулся о надпись на могиле:

СЕМЬЯ д’АРАНКУР

ГРАФ АДРИАН д’АРАНКУР

12 МАЯ 1908 – 23 АВГУСТА 1973

– Что за несчастный месяц этот август, – пробормотал я себе под нос.

В 16 часов мы оказались среди дюжины туристов, толпившихся у крыльца замка. Аранкур – одна из тех жемчужин Возрождения, что разорительны для их собственников. Нынешнему графу пришлось пожертвовать большей частью имения, разрешив экскурсии с гидом – ради того, чтобы худо-бедно оплачивать отопление всего остального.

– Дамы и господа, если вам угодно – следуйте за мной! – воскликнул зычным басом гигант в фуражке.

По интонации, не очень вдохновенной, я догадался: нашему гиду больше всего сейчас хотелось послать нас ко всем чертям. Мы ускорили шаг. «Оцените камины на кухнях, – ревел трубный глас, – обратите внимание на декоративные деревянные панели в гостиной». Справа герб Аранкуров, слева – портрет графини. Я то и дело позевывал. А ведь рекламный буклет про замок обещал нам «прекрасные залы искусства римской Античности, где выставлены очень редкие образцы». Настороженный взгляд Катрин перелетал с одного экспоната на другой. Она искала маску.

Уже в который раз гид призвал нас «чем-то там полюбоваться», теперь речь шла о виде на Луару, открывавшемся с террасы. Пока гости разряжали свои фотоаппараты, я подошел к маленькой картине. Она была подписана великим Боттичелли. Дева Мария с младенцем, у нее тихий безмятежный взгляд и выпуклый чистый лоб. О Мята, о моя матушка с такими же душистыми глазами, может быть, вы были так на нее похожи… А мои мечтания, похоже, затягивали меня в бездну, и я чуть было туда не свалился. Катрин потянула меня за рукав.

– Эй, пора идти!

– Боитесь пропустить зал с гобеленами?

Я уже было пошел за ней, как вдруг что-то заставило меня обернуться. Странная какая-то эта Дева Мария, словно неодухотворенная, что ли, и я готов был поклясться, что…

– Сюда, пожалуйста, – прорычал кто-то у меня за спиной.

Обернувшись, я вдруг почувствовал себя до смешного маленьким. Гид, должно быть, был двухметрового роста.

Через несколько секунд визит завершился у подножия лестницы, загороженной красной лентой.

– И не забудьте про гида…

Все посетители с впечатляющей живостью схватились за кошельки.

– А залы древности? – вскрикнула Катрин, готовая учинить скандал.

– Они на реконструкции, – отвечал гид, состроив еще более грозную рожу.

– Но это невозможно! Мы приехали из Парижа, чтобы их осмотреть. Мсье – преподаватель университета…

– Ничего страшного, – сказал я гиду, утаскивая Катрин за плечо.

Вскоре мы оказались в парадном дворе.

– Вы сдрейфили! – вспылила моя студентка. – Надо было настоять!

– Идемте выпьем чаю, Катрин, и успокойтесь. Лично я занимался дзюдо всего год.

– А это тут при чем?

– А вы видели, какого роста гид? Это же гора мускулов, право слово.

Катрин все дулась на меня, пока мы шли до ближайшего кафе.

– Стоило ли ехать в Аранкур, – еще ворчала она, – чтобы при первом же препятствии просто сдрейфить?

– Решительно, это слово вам нравится.

– Всего лишь констатация: вы сдрейфили!

Она начинала всерьез меня раздражать. По счастью, повод развеяться предоставили посетители за соседним столиком. Я обожаю наблюдать за людьми. И отнюдь не по бестактности. Я лишь пытаюсь вообразить, кто они по жизни, какие прячут секреты, откуда приехали и куда поедут. Слева от меня фатоватый красавец лет сорока уселся перед зеркалом, а его спутница, явно моложе него, примостилась на стуле. Девушка злилась.

– Я тебе не игрушка, – шептала она с яростью.

