Читать книгу "Соблазн в деталях Внимание, контент 18+!"

Не поступила… Дала обрюхатить… Залетела сразу после школы.

Блядь. Это вообще не про Женьку.

Она же девочкой была. Если бы не… Сука!

Я шумно выдыхаю. Вика разъяренно пыхтит, продолжая одеваться. Смотрю на красный диван, который давно пора отправить на свалку.

Она не в курсе.

Вика точно не знает, что произошло в этой комнате тем ранним дождливым утром после их с Женей выпускного. Женя ей не сказала. О том, что случилось после, так или иначе знают многие. Но тунашутайну Женя сохранила.

И теперь у нее ребенок.

Я не хочу думать о том, чей он. Я не могу!

– Почему “психованной”? – из Викиной ебаной тирады мой мозг неожиданно выделяет именно это.

– Да потому что, – вызывающе, с гонором тянет она слова.

– Нормально можешь сказать? – требую.

– А ты на запястье ее посмотри, раз так переживаешь за соседку! – язвит Вика.

И у меня на лбу и спине мгновенно липкая влага выступает.

– Она… Она… что… – боюсь озвучить, но, кажется, все и так ясно.

Женя пыталась сделать это с собой.

– Да! Ее на скорой увозили. Весь квартал на ушах стоял!

– Ясно… – Сажусь на кровать, и сам не понимаю, как мимо не падаю. Крышу рвет. В душе пиздец тотальный. Я тупо киваю. Один раз, другой и повторяю хрипло, с надломом: – Ясно. – Поднимаю на Вику взгляд. Она оделась. В сумке своей роется. – А от меня-то что тебе надо было? – пытаюсь выяснить напоследок.

– Да в смысле, что мне надо, Саш?! – оглянувшись, оскорбленно выкрикивает.

– Ну вот ты мне и объясни… – сглатываю, задвигая мысли о Жене в дальний угол. К ним я вернусь. Мне с ними жить. Но с какого бока я понадобился ее бывшей подружайке? – Я не пойму тебя просто. Ну, да… то есть, ты дала свой номер, ты приходишь ко мне вот уже почти месяц, раздвигаешь свою рогатку и все такое… – не ограничиваю себя в выражениях. – Но зачем? Ты реально на что-то надеялась? Или что? Зачем это тебе?

– Да пошел ты! – орет Вика, хватая свое барахло.

– Ну… – замечаю, кивнув на дверь, – уйдешь все-таки ты.

Вика швыряет сумку обратно на диван.

– Охреневший просто! Ты сам-то кто такой?! Зэк вонючий! Рано тебя выпустили из тюряги! Рано! – и она ко мне тоже больше на ластится.

– А чё ты тогда таскаешься к вонючему зэку каждые два дня? – отбиваю мрачно.

Не хочется признавать, но ее пренебрежительное “зэк” достигло цели. И Вика следом докручивает:

– Урод! И правильно, что она тебя не дождалась!

– Кто?

– Мариночка! Бывшая твоя! – с довольным видом сообщает. – Ты знаешь, она замуж вышла?! Почти сразу!

– Знаю, – без эмоций вывожу.

– Так тебе и надо! – отгружает все также любезно и на окно указывает: – Твой предел теперь – вон! Дворы подметать и бычки собирать после алкашей!

Вика испепеляет меня взглядом – злая, обиженная и опостылевшая.

– Я выслушал твое авторитетное мнение, – начинаю вполне культурно и следом добиваю максимально доступно: – А теперь съебалась из моего дома и дорогу сюда забыла. И пузырь свой забери, – киваю на початую бутылку вина на столе.

– Забрать?! – вспыхивает Вика. К столу подлетает и запускает пузырь в противоположную стену. – Вот тебе! Понял!

Бутылка с громким звоном разбивается, а ее содержимое вместе со стеклом разлетается по комнате красными каплями и мелкими осколками. Обоям пиздец. По стене стекает кровавая жижа.

– Ты бы голову полечила! – подорвавшись, ору я вслед выбегающей из спальни Вике. – Течет чердак с децл!

– Да пошёл ты в жопу! – прилетает мне на прощание.

Вскоре хлопает входная дверь.

Я недолго разглядываю последствия Викиного визита и принимаюсь за их ликвидацию.

