Текст книги "Шесть мессий"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shest-messiy-21345.jpg)
Автор книги: Марк Фрост
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
«Используй интуицию, – посоветовал он себе. – Старания тут не помогут; возможно, ответ всплывет на поверхность, когда я буду меньше всего его ожидать».
Корабль то подбрасывало вверх, то кидало вниз. Дойл стоял у двери своей каюты, пытаясь отпереть дверь. Наконец это у него получилось. Внутри было темно, и чувствовалось чье-то присутствие.
Дойл медленно вытащил пистолет.
Свет от фонаря проник в каюту: нож пронзил пол рядом с постелью, пригвоздив записку, написанную красными печатными буквами: «В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ МЫ УБЬЕМ ТЕБЯ».
– Закройте дверь, – произнес чей-то голос.
В углу каюты неподвижно стоял отец Девин. Корабль накренился на правый борт, и переборки застонали от напряжения. Дойл закрыл дверь, взвел курок пистолета и поднял фонарь выше.
У подножия койки лежало гротескно изогнутое тело, фигура в черном, все еще в маске. Один из убийц. Задушенный собственной гарротой. Убиты три человека; в живых остался только один из них.
– Что вам нужно? – спросил Дойл.
Отец Девин сделал шаг вперед, не закрываясь от света, и Дойл впервые, с тех пор как они поднялись на борт, отчетливо рассмотрел священниково лицо; увидел зазубренный, цвета слоновой кости шрам вдоль линии челюсти, а еще разглядел в его глазах свет, подобного которому не видел ни у кого другого. У Дойла перехватило дыхание.
Священник слегка улыбнулся, глядя на тело на полу.
– Этот тип дожидался тебя, – сказал он уже без намека на ирландский акцент. – Он умер раньше, чем я успел узнать что-нибудь полезное.
Невозможно.
Господи… Боже мой, невозможно, но… Это он! Джек Спаркс.
КНИГА ВТОРАЯ
НЬЮ-ЙОРК
ГЛАВА 5
23 сентября 1804 года
Описывая события последних часов, следует соблюдать последовательность. Итак, ко мне обратились с просьбой о помощи. Я неоднократно служил интересам британской короны и всегда готов оказать необходимую помощь тем способом, какого потребуют обстоятельства. Но в данном случае я готов признать, что если бы сама королева появилась в моей каюте, чтобы обратиться с подобной просьбой, я и то не проявил бы большей готовности.
Факты таковы: похищена книга. Книга огромной значимости для церкви Англии и, следовательно, для трона. Вульгата[9]9
Вульгата – латинский перевод Священного Писания, сделанный блаженным Иеронимом (ок. 345–420), в разное время дополненный и исправленный. В течение веков Вульгата служила источником всех переводов Библии на западноевропейские языки.
[Закрыть] – старинный манускрипт, принадлежавший англиканской церкви. Исчезла из библиотеки Бодлея в Оксфорде шесть недель тому назад. От публичного заявления воздержались; Вульгата хранилась в фондах, а не в экспозиции, и обнаружить ее пропажу могут только ученые-исследователи. Остается надеяться, что рукопись можно вернуть до того, как подобное заявление станет необходимым; однако с требованием выкупа пока никто не обращался.
Чем больше проходит времени, тем менее вероятным кажется, что похищение было затеяно ради выкупа. Тайное расследование, порученное моему другу, началось сразу после совершения преступления, и оно привело его на тот же самый корабль, направляющийся в Америку.
То, что трудности, которые мы испытываем чуть ли не с того момента, как взошли на борт «Эльбы», напрямую связаны с данным инцидентом, не вызывает сомнений, хотя внимания заслуживают и события последних нескольких дней: попытка похищения книги Зогар и убийство мистера Руперта Зейлига. Три человека, ответственные за эти преступления, мертвы, четвертый либо бросился за борт, как поступил один из его сообщников, или все еще прячется где-то на судне; сейчас проводится тщательный обыск. Диверсия, которую осуществили эти люди в отношении двигателей корабля, раскрыта: они подложили взрывчатку в главный генератор, но благодаря стараниям механика с его командой последствия этой аварии уже устранены. Мы прибудем в Нью-Йорк завтра, с задержкой по отношению к расписанию всего на несколько часов, причем она связана не только с усилиями злодеев, но и со штормовой погодой.
Человек, которого я ошибочно принял за их предводителя и который выдавал себя за католического священника (его разоблачили мелкие несоответствия: сапоги, бусинки четок, свисающие не из того кармана, кольцо с масонским символом), действительно не клирик, но и не преступник. На самом деле это человек, которого я хорошо знал прежде и который является или, по крайней мере, являлся безупречным агентом британской короны.
Мы переговорили лишь кратко, и это было связано с напряженностью сложившейся ситуации. Его неожиданное появление сорвало попытку убить меня, обратив против убийцы его собственное оружие. У нас не было возможности обсудить события десяти лет, прошедших с нашей последней встречи, и он явно не хотел рассказывать обо всем второпях, но мы договорились, что на берегу по прибытии обязательно найдем время для долгой беседы. До того времени я не рассказывал о нем никому, даже Иннесу.
Остальные наши пассажиры остались относительно возникших на «Эльбе» трудностей в полном неведении. Отчасти это произошло благодаря шторму, который в самое напряженное время загнал их в каюты, но во многом и благодаря тому, что нам удалось-таки обезопасить себя от болтовни американского охотника за новостями. Правда, для этого пришлось посадить его до конца рейса под домашний арест, да и в настоящее время мой друг находится у него в каюте. Убеждает журналиста хранить молчание и после нашего прибытия в Нью-Йорк. Задача, учитывая склонность Пинкуса трепать языком, непростая.