– Ну разумеется, нет, – отвечал фатоватый красавчик, до того озабоченный своим вихром, что совсем позабыл придать голосу побольше убедительности.

Катрин шлепнула меня по руке:

– Э-эй… Вам в чай молока налить?

– Простите? Да… два кусочка.

– Два кусочка молока?

Я нахмурился. Сцена становилась увлекательной. По-моему, дело шло к тому, что девушка сейчас встанет и уйдет от красавчика-фата – тот, наконец-то разгладив свой вихор, понял, что положение серьезное.

– Мсье Азар, вы подслушиваете чужие разговоры, – вполголоса заметила Катрин. – Я догадывалась об этом: вы любопытны, как провинциальная старая дева.

– Дело не в любопытстве, – прошептал я, не сводя глаз с соседки, – дело в… О, да она встает.

Я потихоньку рассмеялся.

– И еще вас забавляют несчастья ближних, – добавила Катрин. – А вы знаете, что вы чудовище?

– Да ничуть. Вы ничего в этом не понимаете. Это никакое не любопытство, а научный интерес к человеческому поведению.

Красавец только что оплатил счет и, уходя, окатил меня полным отвращения взглядом, от которого мне стало не по себе. Кажется, на меня так смотрели уже не в первый раз.

– И что будем делать теперь? – спросила меня Катрин. – Я отвезу вас в Париж?

– Гм-м? Нет-нет, – рассеянно сказал я, – мы вернемся в замок.

– В замок? Да ведь уже шесть! Для посещений он закрыт.

Кто на меня уже так смотрел? Почему я почувствовал себя так плохо?

– Мсье Азар, я же с вами разговариваю!

– Да. Кстати, давно хотел вам сказать именно это: Катрин, вы слишком болтливы.

Решетчатые ворота в замок Аранкур остались открытыми. Еще не зная точно, что делать, я подошел к хибарке, в которой обитал человек, оказавшийся не столько гидом, сколько охранником.

– Опять вы? – проворчал он, заметив нас.

Я, не ответив ни слова, просто достал кошелек. Мне показалось, что банкнота в двести франков могла бы смягчить грубый нрав этого невежи.

– Что хотят эти люди, Моро? – спросил кто-то у нас за спиной.

Я обернулся. Это был красавчик-фат.

– Этот мсье и эта дама желают взглянуть на древности, мсье граф, – угодливым тоном объяснил Моро. – Я им сказал, как вы велели: что это все на реконструкции.

– Так оно и есть, – сказал граф д’Аранкур, – в этих залах идет ремонт, и они закрыты для посетителей. Весьма сожалею.

Эти слова он не произнес, а как-то яростно прожевал. Будь в его власти спустить на меня собак или натравить охранника, он бы так и поступил.

– Жаль, – только и ответил я, – тогда, может быть, в другой раз?

Я незаметно кивнул Катрин, и мы перешли в отступление. Что же такое этот человек почуял во мне, чтобы даже не потрудиться скрыть свой гнев? Кто же еще так на меня смотрел?

– Не стоило возвращаться, чтобы сдрейфить во второй раз, – заметила Катрин, идя за мной. – Эй! Зачем вы свернули сюда? Тут нет дороги! Тут вы не дойдете до ворот! Мсье Азар, отвечайте же!

– Катрин, замолчите. А то я не слышу своих мыслей.

– Да вас убить мало!

– Вот оно! – воскликнул я. – Вас осенило. Меня надо убить!

Меня надо убить, потому что я знаю истину. Граф д’Аранкур окинул меня таким же убийственным взглядом, как тот человек на лестнице, двадцать лет назад.

За гладью пруда я приметил одну иву. Она могла полностью скрыть нас от чужих глаз.

– Вы тут не слишком замерзнете? – спросил я свою студентку, когда мы устроились в укрытии.

– Не соизволите ли объяснить мне, в какую игру мы играем?

– Мы ждем наступления ночи.

– Как приятно. А потом мы обуем ботинки на каучуковой подошве, наденем одежду защитного цвета и пойдем штурмовать стены замка – взберемся по ним, цепляясь предпочтительно за плющ?

