Читать книгу "Дело о поджогах в Анапе"

Глава 2

Ровно два часа. Столько прошло с той минуты, как в кондиционированной тиши лобби отеля «Амфитрита» закончился мой отпуск. Точнее, его прикончил Семен Камов, мэр города, положив передо мной конверт с авансом и историей про горящие самокаты.

Я стояла перед зеркалом в номере и оценивала отражение. Вчерашняя Татьяна – та, что в белых шортах и шелковой блузке цвета морской волны, – осталась в прошлом. Ее костюм висел на вешалке как память о коротком сне. Сегодняшняя Татьяна Иванова, частный детектив, была одета в практичный, но безупречный «инспекторский» комплект. Легкий костюм из невесомого льна цвета «пепел розы» – немаркий, дышащий, с кроем, который стоил дорого, но не кричал об этом. Пиджак свободного покроя, брюки прямые, до щиколотки. Под низ – простая черная майка. На ногах – кожаные шлепанцы на плоской подошве, мягкие, как тапочки, но в них можно было пройти два десятка километров, и ноги не подали бы голос протеста. Главное – они не привлекали лишнего внимания. На переносицу я водрузила огромные солнцезащитные очки в тонкой роговой оправе. Не просто аксессуар. Мой радар. За темными стеклами я могла разглядывать мир, сканировать лица и жесты, оставаясь для мира просто еще одной загорелой блондинкой с деньгами и без явных забот.

На низком столике рядом лежали распечатки – архив, присланный Камовым. Семь фотографий, семь протоколов. Сухой, выхолощенный язык полицейских отчетов: «…обнаружены следы горюче-смазочных материалов… аккумуляторная батарея подверглась термическому разрушению…» Бумага, которую можно было выбросить, не читая. Работа полиции свелась к заполнению стандартных документальных форм. Никакого интереса, никакой попытки копать. Это была даже не скрытая порча. Это была профессиональная апатия.

Я сложила распечатки в сумку вместе с блокнотом в кожаном переплете, тремя ручками, паспортом и пачкой наличных из конверта Камова. В отдельный кармашек на молнии убрала заряженный пистолет Макарова – формальность, но кодекс частного детектива не терпит пренебрежения к формальностям.

Перед тем как выйти, проверила телефон. Сообщение от Кири пришло двадцать минут назад. Короткое, как всегда. Ссылка на зашифрованный сайт для обмена файлами и пароль. Я подключилась через специальное приложение, которое не оставляет следов, и скачала первую порцию данных.

Информация была скудной, почти разочаровывающей. Киря прислал выжимку. «Стримлайн». Юридическое лицо – ООО «Стримлайн-Юг». Учредители – три подставных физических лица и одна управляющая компания из Москвы. Стандартная схема. Открытых данных о реальных владельцах нет. Финансовая отчетность за последний отчетный период – обычная для среднего бизнеса: прибыль, налоги, никаких аномалий. Никаких «дыр», скрытых активов или предбанкротных колебаний. Краткая справка по Камову Семену Петровичу. Родился, учился в местном политехническом институте, комсомол, низовые должности в администрации, постепенный рост. Ни судимостей, ни громких скандалов. Биография как из учебника для провинциального чиновника – выверенная, стерильная, без сучка без задоринки.

Чисто. Слишком ровно. Но ровность – не улика. Она лишь означала, что искать нужно не в официальных бумагах, а в том, что между строк, в живых людях и в том, что от этих бумаг тщательно скрыли. Моя работа всегда начиналась там, где заканчивались официальные отчеты.

Я взглянула на часы. Ровно одиннадцать ноль-ноль. Пора.

Я арендовала себе синий «БМВ». Ну раз уж работать, то ездить буду так же эффектно. Машина из проката стояла на парковке отеля. Я загрузилась внутрь, завела двигатель. Кондиционер с хрипом выдул струю ледяного воздуха. Десять минут езды – и тихий мир дорогих отелей сменился совершенно иной реальностью. Гулкой, шумной. Воздух за бортом казался плотным, тяжелым. Пыль, крики зазывал, музыка из десятков динамиков. И над всем этим, как грязная пленка на яркой картине, висело ощущение чего-то недавно сгоревшего – напоминание, которое город еще не успел забыть.

