Текст книги "Дураки умирают"
![](/books_files/covers/thumbs_240/duraki-umirayut-221818.jpg)
Автор книги: Марио Пьюзо
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Книга III
Глава 11
Усилиями отца Валери я даже не потерял работу. Мои прогулы списали на отпуск и дни, положенные мне по болезни, так что я даже получил деньги за месяц, проведенный в Вегасе. Правда, мой босс, армейский майор, выразил недовольство. Но меня это особо не волновало. Если ты работаешь в Федеральной гражданской службе, не лелеешь честолюбивых замыслов, согласен иной раз терпеть унижения, босс над тобой никакой власти не имеет.
Я работал в Управлении армейского резерва. Подразделения резервистов собирались раз в неделю на тренировочные занятия. Я вел административную работу трех приписанных ко мне подразделений. Дел хватало. Я нес ответственность за шестьсот человек, их жалованье, размножение инструкций и все прочее, связанное с занятиями, лежало на мне. Я проверял все бумаги, подготовленные персоналом, работавшим непосредственно с резервистами. Рапорты о проведенных занятиях, планы следующих занятий. Впрочем, при должной организации труда свободного времени у меня оставалось не так уж и мало. За исключением двух летних недель, когда мои подопечные отправлялись в летние лагеря. Вот тогда я вертелся как белка в колесе.
Обстановка в отделе была дружелюбная. В комнате компанию мне составлял еще один штатский, Фрэнк Элкоре, постарше меня, который состоял в одном из подразделений резерва. Фрэнк, с его железной логикой, и убедил меня стать преступником. Я, работая с ним, и понятия не имел, что он берет взятки. Узнал об этом лишь после возвращения из Вегаса.
Армейский резерв Соединенных Штатов был сытной кормушкой. Двухчасовое занятие раз в неделю оплачивалось как полный рабочий день. Офицер мог получить больше двадцати баксов. Сержантский состав – порядка десяти. Плюс пенсионные права. А эти два часа уходили на чтение инструкций или на сладкий сон во время фильма.
Большинство гражданских администраторов записались в Армейский резерв. Кроме меня. Моя интуиция мага воспротивилась. Существовал один шанс из тысячи, что вновь начнется война, и тогда резервисты первыми бы загремели в регулярную армию.
Все полагали меня чокнутым. Фрэнк Элкоре буквально умолял меня подать заявление. Во время Второй мировой войны я три года прослужил рядовым, но он сказал мне, что я получу чин старшего сержанта с учетом моего административного опыта. Что я буду не только выполнять патриотический долг, но и получать двойное жалованье. Но мне претила мысль о том, что придется снова подчиняться приказам, пусть только два часа в неделю и две недели летом. На гражданке я выполнял указания моего босса. Между приказом и указанием – большая разница.
Всякий раз, когда я читал статьи и рапорты о блестящей подготовке наших резервистов, мне хотелось смеяться. Более миллиона мужчин валяли дурака. Я задавался вопросом: а почему правительство не прикроет эту лавочку? Но экономика большинства маленьких городков зависела от жалованья резервистов. А многие политики, как в законодательных комиссиях штатов, так и в Конгрессе, занимали в резерве высокие должности и получали неплохие деньги.
А потом произошло событие, круто изменившее мою жизнь. Изменившее на короткое время, но к лучшему, как финансово, так и психологически. Я нарушил закон. Особая заслуга в этом принадлежала военному ведомству США.
Вскоре после моего возвращения из Вегаса многие молодые люди Америки сообразили, что новая принятая Конгрессом шестимесячная программа активной службы резервистов приносит им восемнадцать месяцев свободы. Молодой человек, подлежащий призыву в армию, записывался в программу Армейского резерва и служил шесть месяцев на территории Соединенных Штатов. После этого еще пять с половиной лет посещал занятия в Армейском резерве два часа в неделю плюс две недели летом. Альтернативой были два года службы в армии с большой вероятностью марш-броска в Корею.
Но Армейский резерв мог принять на службу только определенное число желающих. На каждое место претендовала сотня кандидатов, и Вашингтон ввел систему квот. Каждый месяц я мог записать тридцать человек. Как говорится, кто не успел, тот опоздал.
