Текст книги "У смерти женское лицо"
![](/books_files/covers/thumbs_240/u-smerti-zhenskoe-lico-4767.jpg)
Автор книги: Марина Воронина
Жанр: Боевики: Прочее, Боевики
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Потом один из агентов полковника сумел передать имя, только имя, больше ничего. Большего он просто не успел. Почему – выяснить не удалось, потому что с тех пор агента никто не видел. Но и имя было зацепкой, как считал в ту пору полковник, весьма неплохой.
Позже ему пришлось изменить свое мнение по этому поводу, потому что владелец этого имени, похоже, был неуязвим. Полковник трижды накрывал его склады и производственные помещения, пустые и безлюдные, владельцы и арендаторы которых были такими же липовыми, как и тот продукт, который производился и складировался в занимаемых ими помещениях. Он несколько раз пытался внедрить в окружение интересующего его человека своих агентов. Все трое погибли при странных обстоятельствах.
Слово «стукач» сидело в мозгу занозой. Теперь, после смерти Латникова, сомневаться в том, что в отделе засел стукач, мог только клинический дебил. Собственно, стукач даже не очень скрывался, действуя прямолинейно и грубо, и полковник очень боялся, что эта прямолинейность означает близость конца: похоже, фантастически огромная партия отравы была на исходе и ее распространители готовились попросту исчезнуть вместе с деньгами. Стукач исчезнет вместе с ними, и тогда станет ясно, кто это был. Ах, каким слабым было это утешение!
Полковник надолго задумался, выбирая из двух оставшихся в его распоряжении вариантов.
Во-первых, у него в запасе был план, предложенный одним из недавно принятых на работу сотрудников отдела. Кроме него и полковника, о плане не знала ни одна живая душа, так что, если бы новичок оказался-таки двойным агентом, его можно было бы взять на горячем и расколоть – в том, что сумеет заставить стукача петь, полковник не сомневался.
Во-вторых, можно было просто послать человека на дом к подозреваемому. В результате этого визита подозреваемый превратился бы в потерпевшего, и вот тогда можно было бы посмотреть, правду говорил назвавший его имя агент или горько ошибался.
Оба варианта были рискованными, а первый вдобавок ко всему казался полковнику излишне сложным, но он имел то преимущество, что никоим образом не исключал второго, так что попытаться стоило.
Полковник снял с телефона трубку и набрал номер.
Глава 2
Дорога, извиваясь, упорно карабкалась по склону горы, поросшему расточительно огромными и красивыми деревьями. Расточительным здесь было все – деревья, солнце, воздух, даже излишне мощный двигатель и кричащий красный цвет ее «Доджа», и Катя внезапно почувствовала себя смертельно уставшей от этого бессмысленного буйства примитивно организованной материи.
«Кой черт занес меня в эту Калифорнию? – подумала она, невольно поймав себя на том, что думает наполовину по-английски. – Здесь все какое-то ненастоящее, даже горы».
Впрочем, она отлично знала, почему выбрала именно Калифорнию, когда решала, где ей поселиться, – это было место, которым бредила Верка Волгина. Некоторое время она, как умела, поддерживала переписку с татуировщиком из Сан-Франциско, у которого была своя студия на Бродвее и кукольный домик в горах – тот самый, в котором жила сейчас Катя. Татуировщик, веселый, с головы до ног покрытый наколками старикан, до сих пор сходивший с ума от музыки «Грейтфул дед» и мысливший, как показалось Кате, категориями диснеевских мультиков, отлично помнил Верку, хотя Катя подозревала, что переписку прервал именно он, причем сразу после того, как Верка в очередном письме намекнула, что Фриско – город ее мечты. Так или иначе, но он был заметно огорчен известием о смерти Волгиной и охотно уступил Кате свой загородный дом по вполне сходной цене: двести миль по пересеченной местности уже были ему не под силу. Катя тогда с внезапной злостью подумала, а что сказал бы этот седой плешивый тинэйджер в белой шляпе и с синими от старых, еще одноцветных татуировок руками, узнай он, как умерла Верка, и что, а точнее, кто послужил причиной ее смерти.