Набережная в это время дня была не местом для отдыха, а испытанием на прочность. Толпы людей двигались сплошным, медленным потоком. Дети с надувными кругами, пары в одинаковых панамах, бабушки с тележками, молодые парни с пустым взглядом. Гул голосов, визг, крики – все это сливалось в оглушительную какофонию.

И посреди этого ярмарочного безумия стояли они. Синие, глянцевые, новенькие павильоны «Стримлайн». С яркими наклейками, с логотипом-волной. Идеальные, новые, яркие – и наглухо закрытые. На каждом аккуратная табличка: «В связи с проведением технических работ прокат временно не осуществляется». Перед некоторыми павильонами лежали аккуратные штабеля новеньких самокатов, упакованных в транспортную пленку. Свежее пополнение, которое не запускали в оборот.

Я медленно ехала вдоль ряда, наблюдая за реакцией людей сквозь тонированные стекла. Они проходили мимо, бросали взгляды на закрытые павильоны. И в этих взглядах не было ни капли сочувствия, тревоги или даже здорового любопытства. Там читалось только раздражение. Досада. И что-то вроде глухого, неприличного злорадства.

– Ну вот, опять эти жулики что-то устроили, – донеслось до меня сквозь приоткрытое окно машины, притормозившей рядом.

Мужчина в полосатой тельняшке, красный от солнца, властно тянул за руку скучающего подростка.

– Цены ломят несусветные, а теперь и покататься нельзя. Весь отдых испортили.

– А может, им так и надо, – флегматично, не отрываясь от намазывания крема на свои красные, обгоревшие плечи, ответила ему жена. – Развелось их тут, как тараканов. Весь вид набережной портят. Только и делают, что носятся, народ пугают.

Вот он, народный вердикт, вынесенный в упрощенном суде курортного быта. Самокат в сознании обывателя перестал быть средством передвижения. Он трансформировался в символ. Символ наглого, алчного, бездушного бизнеса, который влез в их личное пространство отдыха, отгородил лучшие куски общественной земли, взвинтил цены до небес и теперь еще создает дополнительные неудобства. И когда этот символ начинают жечь, в глубине души у многих, очень многих, шевелится темное, смутное, никогда не высказываемое вслух чувство: «Так им и надо». Это не поддержка поджигателя. Это фоновый шум общественного недовольства. Почва, на которой могло вырасти что-то более целенаправленное и страшное.

Но мой поджигатель, судя по описанию Камова и ночной сцене, которую я мысленно достраивала по его словам, был не народным мстителем. Его ненависть не была размытой. Она, должно быть, была сфокусирована, как луч лазера. И моя первая задача сегодня заключалась не в поиске имени, а в поиске точки, в которую был направлен его луч. Понимания мотива.

Я припарковалась в пятистах метрах от первого места, указанного в полицейском протоколе, там, где начиналась платная стоянка для туристов. Дальше – только пешком. Из семи мест, отмеченных в протоколах, я выбрала три. Этого достаточно, чтобы считать почерк. Первое – начало серии, точка отсчета, там всегда больше всего следов и эмоций. Второе – технически оснащенное, чтобы понять, как он обходит камеры. Третье – окраина, почти пустырь, там проступает истинное лицо, без необходимости прятаться. Остальные четыре – вариации, тираж. Мне нужен оригинал.

Я вышла из машины, поправила пиджак, сдвинула очки на переносицу и быстрым, уверенным шагом пошла в сторону моря, встраиваясь в пестрый поток. Мой льняной пиджак развевался на бризе, и я ловила на себе короткие завистливые взгляды девушек в дешевых ярких сарафанах. Легенда работала безупречно. Обеспеченная, слегка скучающая женщина на дневной прогулке. Самая безопасная и невинная маска в мире. Никто не обратил бы внимания на то, что я буду долго стоять и смотреть на стену или разговаривать с уборщиком. Для них я была просто частью пейзажа.