Вскоре в моем списке значилась чуть ли не тысяча фамилий. Я не манипулировал с ними. Те, что стояли наверху, каждый месяц вставали в строй резервистов. И право вносить какие-либо изменения принадлежало моим боссам, армейскому майору, занимавшему должность советника, и подполковнику резерва, который командовал моими подразделениями. Иной раз они протаскивали кого-то на самый верх. Когда они давали такое указание, я не протестовал. Зачем? Я лишь отбывал на работе время. Только для того, чтобы получить чек.
Напряжение, однако, нарастало. В армию призывали все больше народу. Куба и Вьетнам уже маячили на горизонте. Примерно в это время я заметил, что дело нечисто. Наверное, все зашло очень далеко, раз уж я обратил на это внимание, поскольку ни работа, ни что-либо связанное с ней меня не интересовали.
Фрэнк Элкоре, старше меня по возрасту, женатый, с двумя детьми, имел тот же чиновничий разряд государственной службы, что и я. Мы работали параллельно и автономно. У него были свои подразделения, у меня – свои. Однако он приезжал на работу на новом «Бьюике», который ставил на стоянку, выкладывая в день по три доллара. С другой стороны, он служил в Армейском резерве сержантом и зарабатывал еще сотню долларов в год. Он делал ставки на все игры: футбол, бейсбол, баскетбол, и я знал, в какие суммы обходится это увлечение. Поэтому задавался вопросом: а откуда у него такая прорва денег? Когда пытался выяснить у него, он отшучивался и говорил, что обдирает своего букмекера как липку. Но в этом я как раз разбирался, а потому понимал, что он вешает мне лапшу на уши. И пришел день, когда он пригласил меня на ленч в хороший итальянский ресторан на Девятой авеню и выложил карты на стол.
– Мерлин, – спросил он за кофе, – сколько человек ты записываешь в месяц в свои подразделения? Какую квоту ты получаешь из Вашингтона?
– В прошлый месяц оформил тридцать человек, – ответил я. – Квота меняется от двадцати пяти до сорока, в зависимости от того, скольких увольняют из резерва.
– Места в резевре стоят денег, – заметил Фрэнк. – Ты мог бы неплохо на этом зарабатывать.
Я ничего не ответил, и он продолжил:
– Позволь мне использовать пять твоих вакансий в месяц. Я буду давать тебе по сотне баксов за каждую.
Меня его предложение не заинтересовало. Да, мой месячный доход возрос бы в пять раз, но я покачал головой. За всю свою взрослую жизнь я не совершил ни одного нечестного поступка. А уж брать взятки считал ниже своего достоинства. В конце концов, я был творцом. Великим писателем, стоящим в шаге от всемирного признания. Совершая нечестный поступок, я становился злодеем. Разве я мог замарать свой девственно чистый образ? Пусть моя жена и дети жили на грани нищеты. Пусть мне приходилось работать по вечерам, чтобы свести концы с концами. Честность я ставил превыше всего. Хотя мысль о том, что есть люди, готовые платить деньги за то, чтобы служить в армии, меня позабавила.
Фрэнк не сдавался.
– Никакого риска нет. Эти листы с легкостью можно менять. Общего-то списка не ведется. Тебе даже не придется брать у парней деньги или договариваться с ними. Я все сделаю сам. Ты будешь их оформлять после того, как я дам «добро». А потом получать от меня деньги.
Я сделал нехитрый расчет. Раз он соглашался дать сотню мне, значит, вторую он клал в карман. Он имел свою квоту – пятнадцать позиций. Помноженные на две сотни, они давали три тысячи в месяц. Я понимал, что он не может использовать все пятнадцать позиций. У командиров его подразделений тоже были знакомые, которым хотелось помочь. Политические боссы, конгрессмены, сенаторы не хотели, чтобы их дети служили по два года. Они лишали Фрэнка куска масла, и он, естественно, злился. Ему оставалось лишь пять позиций в месяц. Однако и тысяча баксов в месяц, с которой не надо платить налоги, не такой уж плохой навар. Но я все равно отказался.