Я окинул Катрин одобрительным взглядом:

– А по мне, план совсем не плох.

– А в сумасшедшем доме вы побывали до или после вашего года занятий дзюдо?

Ночь наступила очень скоро.

– Помните террасу, Катрин?

– А то. «Полюбуйтесь видом на Луару»…

– Мы проникнем через нее.

Катрин облегчила душу, пробормотав: «Да он совсем поехал крышей», – но поплелась по аллее за мной следом.

На ходу я отпустил поводья, позволив себе нести невесть что, как лодку отпускают плыть по течению:

– Представьте себе, Катрин, четырехлетнего малыша, потерявшегося в ночи. Он бродит во тьме, стучит в решетчатые ворота, поворачивает назад. И идет прямо к замку. Там еще не погасили свет. Видите, вон там, на втором этаже? Малыш, назовем его Фредериком, так вот Фредерик голоден и ему страшно. Ему хочется сбежать из детского лагеря, ему хочется домой к маме. Он спрятался. А о нем забыли – да притом забыли так крепко, что он по сей день один-одинешенек в мире.

Рука Катрин прикоснулась к моей руке.

– Дверь из кухни еще оставалась открытой. Вот через нее Фредерик и входит. Он еще не знает, что проник в замок, где только что пролилась кровь…

– Вам надо заниматься уличными историческими представлениями, – перебила меня Катрин. – Вы рождены для развлечений такого рода.

Мы стояли уже почти под самой террасой. Я задрал голову.

– После года занятий дзюдо, – сказал я своей студентке, – я еще целых два года занимался скалолазанием в Фонтенбло. А вы?

– Я – нет. Но чувствую, что сейчас мне придется об этом пожалеть.

– Оставайтесь здесь, Катрин, а я спущусь и открою вам.

Я снял пальто и попросил ее подержать. Она попыталась остановить меня.

– Да вы совсем спятили! Упадете и переломаете себе все кости.

– Ах да, я ведь сдрейфил, правда?

– Ох, да я просто так сказала… ляпнула не подумав!

– Не беспокойтесь. Я не страдаю головокружениями с тех самых пор, как…

С той самой ночи на крыше. Я помотал головой, стараясь вытрясти из нее то воспоминание. Потом взял у Катрин ее шарф и прижался к стене. Это очень приятное ощущение. В старинных камнях наших жилищ есть и жизнь, и любовь, и ненависть, и горе, и кровь. Подъем оказался легче, чем я опасался. Белый песчаник – это пористый известняк, он мягок и на нем много шероховатостей.

Оказавшись на террасе, я первым делом подошел к окну. Выбрал стекло со шпингалетом, и без того шаткое, и намотал шарф Катрин на кулак. Когда я это делал, на меня вдруг накатило странное чувство невесомости, будто все это происходило со мной не сейчас и не здесь. Я словно бы уже переживал это, вот это самое мгновение, но не в этом месте или в другой жизни.

Уже занеся кулак над стеклом, у самой замазки на раме, я на секунду оказался во власти ужасного видения – с той стороны меня словно готовилась схватить за запястье тянущаяся ко мне черная рука. Воображение имеет свои неприятные стороны. Оно может уничтожить и храбреца. Вновь овладев собой, я ударил. Меня оглушил страшный шум – но в этой стороне никто не проживал. Свет, на который я прежде обратил внимание, горел в другом крыле и на другом этаже. Я просунул руку в образовавшуюся дыру и снова почувствовал нерешительность, усталость, на грани обморока. Мне тринадцать лет, рука и сердце разбиты, я отодвигаю засов и тихонько открываю окно.

– Нильс, тебе уже тридцать четыре, – прошептал я, – решайся же!

Я повернул шпингалет. Вот. Вот я и внутри.

Ладно. Теперь надо впустить Катрин.

Девушке здесь, собственно, делать было нечего. Она могла даже создать ненужные трудности. Но я нуждался в поддержке.