Пёс все время путается под ногами, и, закончив с уборкой, я обращаюсь к нему:

– Ну что, Пёс? Пошли мозги проветрим? – предлагаю ему прогуляться. Тот склоняет голову и машет хвостом с видом “говно-вопрос, мужик, погнали”. Меня прикалывает с ним разговаривать, и в прихожей я делюсь с ним мужской мудростью: – Мой тебе совет, дружище, не подпускай к себе на улице кого попало.

Пса выгуливаю в овраге между возвышенностью с тротуаром и зарослями кленов с обратной стороны нашего дома.

Как мама раньше говорила: “Не было печали – купила баба порося”.

– Хорош рыть! Нельзя! Ты пёс, а не крот, – опускаюсь перед ним на корты, чтобы убрать из-за уха прицепившийся репейник. Любвеобильная морда толкается в меня своим мокрым носом и тихо поскуливает. И такая тоска в собачьих глазах плещется, что я моментально прощаю Псу обоссаный коврик. – Как ты потерялся? Не знаешь? Я вот тоже.

А я глобальнее, чем потерялся. Я больше не знаю, кто я.

На прошлой неделе встретил одноклассника – Антоху Бужаева. Лучшими друзьями со школы были. Он тоже боксом занимался какое-то время, потом ушел в борьбу. Мы с ним в универ поступили на одно отделение. С девушками знакомились тоже – вместе. Не разлей вода кентами считались, в общем. И думалось мне, что так будет всегда. А тут встретились: “Здоров. Как сам? Ну бывай”. И ему словно даже руку мне в падлу было пожать. Я это заметил. А он заметил, что я заметил.

Вот такой лучший друг.

Нет, я его понимаю. Времени прошло немало. У нас теперь, пиздец, насколько разные интересы, жизненный опыт, мировоззрение, цели на будущее и возможности в плане их достижения.

Я знал, что так и будет. Смирился, что меня никто не ждал – ни друзья, ни любимая. Одна мама. Но даже на ее счет были сомнения. И теперь мне стыдно за свои черные мысли. А еще я переживаю за нее очень. Моментами мама блаженную напоминает, особенно когда про Бога говорить начинает. Но, возможно, именно вера помогла ей справиться. Успокаиваю себя тем, что она ходит в обычную церковь, а не попала под влияние каких-нибудь сектантов с разноцветными брошюрами, которые те с лучезарными улыбками раздают прохожим.

О том, что Марина уже как три года замужем, я узнал непосредственно от нее самой. Она мне письмом все популярно изложила. И я даже благодарен ей за честность и смелость. А Климов, конечно, наебал меня, сука…

Но и его я тоже понимаю. Какой нормальный отец захочет, чтобы его единственная дочь ждала жениха с зоны, а потом вышла за уголовника и родила от него?

Я без претензий.

Часть срока отсидел. Остальное как-нибудь на воле домотаю. Без друзей, без невесты.

Как выяснилось, у дружбы и любви есть свой срок давности.

У чего его нет, так это у чувства вины. И свою мне ничем не искупить.

– Эй?! Как там тебя?! Пёс! – одергиваю кобеля, заинтересовавшегося чужим дерьмом. Своего же мало за сегодня сделал. – Нельзя! То есть… Фу! Фу! – налагаю категорический запрет.

Пока этот археолог в ошейнике совершает в кустах раскопки, все сильнее натягивая бельевой шнур, который завтра планирую заменить на поводок, я обращаю взгляд на одно единственное окно на пятом этаже.

“…Залетела неизвестно от кого сразу после школы… дала себя обрюхатить… никуда не поступила… на запястье ее посмотри… на скорой ее увозили…”

В груди ощутимо простреливает.

Я боюсь представить, в каком аду Женя побывала, пока я считал душевные муки исключительно собственной прерогативой. Но ей-то за что это все?

А ещё Женя точно слышала, как Вика разъебала бутылку – стена у нас общая.

Черт с ними, с обоями, но эта чокнутая могла ребёнка напугать. Самое время спать его укладывать. И перед Женей неудобно. Решит, что я совсем уже конченный. Надо бы зайти извиниться.

11

Александр

Вини себя или же не вини никого.

Марк Аврелий

На кнопку звонка давить не решаюсь. Трижды негромко стучу и терпеливо жду. Прислушиваюсь. Пёс тоже замирает, усевшись на задние лапы.

В дверном глазке вспыхивает свет. А на площадке горит до того мутная лампочка, что я, на всякий случай, говорю:

– Это я, Жень. Саша.

Пёс оживляется, услышав щелчок замка. Тяну его подальше от двери, когда перед нами появляется соседка.