Но есть много доводов, которыми ты оправдываешься перед собой, когда все-таки преступаешь закон. Я создал себе некий образ честного человека, который никогда не лжет и не обманывает своих сограждан. Который ради денег не сделает ничего противозаконного. Я видел себя таким же, как мой брат Арти. Но Арти был честен до мозга костей. Он ни при каких обстоятельствах не мог стать преступником. Арти рассказывал мне, какому нажиму он подвергался на работе. Химик-исследователь Федеральной администрации по контролю за продуктами питания и лекарствами, он занимал достаточно высокое положение. Деньги ему платили весьма приличные. Проверки он проводил абсолютно беспристрастно и зачастую выдавал отрицательные заключения на лекарства, допущенные к выходу на рынок его коллегами. К нему не раз обращались представители крупнейших фармакологических компаний, предлагая работу, за которую он мог получать гораздо больше. При условии, что он проявит больше гибкости. Арти не шел ни на какие компромиссы. Наконец один из препаратов, которые он забраковал, получил разрешение на продажу. Фармакологическая компания добилась этого, действуя через голову Арти. А годом позже препарат изъяли из продажи из-за токсических эффектов, приведших к смерти нескольких пациентов. Вся эта история попала в газеты. Какое-то время Арти ходил в героях. Даже получил высший разряд государственной гражданской службы. Но ему дали понять, что дальше пути не будет. Что он никогда не станет начальником управления, потому что не понимает политических аспектов деятельности администрации. Его это нисколько не волновало, а я только гордился своим братом.
Я хотел прожить честную жизнь, но был реалистом и понимал, что не могу требовать от себя совершенства. Поэтому, если совершал некий недостойный поступок, обычно старался не повторить его в будущем. Но я часто разочаровывался в себе, потому что возможность совершения недостойного поступка подстерегает человека за каждым углом и всегда возникает неожиданно, не оставляя ему времени на раздумья.
Теперь мне предстояло уговорить себя стать преступником. Я хотел быть честным, потому что говорить правду нравилось мне больше, чем лгать. С невиновностью мне жилось легче, чем с чувством вины. Я все обдумал. Исходя из прагматичных соображений. Если бы ложь и воровство не давили мне на совесть, я бы, конечно, начал и лгать, и воровать. Поэтому, собственно, я не осуждал тех, кто не брезговал ни первым, ни вторым. Это, думал я, их metier,[6]6
Metier – ремесло (фр.).
[Закрыть] моральный выбор тут ни при чем. Я заявлял, что мораль не имеет к этому никакого отношения. Но в действительности в это не верил. Зато верил в добро и зло.
И, по правде говоря, я всегда стремился конкурировать с другими людьми. Хотел быть лучше, чем они. Осознание того, что я не так жаден до денег, вызывало у меня чувство удовлетворения. Я жаждал славы, я хотел быть честным с женщинами, хотел не чувствовать за собой никакой вины. Мне доставляло удовольствие не искать в действиях кого-либо тайные мотивы, во всем доверять людям. По правде говоря, себе я не доверял никогда. Одно дело – быть честным, другое – любить ненужный риск.
Короче, я предпочитал, чтобы обманывали меня, а не я. Я соглашался оставаться жертвой мошенника при условии, что мне самому не придется переквалифицироваться в мошенника. Я соглашался верить лжи, но не лгать самому. Я понимал, что это броня, которой я хочу отгородиться от мира. Я полагал, что мир не сможет причинить мне вреда, если я не буду чувствовать за собой никакой вины. Если я о себе хорошего мнения, какая разница, что думают обо мне другие? Разумеется, не все получалось, как мне того хотелось. В броне обнаруживались трещины. И я сам иной раз давал слабину.