Она торопливо и неловко закурила одной рукой, мимоходом привычно проинспектировав свои чувства и ощущения: не шевельнется ли где-нибудь на задворках души ностальгическая тоска по «Беломору» и «Столичным». Никакой тоски по отечественной отраве, начиненной дровами и обрезками веревок, она не испытывала и, как всегда, вынуждена была признать, что возвращаться мыслями туда, куда все пути ей были давно заказаны, ее заставляет не что иное, как скрытые мазохистские наклонности.
«Подумаешь, заказаны пути, – сказала она себе с легким презрением. – Можно подумать, мне есть, зачем туда рваться. У меня там ничего нет, кроме могил, а могилы – это просто небольшие земляные холмики, которые уже наверняка поросли травой, а то и вовсе сровнялись с землей. Здесь у меня нет даже могил, но здесь я, по крайней мере, жива, а раз я жива до сих пор, несмотря на ту чертову аварию, то жить мне до ста лет и не кашлять. Хотя, на кой черт мне это нужно – жить до ста лет? Что я могу увидеть за эти сто лет такого, что придало бы жизни хоть какой-то смысл?»
Она нажала на тормоз, и пикап послушно замер посреди дороги – здесь, в горах, движения практически не было, и Катя даже не дала себе труда съехать на обочину. «Давай, давай, Скворцова, – с горькой иронией сказала она себе, – прими лекарство от депрессии».
И приму, ответила она этому глумливому внутреннему голоску, который в последнее время снова начал сильно ее донимать. Я что угодно приму, лишь бы ты заткнулась, сучка.
Она опустила руку, и та безошибочно легла на металлическое горлышко фляги, стоявшей на стреме между водительским и пассажирским сиденьями. «Катти Сарк» – вот лучшее лекарство от всех печалей, если им пользоваться с умом.
Катя полагала, что уж чему-чему, а этому она научилась.
Никелированная фляга блеснула на солнце, опрокидываясь, жидкий динамит хлынул в гортань и сдетонировал в желудке. Теплая взрывная волна ударила в низ живота, прокатилась по ногам, сделав их мягкими, словно бескостными, как конечности «резиновой Зины», оттолкнулась от подошв белых Катиных кроссовок и, проделав обратный путь, разлилась в груди, обволакивая ноющее сердце этаким теплым проспиртованным облаком. Сосущее ощущение пустоты внутри осталось, но спиртное приглушило его, отодвинув на задний план и сделав незначительным, как заусенец на пальце. Катя добила внутреннего врага вторым глотком и опустила флягу.
Когда она убирала руку с горлышка, что-то глухо звякнуло. Катя опустила глаза и некоторое время разглядывала кольцо, с самым невинным видом сидевшее на среднем пальце ее правой руки. Сорокакаратовый бриллиант в розетке из мелких рубинов, тончайшая золотая вязь оправы – она словно увидела кольцо впервые, и увиденное поразило ее.
– Ах ты, срань, – сказала Катя кольцу мгновенно охрипшим и уже начинающим пьяно плыть голосом. – Как же это я про тебя забыла?
Кольцо, разумеется, благоразумно помалкивало, и в Катину душу понемногу стал закрадываться настоящий испуг. В самом деле, как можно носить на пальце такую массивную и ценную, драгоценную (вот правильное слово!) штуковину, видеть ее постоянно, ощущать ежесекундно и при этом совершенно не замечать? Отвечать на комплименты по поводу кольца, давать – черт возьми! – какие-то вымышленные, на ходу придуманные объяснения о наследстве прабабушки-княжны и при этом не помнить, совершенно, черт возьми, не помнить о том, что надето на твой палец и откуда оно на самом деле взялось.
– Вот срань, – повторила Катя, немного поворачивая руку, отчего камни сверкнули, на миг ослепив ее.