Женя открывает дверь в коротком голубом халате и с полотенцем на голове.

– Привет…

– Привет, Саша… – с вопросительной интонацией роняет.

– Извини, что поздно. Я просто видел, что у тебя свет горит на кухне. Из ванной тебя вытащил, да?

– Нет. Я как раз вышла, – Женя поправляет вырез и без того глухо запахнутого на груди халата.

Под достаточно плотной тканью проступают очертания грудей и сосков. Соски у нее крупные. А еще от Жени пахнет яблочным шампунем.

Не знаю, на кой хер моему мозгу эта информация, но он продолжает ее обрабатывать. По этой причине я стою и молчу, как последний идиот.

Женя ответно скользит по мне растерянным взглядом. В темно-карих глазах и смущение, и легкое замешательство. У Андриановой красные щеки и мокрые ресницы. Я уверен, если к ней прикоснуться, то на ощупь она окажется очень горячей.

И я совсем некстати вспоминаю, насколько жаркими у этой девушки могут быть слезы, и то, как сильно она дрожала, когда я держал ее в объятиях в первый и последний раз.

– Малой спит? – толкаю с хрипом.

– Да, – кивает она. – Уснул.

– У меня тут недавно… – подбираю слова, чтобы прокомментировать кипиш, который навела в моей комнате Вика, – шумно было. – Очевидно же, что Женя и крики ее тоже могла слышать. – Не напугался твой пацан?

– Ну… – Женя отводит взгляд и деликатно замечает: – Было неожиданно.

– Прости, пожалуйста, Жень, – качая головой, приношу самые искренние извинения. – Это… – не хочу вдаваться в детали, которые, думаю, ей совершенно не интересы, но заверяю: – В общем, это была разовая акция. Больше такого не повторится.

– Ладно, – девушка высоко вздергивает брови. – Я же ничего не говорю, – и стреляет глазами по сторонам.

Предполагаю, что ее удивил мой визит. Но я не мог не зайти и не извиниться. Кроме того… Это повод, чтобы увидеть ее.

– И я тут собираюсь ремонт сделать в ближайшее время, – предупреждая о своих планах, на висящую вдоль тела правую руку внимание обращаю. Кажется, с ней все в порядке. – Постараюсь потише.

– Ремонт – это… хорошо, – одобрительно выводит Женя.

Пёс дергается вперед, намереваясь обнюхать ноги девушки, и я осаждаю его, взяв за ошейник:

– Нельзя. Сидеть, – шиплю на шилозадого.

– У тебя появился новый друг?

Улыбаясь Псу, Женя сама перед ним опускается и бесстрашно тянет руки. Ослабляю хватку и позволяю Псу приблизиться.

– Постоялец, – отвечаю на ее вопрос, пока Пёс отвешивает девушке щедрую порцию телячьих нежностей. – Он потерялся.

– Бедненький, – жалеючи проговаривает Женя, натягивая на оголившиеся ноги свой халат.

Я зависаю на ее белых коленках и гладкой коже ног и вспоминаю, как выглядят ее бедра чуть выше.

Прокашливаюсь.

Смотрю на левую руку девушки с бирюлькой, сплетенной из разноцветных ниток. Браслет широкий. Очень широкий.

Женя поднимается, на ходу заправляя и поправляя все, что можно.

– Не знаешь, где у нас тут поблизости можно распечатать объявления? – с самым беспечным видом спрашиваю. – Попытаюсь найти хозяев.

– Я могу сделать на работе, – с готовностью отзывается. – У нас там есть компьютер и принтер. Сколько нужно копий?

– Так… – прикидываю. – Штук тридцать? Много?

– Я спрошу. Если мне разрешит администратор, я завтра сделаю.

– Ты бы меня очень выручила, Жень. Потому что писать от руки я бы застрелился.

– А какой текст набрать?

– Да, точно…

Опускаю взгляд на Пса.

– Может, зайдешь и запишешь? – Женя зовет меня к себе.

И ее приглашение – воплощение простодушия.

– Ладно. Давай… – киваю тоже без всякого левого умысла. – Сейчас только Пса заведу.

Оставив Пса в квартире, велю ему ждать меня на “месте”. Не факт, что так оно и будет, но пока найденыш живет в моем доме, расслабляться я ему не дам.

Женя встречает меня уже без полотенца. И когда я прохожу мимо нее, яблочный аромат ощущается более ярко.