И при этом… при этом… я чувствовал, упиваясь своими самодовольными мыслями, что все мои аргументы – та же хитрость. Что мои высоконравственные принципы базируются на холодном расчете. И все дело в том, что в моей жизни я ничего не возжелал до такой степени, чтобы ради утоления этого желания пойти на преступление. А хотел только одного – написать великий роман. И не ради славы, денег или власти. Так я, во всяком случае, думал. Хотел просто послужить человечеству. И все. В юности, сокрушаемый чувством вины и ощущением собственной никчемности, осознавая свое бессилие что-либо изменить в этом мире, я наткнулся на роман Достоевского «Братья Карамазовы». Эта книга изменила мою жизнь. Придала мне сил. Заставила увидеть внутреннюю, такую ранимую красоту, присущую всем людям, независимо от их внешности. Я навсегда запомнил день, когда мне пришлось расстаться с этой книгой, вернуть ее в библиотеку приюта, запомнил ощущения, которые испытывал, шагая под осенним солнцем. На меня словно снизошла благодать.
И с того самого дня я хотел написать книгу, которая вызывала бы у людей такие же чувства. В этом я видел смысл жизни. И когда опубликовали мой первый роман, на который я положил пять лет жизни, из-за которого не шел ни на какие уступки издателям, в первой же рецензии, которую я прочитал, книгу назвали грязной и убогой, которую не следовало писать, а написанную не следовало публиковать.
Роман не принес мне денег. Но я получил несколько лестных рецензий настоящих профессионалов. Они соглашались в том, что я создал произведение искусства, и это льстило моему самолюбию. Я получал письма, которые сам мог бы написать Достоевскому. Но утешение, которое я находил в этих письмах, не компенсировало горечи от осознания того, что коммерческого успеха моя книга не имеет.
У меня созрел замысел истинно великого романа, моего «Преступления и наказания». Но мой издатель отказался дать мне аванс. Как и другие издатели. Я перестал писать. Накапливались долги. Моя семья жила в бедности. Моя жена не могла позволить себе воспользоваться материальными благами, которые предлагала ей человеческая цивилизация. Я уезжал в Вегас. Я не мог писать. Постепенно туман рассеивался. Чтобы стать творцом и хорошим человеком, к чему я стремился, я должен какое-то время брать взятки. Себя можно уговорить делать что угодно.
Однако Фрэнку Элкоре понадобилось шесть месяцев, чтобы дожать меня, да и то ему помог случай. Страсть Фрэнка к азартным играм зачаровывала меня. В подарок жене он покупал лишь то, что мог заложить в ломбарде, если вдруг возникала потребность в наличных. И мне очень нравился его способ использования чековой книжки.
По субботам Фрэнк отправлялся за покупками. Все владельцы расположенных по соседству магазинов прекрасно его знали и брали его чеки. У мясника он покупал лучшие вырезку и отбивные на добрые сорок долларов, но чек выписывал на сто, получая на сдачу шестьдесят. То же самое происходило в овощном и бакалейном магазинах. К полудню у него в кармане лежали две сотни наличными, которые он мог поставить на бейсбольные матчи. При этом на банковском счету у Фрэнка не было ни цента. Если он проигрывал в субботу, то брал кредит у букмекера, чтобы сделать ставки на воскресные игры. Если выигрывал, в понедельник утром мчался в банк, чтобы обеспечить выписанные им чеки. Если проигрывал, банк отказывался оплатить чеки. За неделю набирались взятки от тех, кто рвался на шестимесячную службу, Фрэнк вносил деньги на свой счет, и владельцы магазинов наконец-то получали то, что им причиталось.
Фрэнк водил меня на вечерние игры и платил за все, включая хот-доги. Он был щедрым парнем, а когда я тянулся к бумажнику, отводил мою руку со словами: «Честный человек не может позволить себе ходить на спортивные зрелища». Мне нравилась его компания даже на работе. После ленча мы иной раз играли в джин, и я обычно выигрывал у него несколько долларов. Не потому, что у меня были лучшие карты, просто он все время думал о тех матчах, на которые ставил деньги.
У каждого находится предлог для того, чтобы поступиться своей добродетелью. И ломают тебя, только когда ты сам готов сломаться.
Как-то утром я пришел на работу и увидел, что холл перед моим кабинетом забит людьми, желающими записаться на шестимесячную программу. Более того, молодые люди толпились на всех восьми этажах, где велась запись. А ведь места в здании старого арсенала всегда хватало с лихвой.