Она даже не замечала, что впервые почти за три года заговорила по-русски. От русской диаспоры в Сан-Франциско она старалась держаться подальше, не испытывая к этим людям ни нежности, ни особого интереса. Прошлое было похоронено с особой тщательностью, потому что Катя знала наверняка, что оно вовсе не собиралось умирать, а лишь выжидало удобного момента, чтобы броситься на нее, навалиться своей огромной зловонной тушей и разорвать в клочья.
Теперь этот момент, похоже, настал. Как иначе можно было истолковать то, что она именно сегодня вспомнила о кольце, заметила его существование, хотя носила его, не снимая, со дня той самой дорожной аварии? Вот именно сегодня, а не вчера и не позавчера!
Сегодня утром она обнаружила, что у нее кончились наличные. В принципе, она в них не очень-то и нуждалась, но, если вы пережили перестройку в России и все последующие прелести зарождающегося российского капитализма, вам не так-то просто привыкнуть к тому, что можно совершенно спокойно обходиться без наличных.
Поэтому она завела красный «Додж», пришедший на смену размазанному по дороге темно-серому «Порше», и отправилась вниз, в деревню, где вяло процветало одно из отделений Калифорнийского Фермерского банка. По дороге она сделала несколько довольно удачных снимков – после аварии она стала фотографировать гораздо больше, посвящая этому почти все свое время, которого у нее было навалом, – и потому прибыла к подъезду банка в отличном настроении, что случалось с ней не так уж часто.
Банкомат с отвращением выплюнул ее кредитную карточку три раза подряд, после чего Кате ничего не оставалось, как сдаться и войти в банк. Проклятая машина явно нуждалась в прочистке мозгов, и Катя собиралась сообщить об этом персоналу банка и получить, наконец, свои наличные. Она со скучающим видом поднесла этот сюрприз молодому клерку – загорелое волевое лицо, аккуратная стрижка, голубые глаза, ослепительные зубы и широкие плечи, стопроцентный американец, завтрашний день нации, и он в ответ поднес ей свой собственный сюрприз, хотя вид у него при этом был вовсе не скучающий, а восторженно-испуганный, что несколько не вязалось с его имиджем «положитесь-на-меня-помочь-вам-это-мой-долг».
"Банкомат в полном порядке, мисс, – сказал этот красавец, смешно тараща глаза и явно прикидывая, не нырнуть ли ему под прилавок. – Не в порядке ваш счет, мисс, – сказал он. – Ваш счет аннулирован, мисс. На нем просто кончились деньги, мисс.
Отчего же, такое случается сплошь и рядом. Немного переоценили свои финансовые возможности... Короче говоря, не могу ли я еще чем-нибудь вам помочь?"
– Сучий потрох, – сказала ему Катя на языке Толстого и Достоевского и покинула банк.
Двери мягко закрылись за ее спиной. Этими чертовыми новомодными дверями совершенно невозможно было хлопнуть, даже если тебе этого очень хотелось. Бешеное солнце Северной Калифорнии набросилось на нее, как голодный пес на кость. Томившиеся на стоянке машины отбрасывали прямо в глаза злые горячие блики, над их капотами и крышами дрожало прозрачное знойное марево. Катя подошла к своему пикапу и прислонилась плечом к раскаленной стойке кабины. Она вынула из кармана своей просторной фермерской блузы пачку сигарет, закурила и некоторое время просто бездумно выпускала дым в неправдоподобно синее небо, ощущая, как горячий металл жжет плечо сквозь тонкую хлопчатобумажную ткань.
Потом она прислушалась к себе и обнаружила, что эмоции начисто отсутствуют, хотя ситуация была, что называется, нештатной. Ее ограбили, пустили по миру, но ей вовсе не хотелось рвать, метать и заламывать руки. Она просто курила, осторожно прикидывая, как жить дальше. Точнее, на что. Кто именно ее ограбил – банк или какой-нибудь доморощенный хакер, ей было наплевать, поскольку дела это не меняло. У нее и в мыслях не было судиться с банком или обращаться за помощью в полицию. Насколько ей было известно, незаконного иммигранта могли запросто выставить из страны пинком под зад и через двадцать лет после факта преступной иммиграции, так что от полиции ей следовало держаться как можно дальше.