– Так…

Недолго пялюсь на тетрадный лист в широкую линейку и приступаю.

По ходу сочинения усмехаюсь себе под нос.

Так странно. Странно, что в маляве не надо писать “от осужденного”. Это как рефлекс. Статья. Среди ночи разбуди меня, отчеканю.

Пишу, зачеркиваю, исправляю.

“28 июля в районе площади “Мира” была найдена собака, кобель, предположительно, русско-европейская лайка. Окрас черно-белый. Возраст – 7 – 10 месяцев. В ошейнике…”

Проверяю.

По русскому у меня всегда были тройки. Ну не откладывались в моих извилинах, которые мне периодически встряхивали в зале и на ринге, все эти тонкости правописания. И теперь мне стремно, что я мог допустить ошибки, и Женя прочтет и узнает, какой я грамотей.

– Вроде, готово, – пробежавшись глазами по листу, по столу им двигаю, располагая перед Андриановой. – Сойдет?

Женя опускается на стул, склоняется и изучает мою писанину.

– По-моему, все, как надо, – кивает. И если там и есть какие-то недочеты, она об этом вежливо умалчивает. – Только я бы еще дописала что-то, типа, “он очень хочет вернуться домой” и восклицательные знаки. И покрупнее шрифтом, – предлагает сделать объявление более броским.

– Супер, – подхватив Женину идею, во всем на нее полагаюсь: – Сама допишешь?

– Хорошо.

Мы смотрим друг на друга.

Я понимаю, что дело сделано, и мне пора, но не могу заставить себя подняться. У Жени в глазах мелькает легкая паника.

– А как у тебя дела… вообще? – коряво задвигаю.

– Все нормально, – роняет она дежурное.

– Ты всегда так отвечаешь.

– А что мне отвечать? – Женя хмурится.

– Поговорим?

– О чем? – ее взгляд становится острым.

– Об этом, – я наклоняюсь к ней и беру за запястье левой.

Женя в шоке смотрит на наши руки и неожиданно оглядывается.

По коридору шлепают босые маленькие ноги.

– Миша, ты чего вскочил?! – Женя выдергивает руку и подрывается, чтобы встретить сына. – Спать надо. Завтра в садик, – приближаясь к нему, она бескомпромиссно бросает на ходу: – Саша, мне тоже завтра рано вставать.

Понимаю, что выпроваживает. И то, что я до хера себе позволяю – тоже осознаю.

Но раз уж я здесь…

– Я сейчас, разумеется, уйду, Жень. Только на вопрос один ответь, ладно? – Она поворачивается, и я удерживаю ее взгляд своим. Женя заметно нервничает, сжимая сына за плечо. Извилистые и окольные пути – не мой стиль. Я не люблю ходить вокруг и без лишних церемоний спрашиваю: – Миша… он чей?

Переключаюсь с Жени на пацана, а тот в свою очередь смотрит прямо на меня, исподлобья, дерзко, неустрашимо. Я узнаю этот непочтительный взгляд.

Взгляд родного человека.

Он является мне в картинках из прошлого, мерещится в поздних сумерках, когда я остаюсь один в своей спальне, преследует ночью в липких кошмарах. А теперь я столкнулся с ним наяву.

И я бы мог даже ее ни о чем не спрашивать. И так понятно.

Сын Жени – живое напоминание о грехе, который я совершил.

Каиновом грехе.

12

Евгения

– Как у тебя дела… вообще?

Склонив голову, Саша смотрит на меня из-под хмурых темных бровей. У него на лбу собралась глубокая морщинка. Узкие губы вытянуты в непреклонную линию. Колени разведены. Ладони лежат на бедрах.

Вид у мужчины сосредоточенный, взыскательный, дотошный даже.

– Все нормально, – и я совершенно теряюсь от перемены в его настроении.

– Ты всегда так отвечаешь, – в Сашином тоне сквозит холодок.

Недоверчивое мерцание глаз тоже очень напрягает.

– А что мне отвечать? – огрызаюсь под давлением его взгляда.

И сразу же начинаю чувствовать себя проштрафившейся и загнанной в угол.

– Поговорим? – Саша прищуривается.

Я ерзаю, и подо мной поскрипывает стул.

– О чем? – ощетиниваюсь.

Ведь у меня, конечно же, есть предположение.

Удерживая мой взгляд, Саша наклоняется.

– Об этом.

Не сразу понимаю, что он имеет в виду. Саша держит мою руку, перехватив пальцами запястье с фенечкой.