Первым в мой кабинет вошел невысокий старичок. Он привел с собой молодого человека. Тому исполнился двадцать один год, и старичок хотел, чтобы мальчик служил по линии Армейского резерва. Я нашел его фамилию чуть ли не в конце списка.
– Извините, – ответил я, – но его очередь подойдет как минимум через шесть месяцев.
Яркие синие глаза старичка светились уверенностью.
– А вы проконсультируйтесь с вашим начальством.
В тот самый момент я увидел, как мой босс, армейский майор, машет мне за стеклянной перегородкой. Я прошел к нему в кабинет. Майор воевал в Корее, участвовал во Второй мировой войне, и его грудь украшали орденские ленточки. Но он потел и нервничал.
– Послушай, этот старикан сказал, что я должен с тобой поговорить. Он хочет пропихнуть этого парня мимо всех. Я ответил, что не могу этого сделать.
– Помоги ему, – сердито бросил майор. – Этот старикан – конгрессмен.
– А как же список?
– К черту список.
Я вернулся в кабинет, где сидели конгрессмен и его протеже. Теперь я узнал фамилию парня. Со временем ему предстояло унаследовать состояние в сотни миллионов долларов. Его семья реализовала «американскую мечту». И он сидел в моем кабинете, чтобы записаться в программу, позволяющую служить шесть месяцев вместо двух лет.
Конгрессмен вел себя идеально. Не показывал себя хозяином, не подчеркивал, что именно его могущество заставило меня прогнуться. Говорил тихим голосом, дружелюбно, где-то даже участливо. Я не мог им не восхититься. Он обставлял все так, будто я оказывал ему услугу, и упомянул, что всегда готов вернуть должок, для этого мне достаточно позвонить в его офис. Парень молчал в тряпочку, открывал рот, лишь когда я задавал ему вопросы, заполняя многочисленные бланки.
Но я злился. Не знаю почему. Принцип «сила солому ломит» не вызывал у меня противления. Возможно, мне не нравилось, что меня размазывали по стенке, а я ничего не мог с этим поделать. А может, я считал, что этот парень мог и отдать родине должок. Все-таки именно Америка позволила его семье сказочно разбогатеть.
Поэтому я подложил им маленькую свинью. Я дал ему «горячую» ВУС, то есть военно-учетную специальность, по которой армия могла использовать его с наибольшей пользой. Я рекомендовал его в специалисты по электронному оборудованию. То есть позаботился о том, чтобы в случае чрезвычайных обстоятельств в регулярную армию он попал одним из первых. Конечно, вероятность такого развития событий была невелика, но мне хотелось хоть в чем-то насолить этой парочке.
Вошел майор, привел молодого человека к присяге, заставил повторить, что он не принадлежит ни к коммунистической партии, ни к одному из движений, которые служили коммунистам ширмой. Потом все пожали друг другу руки. Молодой человек сдерживался, пока он и конгрессмен не двинулись к двери. Вот тут молодой человек улыбнулся конгрессмену.
Такая улыбка обычно освещает лицо ребенка, когда тому удается обвести вокруг пальца кого-то из взрослых, включая и своих родителей. Я понимал, что, хотя из-за этой улыбки и нельзя причислить его к плохишам, она избавила меня от чувства вины, которое мучило меня за то, что я определил ему «горячую» ВУС.
Фрэнк Элкоре наблюдал за всем этим из-за своего стола. И не стал терять времени.
– Сколько еще ты будешь идиотничать? – набросился он на меня. – Этот конгрессмен вытащил из твоего кармана сотню баксов. Одному богу известно, сколько он в действительности получил. Тысячи. Если бы парень пришел к нам, я бы снял с него не меньше пятисот! – Его распирало искреннее негодование. Я рассмеялся. – Ничего смешного тут нет, – буркнул Фрэнк. – Ты мог бы прилично зарабатывать и решить многие из своих проблем, если бы послушал меня.
– Мне это не подходит.