Тем не менее она не испытывала ни страха, ни отчаяния, ни даже злости – похоже было на то, что та часть ее мозга, которая заведовала эмоциональной стороной жизни, взяла бессрочный отпуск, а то и вовсе приказала долго жить – просто перегорела, как перегруженный трансформатор. В принципе, в этом не было ничего удивительного, поскольку в недавнем прошлом Катя Скворцова буквально купалась в океане эмоций, по преимуществу отрицательных.
А может быть, это просто шок, лениво подумала она, глядя, как в небе, очень высоко, описывает неторопливые круги какая-то птица. Может быть, меня просто приложили с такой силой, что все внутри на время онемело. Хотя навряд ли. Из-за чего неметь-то? Из-за нескольких долларов? Да пропади они пропадом, тоже мне – удар судьбы...
Она растерла окурок подошвой по зернистому асфальту стоянки и залезла в кабину. Здесь было жарко, как в духовке, и до одури воняло нагревшейся искусственной кожей. Сиденье было горячим и даже, как показалось Кате, липким. Она запустила двигатель и покатила обратно, стараясь не думать о том, на какие деньги она наполнит бак «Доджа», когда тот опустеет. «Несолоно хлебавши, вот как это называется», – подумала она, наблюдая, как уменьшается в зеркальце заднего вида похожее на игрушечный домик из разноцветной пластмассы здание банка. Между делом она решила, что, если нужда заставит ее пойти грабить банки, то начнет она именно с этого, причем непременно дождется смены того говнюка, который разговаривал с ней сегодня.
...И вот теперь она сидела за рулем своего ядовито-красного пикапа повышенной проходимости, медленно наливалась виски и разглядывала распроклятое кольцо на среднем пальце своей правой руки. Она медленно сжала и разжала кулак. Кольцо снова сверкнуло, полоснув по глазам похожими на тонкие иглы лучами, и Кате на миг показалось, что оно блестит немного сильнее, чем положено блестеть даже такому дорогому кольцу и даже на таком щедром полуденном солнце, как здешнее. Она была почти уверена, что кольцо сверкает гораздо сильнее, словно внутри огромного бриллианта был заключен собственный мощный источник света.
Катя быстро сдернула кольцо с руки и потянулась к окну, собираясь выбросить чертову штуковину на дорогу. «А ну-ка, постой, – остановила она себя в последнюю секунду. – Что это еще за выходки? Это ты, что ли, не испытываешь эмоций? Да ты трясешься, как осиновый лист, Скворцова, и не потому, что какая-то сволочь выкачала все деньги с твоего счета, а просто потому, что, оказывается, так хотела кое-что забыть, что, похоже, и вправду очень многое забыла. Кольцо? Да черт с ним, с кольцом. Это же живые деньги! Просто продадим его, и это будет решением сразу двух проблем: проблемы наличных и проблемы этой дурацкой побрякушки. Здесь Америка, и здесь не принято выбрасывать старинные кольца с бриллиантами на дорогу. Загнать эту сволочь по дешевке, не торгуясь – вот это будет истинно американский подход к делу. Хотя нет, конечно. Истинный американец устроил бы аукцион, заручился бы поддержкой экспертов и продал бы это дерьмо за несколько миллионов. Но для этого здесь надо родиться и вырасти, я так не умею».
Она спрятала кольцо в карман джинсов, сделала еще один глоток из фляги и решительно убрала посудину на заднее сиденье – если она хотела добраться до дома живой и невредимой, то пить больше не стоило.
Она снова закурила и заметила, что кончик сигареты дрожит противной мелкой дрожью. От этого струйка дыма, почти горизонтально тянувшаяся в открытое окно машины, становилась похожей на линию, оставляемую самописцем электрокардиографа. Катя включила радио. Из Лос-Анджелеса передавали рок-н-ролл. Мимо, протяжно просигналив и круто приняв вправо, пронесся новенький «Шевроле» с тонированными стеклами, сквозь которые невозможно было разглядеть ни водителя, ни пассажиров, если они были.