Ох, ясно.

У меня вмиг от лица вся кровь отливает. По лбу и щекам ползут противные мурашки.

Я не хотела, чтобы он знал. Но кто-то ему рассказал. Возможно, мама. Или Вика. Или кто-то из соседей или общих знакомых. Да кто угодно!

На меня же потом все смотрели, как на местную сумасшедшую. Но никто из них не знал причины моего поступка. А Саша, конечно, уже все понял. А если нет, то вот-вот поймет.

Я продолжаю смотреть на наши руки. Кожу жжет под слоем ниток и мужскими пальцами. Меня куда-то засасывает.

Я не хочу здесь находиться. Это не со мной. Это не я.

Но Мишкины шаги в коридоре возвращают меня к реальности. Хватаюсь за них, как за спасательный круг. Освобождаю кисть, подскакиваю со стула и сквозь мутную дымку вижу, как сын заворачивает на кухню.

– Миша, ты чего вскочил? Спать надо. Завтра в садик, – не чувствуя пола под собой, иду к сыну, а незваному гостю по пути намекаю: – Саша, мне тоже завтра рано вставать.

И каким-то чудом мой голос звучит ровно и достаточно требовательно.

Внутри же меня всю трясет.

Прижимаю Мишу к бедру и в теплое плечико его пальцами вцепляюсь. Удивительно, но сейчас мой маленький сын становится мне настоящей опорой.

На Сашу не смотрю демонстративно. Даю понять, что ему тут больше нечего делать. Только он не спешит проявлять свою воспитанность, которую раньше на контрасте с поведением его брата я считала чем-то невероятным.

– Я сейчас, разумеется, уйду, Жень, – напряженно проговаривает Саша. И я заставляю себя взглянуть на него. – Только на вопрос один ответь, ладно? Миша… он чей? – Саша на Мишку взгляд опускает и за секунду в лице меняется.

– Мой, – крепче сына к себе прижимаю. – Но… ты все правильно понял.

Не нахожу смысла дальше юлить.

Бледный Саша медленно кивает, не сводя с Мишки потрясенного взгляда. У него на горле прокатывается крупный кадык. Я вижу, как тяжело ему дается эта новость.

– Мама не знает? – едва слышно спрашивает.

– Чья?

– Наша… – громко сглотнув, исправляется: – Моя мама.

– Никто не знает. И никто не должен, – уже без всякого смятения смотрю на него. – Помнишь, ты мне обещал?

– Конечно я все помню, Женя.

– Ладно, – отрезаю сухо. – А теперь уходи.

– Жень… – с мученическим выражением, Саша головой качает.

– Давай не при ребенке?! – выпаливаю агрессивно.

Пусть кто-то и считает, что Мишка – не такой, как другие, но я то знаю, как остро он все чувствует. Он маленький, но не глупый. И мне обидно, что Саша этого не понимает.

– Извини… Жень. Я просто… – Саша поднимается с виноватым видом. – Мне надо было удостовериться.

– Зачем?! – стараюсь сдержаться, но все равно на крик срываюсь. – Тебя это не касается! Как есть, так есть! Я ничего ни от кого не прошу! Не надо лезь в нашу жизнь! – требую от него. Плечо сына ощутимо напрягается под моими пальцами, и он бросается вперед прямо на Сашу. – Миш… Миша! Ты что?!

Прежде чем я оттаскиваю его от Саши, сын успевает ударить взрослого мужчину кулаком чуть выше бедра.

Господи… Мне так стыдно!

А Саша чему-то улыбается.

– Правильно, Мишка. Маму всегда надо защищать, – он еще и одобряет его выходку, приближаясь и опускаясь на уровень Мишкиного роста. – Отличный удар. Хук называется. Ты – молоток. Мужик настоящий.

– Перестань, Саш! Чему ты его учишь?! – Химичева отчитываю и на сына переключаюсь: – Нельзя так делать, Миша! Бить – это плохо! Дядя Саша хороший! Он наш сосед. Он в гости пришел. А ты дерешься.

– Вообще-то, мама права. – Слава Богу, Саша меня поддерживает. – Просто так кого-то бить – это плохо. Но у меня вот тоже мама есть. И если бы кто-то ее обижал, я бы тоже ему надавал. Только я не обижу твою маму. Она у тебя очень хорошая и добрая. Самая лучшая, да?

Я отворачиваюсь и к окну отхожу. В горле дрожит комок.