– Ладно, ладно, – покивал Фрэнк. – Но я прошу тебя оказать мне услугу. Мне очень нужна одна вакансия. Видишь рыжеволосого парня за моим столом? Он готов выложить пять сотен, потому что ждет повестки со дня на день. Как только он получит повестку, мы не сможем записать его на шестимесячную программу. Таковы инструкции. Так что я должен записать его сегодня. А у меня нет ни одного свободного места. Я хочу, чтобы ты записал его, а деньги мы поделим пополам. Только один раз.
Голос его переполняло отчаяние, поэтому я и ответил:
– Ладно, пошли его ко мне. А деньги оставь себе. Мне они не нужны.
Фрэнк кивнул.
– Спасибо. Твою долю я придержу. На случай, если ты передумаешь.
Вечером, когда я пришел домой, Вэлли накормила меня ужином, и я поиграл с детьми, прежде чем они отправились спать. Потом Вэлли сказала мне, что ей нужно сто долларов, чтобы купить детям одежду и обувь к Пасхе. Она ничего не сказала про одежду для себя, но для нее, как и для всех католиков, покупка нового наряда к Пасхе давно уже превратилась в ритуал.
Наутро я подошел к Фрэнку:
– Послушай, я передумал. Я возьму свою половину.
Фрэнк похлопал меня по плечу.
– Молодец, – похвалил он меня. И в уединении мужского туалета вытащил из кармана пять купюр по пятьдесят долларов и протянул мне. – До конца недели я поставлю тебе еще одного клиента.
Я ему не ответил.
То был первый раз в моей жизни, когда я совершил действительно нечестный поступок. Но отвращения к себе я не испытывал. Наоборот, пребывал в распрекрасном настроении. Меня просто распирало от радости, и по пути домой я купил Вэлли и детям подарки. А дома, дав Вэлли сто долларов на детскую одежду, я увидел облегчение в ее глазах: наконец-то не придется обращаться за деньгами к отцу. В ту ночь я спал крепче, чем всегда.
В дело я вошел один, без Фрэнка. Начал изменяться буквально на глазах. Как выяснилось, быть преступником не так уж и плохо. Мне вот это пошло на пользу. Я перестал ходить к букмекеру и писать. Просто потерял всякий интерес к моему новому роману. Впервые в жизни уделял все внимание работе. Начал изучать толстые тома армейских инструкций, выискивать юридические лазейки, позволяющие призывникам избежать армейской службы. Прежде всего я уяснил, что медицинские стандарты могут варьироваться в достаточно широких пределах. Сегодня медицинская комиссия могла отсеять призывника, а шестью месяцами позже признать его годным к строевой. Все зависело от квот на призыв, спущенных Вашингтоном. От бюджетных ассигнований на нужды армии. При некоторых условиях даже те, кто подвергался шоковой терапии по поводу психического заболевания, признавались физически здоровыми. Точно так же решался вопрос с гомосексуалистами. Опять же, если призывник представлял собой немалую ценность для частного бизнеса, он мог рассчитывать на отсрочку.
Потом я принялся за изучение своих клиентов. Возрастная вилка составляла семь лет – от восемнадцати до двадцати пяти, но более всего увильнуть от армии стремились двадцатидвух-двадцатитрехлетние парни, обычно выпускники колледжа, которые ужасно не хотели терять два года в армии Соединенных Штатов. Вот им и не терпелось записаться в программу Армейского резерва и отбарабанить всего шесть месяцев срочной службы.
У этих парней были деньги, или они родились в богатых семьях. Они долго учились, чтобы наконец начать осваивать избранную профессию. Со временем им предстояло влиться в верхушку среднего класса, стать маяками во многих сферах американской жизни. В военное время они бы боролись за право поступления в офицерскую школу. Теперь рвались в пекари, портные и механики. Один из них в двадцать пять лет был брокером нью-йоркской биржи, другой – ведущим специалистом по ценным бумагам. В то время новые акции, утром появлявшиеся на Уолл-стрит, к вечеру дорожали на десять пунктов, и эти мальчики богатели на глазах. Деньги текли рекой. Они платили мне, а я расплачивался с Арти, моим братом, которому задолжал не одну тысячу долларов. Он удивлялся, даже полюбопытствовал, а откуда, собственно, деньги. Я сказал, что выиграл в карты и рулетку. Не мог заставить себя сказать правду. Это был один из тех редких случаев, когда я лгал своему брату.