Машина была не местная. Средства передвижения окрестных обитателей Катя знала наперечет. И что понадобилось ее владельцу на вершине, где, кроме Катиной хибарки, не было никакого жилья, Кате было совершенно непонятно.
Похоже было на то, что события и впрямь сдвинулись с мертвой точки и понеслись вскачь.
Катя завела двигатель «Доджа» и тронулась с места слишком резко. Машина прыгнула и чуть было не заглохла, но потом передумала и, набирая скорость, устремилась вперед и вверх. Ведя «Додж» одной рукой, Катя открыла бардачок и вынула оттуда армейский «кольт» сорок пятого калибра. Это был ее вариант транквилизатора – всегда на предохранителе, но всегда заряженный и готовый к бою. Нащупав большим пальцем флажок предохранителя, она опустила его и положила пистолет рядом с собой на сиденье. Заглянув в зеркальце заднего вида, она поймала свой спокойный, сосредоточенный взгляд и впервые по-настоящему испугалась: в этом взгляде она прочла то, о чем не хотела догадываться, – прошлое вставало из могилы, стряхивая с себя тонны спрессованной земли с такой легкостью, словно это был тонкий шерстяной плед, и скаля желтые клыки, обильно испачканные красным.
– Я не хочу, – сказала она сквозь зубы, глядя прямо перед собой. – Ты слышишь, сука? Я не хочу!
«А ну, тихо, ты, истеричка, – одернула она себя. – Что ты дергаешься? Не хочет она... Ну, разверни машину и рви когти на все четыре стороны, кто тебе мешает? Америка большая, да и до Мексики рукой подать. В чём, собственно, дело? В конце концов, не так уж и интересно, кто это вдруг решил тебя навестить. Или все-таки интересно? Да, пожалуй, интересно, – решила она. – Попьем чайку, побеседуем... посмотрим, в общем».
Инстинктивно она чувствовала, что чайком дело не ограничится. Она давно не испытывала таких ощущений: все чувства вдруг обострились, мир воспринимался с пугающей четкостью, все предметы казались чересчур выпуклыми и яркими, музыка из хаотичного шума превратилась в математически точный звуковой код. Еще чуть-чуть, и она смогла бы прочесть зашифрованное этим кодом послание. Сама того не замечая, Катя вела машину на предельной скорости, преодолевая опасные повороты серпантина с расчетливой лихостью профессионального гонщика. Она сама ощущала себя машиной, в кабину которой после долгого перерыва наконец-то сел водитель и завел годами ржавевший в бездействии двигатель. Это было пугающее, но вместе с тем очень приятное ощущение управляемости, нужности и значительности – так, наверное, чувствует себя грузовик с пьяным водителем за рулем, готовясь переехать неосторожно выбежавшего на проезжую часть пешехода.
– Пить надо меньше, – хрипло пробормотала Катя, проанализировав свои ощущения.
Взвизгнув покрышками, «Додж» на самоубийственной скорости преодолел последний поворот и резко затормозил на лужайке перед домом. В последний момент Кате пришлось резко принять вправо, чтобы не протаранить тот самый белоснежный «Шевроле», появление которого ввело ее в этот полугипнотический транс. Красный «Додж» с треском смял розовый куст и с глухим стуком врезался бампером в зад пластмассовому олененку Бемби, стоявшему на травке в тени роз. Сомнительное произведение искусства подпрыгнуло, словно в последний миг превратившись в живого оленя, и боком плюхнулось в траву. Катя испытала при этом облегчение, смешанное со стыдом: она давно точила зубы на этого зверя, но что-то удерживало ее от хладнокровной расправы. Бемби остался здесь от прежнего хозяина дома – это был своеобразный привет от «татуированного человека», как тот сам себя называл, а «татуированный человек», в свою очередь, служил для Кати неопровержимым доказательством того, что на свете когда-то жила веселая и бесшабашная валютная девка Верка Волгина, с которой она дружила всю свою сознательную жизнь.