Первое место, которое мне нужно было осмотреть, находилось у самого центрального причала для прогулочных катеров. Павильон «Стримлайн» стоял здесь на самом виду, на пересечении самых людных потоков. Здесь всегда было шумно, здесь постоянно фотографировались, здесь назначали встречи. И именно здесь, согласно полицейской схеме, ровно неделю назад был сожжен первый самокат – с которого, судя по всему, и началась вся эта история.

Я остановилась метрах в десяти от павильона, сделала вид, что любуюсь на белые яхты, качающиеся на нежно-бирюзовой воде, и включила внутренний сканер. Сначала нужно было обратить внимание на систему наблюдения. Камеры. Их было три. Первая – маленькая, купольная, на самом углу павильона, направленная вдоль его фасада. Вторая – более массивная, на фонарном столбе через дорогу, ее объектив был повернут так, чтобы охватывать подходы к павильону и кассам причала. Третья – на стене здания морского вокзала, била в противоположную сторону, на входную группу и причал. Я мысленно нарисовала сектора их обзора. Все они были нацелены на людей, на движение, на точки потенциального конфликта или заработка. Пространство непосредственно за павильоном, в тесном углу между его задней стенкой и глухой бетонной стеной какого-то служебного помещения, оказывалось в мертвой зоне. Небольшой треугольник тени, куда не попадал ни один объектив.

Согласно фотографии из архива Камова, именно в этом треугольнике и осталось черное маслянистое пятно гари, очертаниями напоминающее распластанную птицу. Значит, поджигатель не прятался в кустах, не подкрадывался тайно из темного переулка. Он стоял в двух шагах от оживленной пешеходной дорожки, но в кармане слепоты, который создали сами проектировщики. Он знал, куда смотрят камеры. Знал наверняка. Либо заранее тщательно изучил, либо работал здесь и знал по опыту. Первый важный штрих: знание.

Я неспешно подошла к самому месту. Пятно было уже почти замыто, но его контур все еще угадывался – темный, жирный, с характерными разводами. Кто-то пытался оттереть его хлоркой или другим едким составом, отчего бетонная плитка вокруг посветлела неровными белесыми пятнами, только подчеркивая уродливые очертания бывшего кострища. Я присела на корточки, делая вид, что поправляю ремешок на шлепанце. В памяти отпечаталось: разводы гари, форма пятна, направление потеков. Потом перенесу в блокнот.

– Красиво горело, да?

Голос раздался у меня за спиной. Низкий, хриплый, простуженный утренним воздухом. Я обернулась, не вставая. Позади меня стоял мужчина лет шестидесяти, в поношенной серой рабочей робе с выцветшим логотипом коммунальной службы, с метлой в натруженных, узловатых руках. Лицо обветренное, в глубоких, как трещины на высохшей глине, морщинах, но глаза – ясные, усталые и всевидящие. Уборщик. Человек, который каждое утро приходит сюда, чтобы стереть следы ночной жизни курорта.

– Страшно было? – спросила я, поднимаясь и снимая очки.

Без них мое лицо становилось менее защищенным, более открытым. Так проще расположить к себе такого человека.

– Мне-то? – Он фыркнул, делая вид, что усердно подметает уже и без того чистую плитку. – Я в пять утра прихожу. От всего тут уже только пепел да чернота на плитке. Как в крематории работаю, честное слово. Только гарь не от трупов, а от этого пластика ихнего. Все в копоти.

– А нашли что? Утром, когда пришли? – Я сделала голос простым, доверчивым, слегка взволнованным.

Туристка, которую зацепила местная криминальная хроника. Уборщик остановил метлу, облокотился на черенок, изучая меня. Его взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по моему костюму, задержался на дорогих шлепанцах, оценил солнечные очки в моей руке. Он что-то складывал в уме, взвешивал.

– Нашел… – протянул он, явно получая удовольствие от возможности рассказать. – Канистру. Пустую. Пластиковую, обычную, с заправки, литра на полтора, не больше. И спички. Коробок целый, только мокрый от росы, раскис весь. И царапину.