Мне нелегко видеть Сашу и понимать, чего я лишаю Мишку – общения с его близкими. Нормальными близкими.

Саша продолжает говорить с ним – спокойно, взвешенно, доходчиво, по-мужски:

– Давай, я сейчас пойду, а ты ложись в кровать. И мама ляжет. Если ты не будешь спать, она – тоже. А ей завтра на работу. А еще, когда спишь, то растешь. Вот завтра встанешь и уже побольше будешь. Видишь, я какой высокий. Спал много. Ну давай, сосед… Ничего у тебя хватка. – Догадываюсь, что Мишка сподобился пожать Саше руку. – Жень, закройся, – долетает до меня вскоре.

Когда Саша тихонько хлопает защелкой, я запираюсь за ним и опадаю спиной на дверь.

Мишка сонно бредет в комнату и без лишних напоминаний забирается в свою кроватку, с которой я сняла переднюю стенку.

Я перевожу дыхание и плетусь в ванную, чтобы расчесаться перед сном.

В комнате ставлю будильник. Кроватку двигаю к своему дивану. Сын сразу засыпает, а я ворочаюсь и ворочаюсь.

Я не обижу твою маму. Она у тебя очень хорошая и добрая. Самая лучшая, да?

Время третий час ночи, а я лежу и прокручиваю в голове каждое Сашино слово, каждый взгляд, интонацию. Пытаюсь понять, что он ко мне почувствовал, когда узнал, чей Миша.

Только бы не жалость. Это так унизительно.

Я помню, как Саша жалел меня, как успокаивал, вытирал слезы, как обещал, что у меня все наладится. А ведь ему тогда самому было в разы хуже. Да и сейчас не легче.

Мои мечты пошли прахом, но у меня есть сын, которого я люблю больше жизни. А что осталось у Саши?

Я, конечно, думала о том, что, когда Химичев вернется, у него могут появиться вопросы. Я этого боялась. Миша, хоть и светленький, очень похож на меня, но порой как глянет его глазами, и сердце останавливается. Вот и Саша рассмотрел.

Что теперь будет?

13

Женька

После третьего урока мы с Викой идем в столовую. Ну как идем? Нас просто уносит туда лавиной голодающих.

В буфете километровая очередь. Самые умные, как обычно, толкаются и лезут без очереди, или передают монетки впереди стоящим, громко озвучивая заказы. Мне прилетает сбоку. Максим Шарафутдинов ударяет меня локтем, когда сует кому-то над нашими головами свои дурацкие копейки.

– Упс, я тебя не заметил! – не особо заморачиваясь с извинениями, горланит парень.

Он здоровый, как шкаф. Я по сравнению с ним – гном гномом. А еще Максим – не самый вежливый тип на планете. Грубоват. Простоват. Хорошими манерами не изуродован. Но есть и похуже. Гораздо хуже.

Я потираю пылающее ухо и проверяю золотую сережку в виде сердца. На левой у меня слабая застежка, и она то и дело расстегивается. А мне бы не хотелось лишиться украшения. Ведь это мои единственные серьги – дедушкин подарок на шестнадцатилетие.

Сережка на месте, но я ворчу:

– Чуть ухо не оторвал!

– Жень, я же нечаянно! – напирая на меня сбоку, грохочет увалень. Голос у него до того низкий, что ушам неприятно. – Давай, что тебе взять? – Максим таким образом предлагает загладить свою вину.

– Не надо, спасибо, – мотаю головой. – Я сама.

Отстояв очередь в буфете, мы с Викой берем чай в стаканах и по булке с посыпкой. Сесть негде. Прибиваемся к подоконнику, быстро жуем, запиваем и на выход. Мне нужно до звонка еще успеть в туалет зайти, а Вике – покурить. Она недавно начала. И теперь вместе с другими курящими одноклассниками бегает за школу на большой перемене.

Мы идем по коридору, собираясь разойтись по сторонам в самом конце, как Вика неожиданно хватает меня за локоть. Сжимает так, что больно становится.

– Смотри! Химик! – всполошенно шепчет мне в ушибленное ухо.

Я морщусь и нахожу взглядом Сашу. Он идет со стороны спортзала в компании нашего завуча и учителя физкультуры.

Вика к стене меня тащит. Мы становимся прямо под стендом с планом эвакуации, и она не сводит с Химичева фанатичного взгляда. В то время как я, наоборот, отворачиваюсь и стараюсь не попасться ему на глаза.