Катя выпрыгнула из кабины, сжимая в правой руке тускло-черный тяжелый «кольт». В салоне «Шевроле» никого не было, и она перевела настороженный взгляд на дом.
Дом выглядел так, словно в нем побывала орда одетых в звериные шкуры гуннов. Разнесенная в щепки дверь криво висела на одной петле, осколки стекла, разлетевшиеся из сломанной оконной рамы, блестели по всей лужайке. На крыльце белела какая-то скомканная тряпица. Приглядевшись, Катя узнала в ней свои трусики.
«Вот дерьмо, – подумала она о водителе „Шевроле“. – Когда же он успел?»
Оттолкнув с дороги обломки двери, на крыльцо вышел человек, одетый, несмотря на жару, в темно-серый строгий костюм и черный галстук. Его великолепно начищенные туфли сияли на солнце, а темные очки сверкали отраженными бликами. Он белозубо улыбнулся прямо в ствол Катиного пистолета и представился:
– Я агент Мартинелли, ФБР. А это агент Джонс.
– Где? – автоматически спросила Катя, но тут же поняла, где, – еще до того, как улыбчивый агент Мартинелли указал глазами на что-то за ее спиной.
Она обернулась и увидела агента Джонса, стоявшего метрах в трех от нее и целившегося ей в голову из пистолета.
* * *
Самолет коснулся бетона взлетно-посадочной полосы мягко, почти незаметно, с удивительной для такой громадины легкостью, и побежал по ровной, слегка рубчатой поверхности – сначала стремительно, но постепенно гася скорость, пока не остановился совсем.
Катя почти не слышала того, что говорила стюардесса, – это был обычный бред по поводу погоды за бортом, местного времени и прочей ничего не значащей чепухи. Последовавшее в заключение пожелание приятно провести время в Москве заставило ее криво улыбнуться, и только: в отличие от всех остальных пассажиров огромного аэробуса, ее в Москве ничего приятного не ожидало, но рвать на себе волосы по этому поводу она не собиралась. Кто-то когда-то, давным-давно, еще в прошлой ее жизни, сказал ей, что Бог – не фраер и видит все, просто до всего сразу у него не доходят руки. «Что ж, – решила Катя в тот самый момент, когда увидела направленный на себя пистолет агента Джонса, – наконец-то у него нашлась свободная минутка, чтобы заняться мной. В конце концов, я ждала этого три года – вполне достаточно для того, чтобы соскучиться. До поры кувшин воду носит, и не все коту масленица... Господи, как я ненавижу народную мудрость! Просто я устала, – думала она, безучастно глядя в иллюминатор, за которым виднелось только голое поле аэродрома с торчащими в отдалении хвостами самолетов. – Устала ждать, устала бояться, устала есть эту их пластмассовую пищу, ходить по их пластмассовым улицам и видеть их целлулоидные улыбки. Агент Джонс... Подгребли бы они ко мне с этим делом годика три назад... Места там тихие, уединенные... Интересно, нашли бы их в конце концов или нет? А теперь... А, будь что будет!»
Обиднее всего было то, что американцам было наплевать на ее прошлое. Они о нем не знали и знать не хотели. Каким-то образом им удалось докопаться до того, что ее въездная виза была фальшивой, и с этого момента для них перестало иметь значение что бы то ни было, и в первую очередь такие проблемы, как Катин счет, с которого кто-то выкачал все до последнего цента, равно как и Катин дом, в тот же день буквально вывернутый наизнанку неизвестными грабителями. Это было очень странное стечение обстоятельств – настолько странное, что Катя даже не удивилась, спокойно разделив ответственность за то, что случилось, между Богом и дьяволом. Оба этих высокопоставленных джентльмена явно имели что-то против Кати Скворцовой, и Катя не возражала, полагая, что у них есть на это право. Хуже всего была ослепительно сиявшая улыбка агента Мартинелли – он выглядел так, словно, изловив Катю, осуществил свою заветную мечту, и поэтому Катя, изловчившись, опустила одно очень ценное колечко в карман его дорогого пиджака. Он вряд ли согласился бы принять его в подарок, даже если бы рядом не было угрюмого Джонса, все время озиравшегося по сторонам с таким видом, словно он жалел, что они не прихватили с собой пару набитых солдатами грузовиков, но Кате очень хотелось, чтобы кольцо было у него. Конечно, обнаружив в кармане этот сувенир, Мартинелли мог попросту выбросить его или избавиться от него любым из тысячи других способов, но, зная характер сувенира, Катя очень сильно сомневалась в том, что улыбчивому агенту удастся принять такое решение или любое другое, но самостоятельное решение.