– Царапину? – притворно удивилась я.

– На соседнем самокате, – он кивнул подбородком в сторону оставшейся нетронутой техники рядом с павильоном. – Металлом драли сильно. Так, что стружка летела. Будто злился кто-то не на шутку.

Я подошла к павильону, да, глубокий, рваный шрам на алюминиевом корпусе длиной сантиметров десять. Проведен с силой, сверху вниз, под углом, будто рука дернулась в момент удара. Не случайный удар, а осмысленное, яростное, почти ритуальное действие. Я запомнила направление, глубину, угол. В блокнот пойдет схематичный рисунок.

– Полиция это все забирала? – спросила я, возвращаясь к нему.

– Канистру забрали. Спички. Про царапину… кто ее заметит, если он отдельно стоял? – Он махнул рукой в сторону, где, видимо, в его воображении располагался полицейский участок. – Они тут фотографировали, мерили, в бумажки что-то писали. Им главное – отчет написать, что меры приняты. А что меры эти ни к чему не приводят, так это любому дураку понятно. Ну а вы, барышня, не задерживайтесь тут. Место нехорошее.

В его голосе не было злобы. Там звучала привычная, въевшаяся, как та самая гарь, горькая апатия человека, который долгие годы наблюдал изнанку работы этой системы и давно перестал ожидать от нее хоть какого-то смысла, кроме отчета в папке.

– Спасибо, вы… прояснили картину, – сказала я, надевая очки.

– Да чего там, – он снова взялся за метлу, отворачиваясь. – Кого-то сильно обидели, вот он и мстит. Только мстит не тому, кто обидел, а бездушному железу. Глупость все это.

Он отвернулся окончательно, давая понять, что беседа окончена. Первый информатор. И он дал мне три ценных штриха к портрету: канистра обыкновенная (подготовка была, но без изысков), обычные спички в картонном коробке (дешево, просто, меньше улик, но и определенная театральность, почти презрение к сложным методам) и – самое важное – царапина. Это была уже не просто порча имущества. Это был акт символического осквернения самого места. Это был личный, почти интимный жест.

Надев очки, я пошла дальше, ко второй точке, которая находилась примерно в двухстах метрах, рядом с огромным, вычурным рестораном в форме пиратского корабля. Здесь камер видеонаблюдения было еще больше. Но и здесь после пяти минут неторопливой визуальной разведки я нашла мертвую зону. Узкий, темный проход между задней стеной ресторана и высоким декоративным заборчиком, за которым стояли большие мусорные контейнеры. Идеальное место, чтобы остаться незамеченным, если точно знать расписание вывоза мусора и график обходов частной охраны. Знание. Опять знание. Или опыт.

Здесь я решила сменить тактику. Подошла к небольшому киоску по продаже мороженого. За стойкой, заваленной коробками с вафельными стаканчиками и сиропами, работала девушка лет двадцати, не больше. Ярко-оранжевая футболка с логотипом сети, лицо, на котором смертельная усталость от двенадцатичасовой смены отчаянно боролась с вымученной профессиональной улыбкой.

– Девушка, можно вас на секундочку? – спросила я, делая глаза немного растерянными и наивными. – Я тут позавчера вечером, кажется, потеряла сережку. Вы, случайно, не находили?

Девушка оживилась, ее взгляд прояснился. Смена легенды на ходу – всегда интересный вызов.

– Сережку? – переспросила она, автоматически оглядывая стойку. – Нет, не находили. А какую?

– Маленькую, очень простенькую, с одной жемчужиной, – солгала я, машинально касаясь мочки уха. – Я как раз возле того самого места гуляла, где самокат горел. Может, там уронила, когда все сбежались смотреть? Вы в тот вечер не работали?

Лицо продавщицы изменилось мгновенно. На нем появился неподдельный, живой азарт – она чувствовала, что становится участницей маленькой, но интригующей детективной истории. Она наклонилась через стойку, понизив голос.