Фрэнк стал моим консультантом.
– С этими ребятами держись настороже, – наставлял меня он. – Они настоящие мошенники. Чем выше ты назначишь им цену, тем больше они будут тебя уважать.
Я пожимал плечами.
– Они просто плаксы, – говорил Фрэнк. – Почему они не могут отслужить два года в армии, защищая свою страну, вместо того чтобы рваться на эти гребаные шестимесячные курсы? Мы с тобой участвовали в войне, и у нас нет ни цента. Мы бедняки. Наша страна позаботилась об этих ребятах. Все они из богатых семей. У них прекрасная работа, радужные перспективы. А они не хотят служить, вернуть стране числящийся за ними должок.
Я удивлялся его злости, парень-то он был добродушный, никого не поминал плохим словом. И я знал, что его патриотизм истинный. Как сержант Армейского резерва, он был ревностным патриотом, а преступником становился в своей другой ипостаси – сотрудника Гражданской службы.
В последующие месяцы я без труда набрал клиентуру. Я вел два списка. Один, официальный, для доски объявлений, второй, взяточников, для личного пользования. Я не жадничал. Десять вакансий уходили взяточникам, еще десять – тем, кто занимал верхние строчки официального списка. И каждый месяц я становился богаче на тысячу долларов. Более того, мои клиенты начали повышать ставки, и скоро цена вакансии достигла трехсот долларов. Я чувствовал себя виноватым, когда в мой кабинет заходил бедняк, и я заранее знал, что в армию его заберут до того, как он поднимется на самый верх официального списка. Меня это так нервировало, что в конце концов я отказался от официального списка. Десять парней мне платили, десять счастливчиков получали место в Армейском резерве бесплатно. Короче, я решал, кто пойдет в армию, а кто – в резерв, хотя думал, что такого не будет никогда. Мне нравилось.
Тогда я об этом не подозревал, но в подразделениях у меня появлялись друзья, которые потом помогли спасти мою шкуру. Опять же, я установил еще одно правило. Любой человек творческого труда – художник, писатель, артист, суетливый театральный режиссер – зачислялся в резерв бесплатно. Я принял такое решение, потому что сам больше не писал, не горел желанием писать и из-за этого тоже испытывал чувство вины. В общем, вина накапливалась, совсем как деньги. И я избавлялся от этого чувства в классической американской манере, творя добрые дела.
Фрэнк упрекал меня в отсутствии деловой хватки. Я слишком хороший парень, мне надо становиться круче, а не то из меня будут вить веревки. Но он ошибался. Я давно уже не был тем хорошим парнем, каким, по его разумению, виделся другим людям.
А кроме того, я заглядывал чуть вперед. Большого ума для этого не требовалось. Я понимал, что эта лафа должна закончиться. Слишком много людей знало об этом. Сотни гражданских, занимавших такие же должности, что и я, брали взятки. Тысячи резервистов зачислялись на шестимесячную программу за деньги. Меня это по-прежнему забавляло: люди платили деньги, чтобы попасть на армейскую службу.
Однажды ко мне пришел мужчина лет пятидесяти со своим сыном. Сам – богатый бизнесмен, сын – начинающий адвокат. Отец протянул мне целую пачку писем от политиков с просьбой посодействовать в положительном разрешении вопроса. Он поговорил с армейским майором. Пришел на занятие подразделения и поговорил с подполковником. Они приняли его очень вежливо, посетовали на жесткую систему квот. Вот отец и появился у моего стола, чтобы фамилия его сына, Хиллер, переместилась в первые строки официального списка. Звали сына Джереми.
Мистер Хиллер торговал «Кадиллаками». Сын заполнил анкету, мы поболтали.
То есть болтали я и мистер Хиллер, а сын молчал в тряпочку, очень смущенный.