Это была месть в духе прежних хозяев кольца, но Катю она вполне устраивала – в конце концов, Мартинелли ее тоже не пожалел.
Она поднялась со своего места последней – спешить было некуда – и неторопливо двинулась к выходу из самолета, гадая, будут ее встречать, или процесс распада в здешних краях зашел уже так далеко, что про нее просто-напросто забыли. На боку у нее висела спортивная сумка, в которой лежали зубная щетка, тюбик пасты, расческа и смена белья – на предложение Мартинелли собрать вещи она ответила вежливым отказом, да и собирать после визита грабителей было особенно нечего.
На верхней ступеньке трапа она остановилась и посмотрела вниз. Встречающие были видны за версту – от двух сержантов и возглавлявшего троицу лысоватого жердяя в коротковатом цивильном пиджаке так и веяло родной российской безнадегой: привет, Скворцова, а мы тут прямо заждались. Катя вздохнула почти с облегчением: можно было перестать волноваться, поскольку ее судьба теперь была решена на много лет вперед... А может быть, вместо долгих лет ей отпущены короткие недели, которые потребуются на то, чтобы вынести ей приговор и привести его в исполнение... «Да наплевать», – сказала себе Катя и стала неторопливо спускаться по трапу. Надо было быть полной дурой, чтобы надеяться на то, что о ней забыли. Никто не забыт, ничто не забыто – ведь совсем недавно эта страшноватая фраза смотрела с каждой газетной страницы, чуть ли не с каждой стены!
За спинами встречающих, поставленная так, чтобы не мешать аэропортовскому автобусу, поблескивала черная «Волга» с антенной радиотелефона на крыше. «Бог ты мой, – подумала Катя с болезненным чувством узнавания, – „Волга“! Это ж надо!..» Впрочем, ни восторга, ни ностальгии, ни хотя бы страха Катя не ощущала – все было серо, буднично и смертельно скучно, словно она никуда и не уезжала.
– Ба! – с наигранной веселостью заорал человек в штатском, так что спускавшиеся по трапу пассажиры невольно шарахнулись в сторону. – Привет, Скворцова! А мы тут прямо заждались!
Катя на мгновение прикрыла глаза, не зная, как ей реагировать – смеяться или плакать, а когда открыла, первым, что она увидела, была пара вороненых наручников, которые, как маятник, раскачивались в приветственно поднятой руке штатского. «Никто не забыт, и ничто не забыто, – говорили наручники. – Привет, Скворцова, мы уже заждались», – говорили они.
Катя снова остановилась и полной грудью вдохнула горячий воздух, насыщенный парами керосина и запахом нагретого металла. Родину не выбирают, сынок, вспомнился ей старый анекдот.
Последние пассажиры грузились в автобус, испуганно косясь на Катю и тех, кто приехал ее встретить. За рулем «Волги», покуривая скучал водитель. Его сигарета издавала пронзительную вонь, от которой Катя давно отвыкла.
Родину не выбирают.
Она протянула лысому свои запястья, но ему, оказывается, требовалось только одно. Продолжая весело скалиться, он сковал Катину руку со своей воронеными браслетами, которые защелкнулись с сытым лязгом, как челюсти аллигатора. Катя не задавала вопросов – все было ясно и так, а на то, чтобы ломать комедию, у нее просто не было сил.