Опасаюсь, что Саша может подойти поздороваться, и я буду снова стоять и умирать от смущения, не в состоянии связать пары слов. А у меня уже и так сердце бьется чрезвычайно быстро. Дышать тяжело.

Я не хочу в этом даже себе признаваться, но это факт: Саша Химичев – хроническая причина моей тахикардии.

Вот не вижу его, и все нормально. А как увижу, в организме происходит катастрофа.

– Интересно, что он тут забыл? – взволнованно шепчет Вика.

– Саша сегодня проводил открытый урок в начальной школе, – нехотя ей сообщаю.

– И ты мне не сказала?! – она, ожидаемо, набрасывается на меня с претензиями. – Еще подруга называется!

– Я забыла, – бормочу виновато.

На самом деле, я бессовестно лгу.

Все я помнила, а Вике нарочно не сказала, потому что знала, что она обязательно воспользуется случаем и отправится искать Сашу.

– Ну капец! – недовольно бурчит она и следом восторженно выдыхает: – Бли-на, ну какой же он симпотный! Я бы ему на грязном асфальте дала!

У меня вспыхивают щеки от ее последнего заявления – грубого и неприятного.

Я не хочу смотреть на Сашу. И без Вики отлично помню, какой он – взрослый и красивый. Однако меня словно магнитом тянет, и я оглядываюсь.

Сашу обступили со всех сторон: Зоя Яковлевна – его первая учительница вместе с классом. Саша улыбается ей, кивает, что-то рассказывает. Его спортивная фигура возвышается над остальными, и я отворачиваюсь от греха подальше.

– Ну, Женька! Как ты могла забыть, а?! – цокает Вика, продолжая отчитывать меня.

– А ты бы что? В началку пошла на урок? – дразню ее.

– Надо было бы, пошла! – отбивает она горделиво. – А ты как узнала? – и внимательно прищуривается, глядя на меня. – Когда ты с ним общалась?

– Я с ним не общалась! – глаза к потолку возвожу. Добивают ее непонятные подозрения и обязаловка сообщать, когда я видела Сашу, что он мне сказал и все такое. – Я просто слышала на инглише, как Ерохин говорил Пфафенроту, что, типа, его брат настолько тупой качок и все мозги ему отбили, что его назад в первый класс посадили, – передаю почти дословно то, что ненароком подслушала на английском.

Мы с Викой в разных подгруппах, а со Стасом, к сожалению, в одной.

– Арррр! Какой же Ерохин гаденыш! – взрывается Вика. – Не понимаю, как у их матери могли родиться два таких разных сына?!

– Да… уж.

Мне тоже не раз приходил в голову этот вопрос.

Саша и Стас вообще не производят впечатление братьев.

У них разные фамилии. Саша – темноволосый, Стас – блондин. У них есть небольшое внешнее сходство – глубоко посаженные глаза и вытянутая форма носа, как у матери. Только у Саши он с горбинкой – последствия перелома, а у Стаса – просто длинный и противный.

Противный – это, в общем-то, можно сказать про всего Ерохина.

– А где их отцы? – любопытствует Вика.

– Я не знаю. Ни разу не видела, чтобы к ним приходил кто-то… Я имею в виду, кто-то… – я сбиваюсь с мысли.

В серо-голубых глазах подруги вспыхивает ярость.

– А эта сивая тварь что тут забыла?! – шипит она, меняясь в лице. Снова оглядываюсь. Вижу Марину рядом с Сашей. Все знают, что они в одном классе учились, правда встречаться начали только в одиннадцатом. Так что неудивительно, что Марина сопровождает сегодня своего парня на мероприятии. – Вцепилась, смотри! Как будто отнимут! – Вика, конечно, не в восторге от наблюдаемой картины.

И когда Саша с Мариной минуют нас, даже не обратив внимания, я наконец могу свободно вздохнуть.

– Она его стопудово приворожила! – психует Вика, глядя вслед известной на всю школу парочке.

– Вик, да что ты городишь?! – смеюсь.

Так глупо это все звучит.

– Да! Точно! – Вика убеждает меня. – Мне в деревне Настька-сестра рассказывала, что ее подруга приворожила парня на месячных.

– Как это? – я даже близко не могу представить, о чем речь.

– В вино добавила и дала ему выпить, – объясняет Вика.

И вот теперь я все в красках представляю. К горлу подступает тошнота.

– Фу! Бли-и-ин! Меня сейчас вырвет!