– И сколько ему придется ждать, прежде чем вы зачислите его в резерв? – спросил мистер Хиллер.
Я откинулся на спинку стула, ответил стандартно:
– Шесть месяцев.
– Его призовут раньше. Я был бы вам очень признателен, если бы вы могли что-нибудь для него сделать.
Вновь последовал обычный ответ:
– Я всего лишь клерк. Вам могут помочь только офицеры, с которыми вы уже говорили. Или обратитесь к вашему конгрессмену.
Он пристально посмотрел на меня, достал визитку.
– Если вы захотите купить автомобиль, обратитесь ко мне. Я дам вам минимальную цену.
Я взглянул на визитку, рассмеялся.
– В тот день, когда я смогу купить «Кадиллак», мистер Хиллер, я уже не буду здесь работать.
Мистер Хиллер дружелюбно улыбнулся.
– Пожалуй, вы правы. Но, если вы сможете мне помочь, я в долгу не останусь.
На следующий день он мне позвонил. В голосе слышалось обаяние опытного коммивояжера. Он осведомился о моем здоровье, отметил, какой хороший выдался денек. Сказал, что моя вежливость и отзывчивость произвели на него неизгладимое впечатление, раньше, мол, имея дело с чиновниками, он сталкивался только с безразличием и грубостью. Чувство благодарности настолько переполняло его, что он, случайно узнав о продаже «Доджа» прошлого года выпуска, купил его и готов продать мне по себестоимости. Не смогу ли я встретиться с ним за ленчем и обсудить сей предмет?
Я ответил мистеру Хиллеру, что за ленчем встретиться с ним не смогу, но готов подъехать в его салон после работы, по пути домой. Находился салон в Рослине, на Лонг-Айленде, в получасе езды от моего жилищного комплекса в Бронксе. Приехал я до того, как стемнело. Припарковал машину и побрел среди «Кадиллаков», обуреваемый внезапно проснувшейся жадностью. Огромные, прекрасные, сверкающие автомобили, золотистые, кремовые, темно-синие, ярко-красные. Заглянув в кабину, я увидел мягкие коврики на полу, роскошную обивку сидений. Я никогда не был фанатом автомобилей, но тут просто воспылал любовью к «Кадиллакам».
По пути к длинному кирпичному зданию я миновал светло-синий «Додж». Очень милый автомобильчик, который я полюбил бы с первого взгляда, если б не эта прогулка среди гребаных «Кадиллаков». Я заглянул в кабину. Обивка хорошая, но в сравнении с «Кадиллаками» полное дерьмо.
Короче, я полностью вжился в образ вора-нувориша. За последние месяцы во мне произошли забавные перемены. Я очень печалился, когда брал первую взятку. Я думал, что до конца своих дней буду корить себя за это, я же всегда гордился своей честностью. Так почему же теперь мне так полюбилась роль взяточника и мошенника?
По правде сказать, я стал таким счастливым, потому что предавал общество. Мне нравилось брать деньги за то, что я нарушал свой долг. Доставляло удовольствие водить за нос молодых людей, которые приходили ко мне. Я врал и обманывал, испытывая чувство глубокого удовлетворения. Ночами, лежа без сна, я придумывал новые схемы обмана и гадал, что же такое со мной происходит? Напрашивался вывод, что я мстил обществу за то, что оно отвергло меня, не разглядело во мне великого писателя. Что я компенсировался за несчастное детство в приюте, за отсутствие успеха в жизни, ощущение ненужности в заведенном порядке вещей. И вот наконец-то я нашел себе дело, с которым мог справиться. Наконец-то я мог обеспечить детей и жену не только куском хлеба. Кстати, я преуспел и в роли мужа и отца. Я помогал детям с домашними занятиями. Теперь я не писал по вечерам, а потому уделял больше времени Вэлли. Мы ходили в кино, я мог позволить себе заплатить сиделке и за билеты. Я покупал подарки. Мне заказали пару материалов для журнала, и я сделал их с легкостью. Вэлли я сказал, что повышение нашего благосостояния обусловлено как раз журнальными гонорарами.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?