Один из сержантов сел на переднее сиденье вместе с водителем. Катя вместе с двумя другими встречающими втиснулась на заднее сиденье «Волги». Вонь дешевых сигарет, усиленная духотой, здесь была просто нестерпимой. Как только дверцы захлопнулись и машина, набирая скорость, покатилась к видневшемуся поодаль терминалу аэропорта, лысый, звякнув цепочкой наручников, положил свою потную ладонь на Катино колено. Катя повернула к нему голову и некоторое время, не мигая, смотрела на него в упор.
– Ну, чего уставилась, шалава? – дружелюбно спросил лысый, спокойно передвигая ладонь повыше. – В твоей Америке, небось, настоящих мужиков уже и не осталось.
– Да нет, – так же спокойно ответила Катя. – Таких, как ты, там как раз навалом, только там они все за решеткой: кто в тюрьме, а кто и в зоопарке. Убери-ка руку, и так жарко.
Оба сержанта немедленно с большим интересом повернули к ним головы, и лысый неохотно убрал руку.
– Зря, – сказал он. – На твоем месте я бы воспользовался моментом. Другой возможности у тебя может и не быть.
– На моем месте ты бы подох три года назад, – сообщила ему Катя. – А что до возможности, так это мы еще посмотрим.
– А чего смотреть-то? – неприятно хохотнул лысый. Изо рта у него несло, как из выгребной ямы. Катя поспешно отвернулась и уперлась взглядом в скверно выбритую щеку сержанта. На скуле у сержанта был порез, а в ушах полно серы. От него исходил тяжелый, почти осязаемый запах застарелого пота. Катя стала смотреть вперед, стараясь дышать через раз... Родину не выбирают.
– Чего смотреть? – повторил лысый. – Ты что, Скворцова, свой послужной список забыла? Сколько ты человек-то замочила? Не помнишь?
– Я защищалась, – бесцветным голосом ответила Катя, тут же подумав, что лучше было промолчать.
– Защищалась... – передразнил Лысый. – А за бугор вместе с деньгами и коллекцией Прудникова ты тоже в целях самозащиты слиняла? Не-е-ет, Скворцова, сколь веревочке ни виться...
– Сколько волка ни корми, все равно у слона хрен толще, – неожиданно поддержал его сидевший впереди сержант.
– Ненавижу это дерьмо, – призналась Катя.
– Какое? – не понял лысый. – Это нашу милицию, что ли?
– Пословицы, – пояснила она, – поговорки... Хотя, и милицию тоже.
– Это ты напрасно, – ничуть не обидевшись за милицию, сказал лысый. Впрочем, Катя сильно подозревала, что служил он вовсе не в милиции. – Народ сер, но мудр... как и милиция.
Он расхохотался собственной шутке. Катя снова посмотрела на него, поражаясь такой жизнерадостности, и взгляд ее остановился на выпуклости слева под мышкой, прикрытой полой мятого пиджака. Невольно, сама не желая того, она представила, как это могло бы происходить, и поняла, что ей нипочем не успеть – противников было слишком много и они находились слишком близко, да к тому же со всех сторон. Пистолет наверняка не взведен, но зато поставлен на предохранитель... Плюс теснота, плюс наручники... Нет, решила она, ничего не выйдет. «И вообще, хватит, – твердо сказала она себе. – Сначала следует оплатить старые долги, а уж потом залезать в новые».
Хотя насчет долгов можно было бы и поспорить. С одной стороны, она вовсе не просила втягивать ее в ту кровавую кашу, что заварилась три года назад вокруг излишне хитрого коллекционера Прудникова, а с другой... С другой стороны, семь бед – один ответ. Больше того, что на нее уже навесили, ей не заработать, а эти козлы могли хотя бы помыться, отправляясь арестовывать женщину.
«Какого черта? – с растущим раздражением думала Катя, глядя на приближающееся здание терминала. – Что мне терять? В зоне мне не жить, это же ясно. Я там в два счета перегрызу кому-нибудь глотку, и меня просто разорвут в клочья. Я труп с того самого момента, как ввязалась во все это дерьмо. А сбить спесь с этих ребят очень даже не мешало бы. Вот только момент неподходящий».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?