– Зато действенно.

– Что… прям влюбился в нее тот парень? – недоверчиво смотрю на Вику.

– Да. И женился. Дети у них.

– Бред. – Я снова представляю мерзость с вином. – Фу, Вика! Зачем ты мне это рассказала?!

– Женщины и не такое делают, чтобы удержать своё, – категорически отражает Новикова.

– Ничего не хочу знать! Молчи! – предупреждаю подругу, что подобные темы меня угнетают и плохо влияют на мою пищеварительную систему.

И, вообще, в бабушкины сказки я не верю.

Да и Марине не нужны никакие привороты. Она и Саша – оба красивые и популярные. Идеальная пара.

После уроков Вика снова в гости зовет.

Мы, как обычно, забегаем ко мне. Я переодеваюсь, беру пару тетрадей, а также пихаю в сумку книгу вне школьной программы, чтобы вернуть Викиной маме. Дедушки дома нет, и я оставлю ему записку.

– Слушай, Жень, а у нас тут мышь повесилась, – оповещает Вика, когда уже дома в свой холодильник заглядывает. – Предки вчера ходили в гости, и маман моя не приготовила ничего. Есть бомж-пакеты. Будешь? – она открывает шкаф, где стопкой лежат несколько упаковок с лапшой быстрого приготовления.

Мой дед называет ее “китайской” и считает чуть ли не самой токсичной отравой в мире, поэтому никогда не покупает.

– Да не надо ничего, Вик. Давай чай просто. Я взяла шоколадку, – достаю из сумки плитку “Сударушки”.

– Нет! Как это не надо?! Хочешь опять в обморок упасть от голода?! – заботливо протестует Вика.

Да, был случай. В феврале я рухнула прямо в коридоре во время перемены.

В тот день шли какие-то особо болючие месячные, и я сама не поняла, как потеряла сознание.

Меня потом медичка школьная к врачу участковому отправила. Я сдала анализы, и выяснилось, что у меня низкий гемоглобин. Дед меня теперь откармливает: печенку каждую неделю сам лично готовит.

– Я же не от голода упала, – запоздало реагирую на Викин импульсивный выпад.

Я не нищенка. Не голодаю. У меня просто анемия. От нее я пью препарат железа.

– А я есть хочу! – Вика подхватывает с полки пару пакетов с лапшой.

– Если хочешь, давай я что-нибудь приготовлю?

– Совсем, что ли? – Вика смотрит так, словно у меня не все дома.

– А что такого? Я могу.

– Делать больше нечего! – фыркает она.

Я не настаиваю, но предлагаю вымыть посуду. В раковине стоит сковорода и утренние чашки с недопитым чаем. Вика не возражает. Она не любительница что-то делать по дому.

Но я ее не осуждаю.

«Не ищи недостатков в доме, где тебе открыли дверь».

И в каждой семье свои устои.

В нашей с дедом – уборка на мне. И, как правило, готовлю тоже я, с тех пор, как в школе домоводство началось. Дедушка, конечно, сам все умеет, но я же уже взрослая. И готовка мне нравится. Еще бы шить научиться, как Викина мама.

После перекуса остается еще немного времени до начала “Дикого ангела”. Я сажусь за химию, планируя быстро с ней разобраться, а Вика идет в коридор и болтает по телефону со своей двоюродной сестрой, пересказывая ей сегодняшний визит Саши в школу.

Мне кажется, она уже всем, кому можно, поведала о своей неразделенной любви.

– Вик, а где моя тетрадь по истории? – закончив с химией, ненадолго отвлекаю ее от столь важного разговора.

– В столе посмотри.

Я не люблю рыться по чужим шкафам, но выбора нет. Открываю верхний ящик, а за ним и другие. Нет нигде моей тетради.

– Вика, тут нет! – кричу ей из спальни.

– Значит на полке!

Проверяю полку над письменным столом и замечаю знакомый корешок тетради. Тяну ее, плотно сдавленную учебниками, и вместе с моей выскальзывает другая – общая, в красной обложке, на кольцах. Шмякнувшись на стол, она распахивается где-то на середине.

Я уже тянусь, чтобы закрыть ее, но взгляд упирается в подчеркнутую волнистой линией строку.

«Вызов возлюбленного».

У Вики очень красивый почерк – буковка к буковке. Она у нас стенгазеты классные оформляет. И все тетради ведет безукоризненно. Но эту я вижу впервые.