Печально об этом говорить, но мой друг заметно изменился с тех пор, как я видел его в последний раз. По правде говоря, его было бы трудно узнать, даже не прибегни он к эффективной маскировке. Не знаю, с чем это связано и какие мрачные бездны человеческого духа ему открылись, боюсь, что это воздействие было отнюдь не благотворным. Хотелось бы, однако, надеяться, что точность моих наблюдений, та умственная привычка, формированию которой он весьма способствовал, на сей раз меня подводит.
Плотные, неровные очертания проступили сквозь утреннюю дымку на горизонте, и братья Дойл получили возможность бросить первый беглый взгляд на Нью-Йорк. Казалось, что остров, на котором расположен город, слишком мал для него и вот-вот расползется под тяжестью строений.
«Какая невероятная энергия! – подумал Дойл. – Какая огромная концентрация амбиций. И какое гордое свидетельство могучего творческого потенциала и жизненной силы человека».
Он даже смахнул с глаза непрошеную слезу, явившуюся при мысли о том, какой силы воля и воображение могли породить такой город.
А вот Иннес, понятия не имевший о глубине чувств, одолевавших брата, и боявшийся показаться восторженным юнцом, старательно делал вид, будто безразличен к эпическим размерам статуи Свободы, хотя втайне его сердце забилось быстрее. Образ ее рождал иррациональное представление о нации величественных, чувственных женщин, облаченных в свободные, полупрозрачные одеяния.
Когда Пинкус наконец появился на палубе в компании отца Девина, Иннесу показалось, что у него подавленный вид: щенячья бодрость журналиста сменилась вялым унынием.
– Что за проблема со стариной Пинкусом? – поинтересовался Иннес.
– Я не знаю, – сказал Дойл. – Может быть, он обнаружил, что исповедь не всегда облегчает душу.
Величавый разворот к Гудзону привел «Эльбу» в компанию буксиров, аккуратно сопроводивших ее на стоянку у причалов Уэст-Сайда. Капитан Хоффнер пригласил Дойла на мостик и, отведя в сторону, выразил ему официальную благодарность, с сожалением сообщив, что поиски четвертого преступника успехом не увенчались. Пять гробов конфисковали, у таможни выставили дополнительную охрану, чтобы помешать этому человеку, если он все еще находился на борту, сойти на берег под видом пассажира или члена команды. Дойл снова вежливо отклонил расспросы капитана об отце Девине, сказав только, что нечаянно допустил ошибку и его подозрения в отношении этого человека оказались совершенно необоснованными.
На этом они обменялись уважительными рукопожатиями и расстались.
Когда Дойл с Иннесом прошли таможню и ступили на территорию Америки, находившийся в фойе духовой оркестр грянул «Он чертовски славный парень». Зал прибытия был празднично разукрашен красными, белыми и голубыми флагами, а многочисленные встречающие держали в руках плакаты и транспаранты с приветствиями знаменитому писателю. У некоторых имелись портреты. Судя по всему, большая часть читателей не различала автора и его героя: многие, похоже, полагали, что встречают самого Шерлока Холмса.
«Господи, да они чествуют мое имя, как будто я футбольная команда!»
То, что некоторые американцы отличаются непомерной фамильярностью, Дойла особо не волновало, но столкновение с толпой таких фамильярных личностей было сродни человеческому жертвоприношению.
Перед ограждением, выставленным полицией, чтобы ограничивать натиск толпы, выстроилось созвездие разнокалиберных знаменитостей Манхэттена. Присутствовали светила газетного и издательского дела, театральные кумиры, преуспевающие галантерейщики, лысеющие рестораторы и эскадрон городских чиновников вперемешку с выводком приятных лицом певичек. Иннес с удовольствием отметил, что в этой части своих рассказов Пинкус, похоже, не погрешил против истины.
Гигантский мужчина в сапогах для верховой езды, ковбойских штанах, канареечно-желтой визитке и бобровой шапке на косматой голове выскочил из толпы и заключил Дойла в удушающую медвежью хватку, прежде чем тот успел защититься.
– Благослови, Господь! Благослови, Господь! – ревел великан зычным голосом с виргинским акцентом.
«Должно быть, я знаю этого человека, – запаниковал Дойл. – Судя по тому, как он на меня набросился, мы должны быть как минимум кузенами».
Незнакомец отступил на шаг и заорал:
– Я счастлив, сэр! Возможность видеть вас здесь наполняет мое сердце гордостью.
Артур отчаянно рылся в памяти, пытаясь вспомнить, кто бы это мог быть, хотя трудно предположить, чтобы знакомство с таким гигантом могло забыться. За плечом великана мелькнул Иннес, решивший, что самым подходящим одеянием для столь торжественного случая будет голубой мундир королевских фузилеров, и уже окруженный благоухающим облаком духов, кружев и цветов, которые украшали невероятных размеров дамские шляпы.
– Я же обещал, что устрою вам в Нью-Йорке грандиозную встречу. Видите, разве мы не сделали для вас все возможное? – воскликнул великан, обнажив в улыбке неестественно блестящие и здоровенные, как клавиши фортепиано, зубы.
– Прошу прощения, сэр, но боюсь, я никак не вспомню… – пробормотал Дойл, беспокойно оглядывая резко напиравший на ограждение батальон знаменитостей.
– О, я Пепперман, мистер Конан Дойл, – прогудел гигант, галантно снимая шапку. – Майор Роландо Пепперман, импресарио вашего литературного турне, к вашим услугам.
– Майор Пепперман, конечно, пожалуйста, простите меня…
– Нет, не стоит извинений, я не послал телеграфом более подробное описание моей скромной персоны.
Его голубые глаза сверкали, могучие мускулы распирали готовую треснуть визитку: этот полный неуемной, избыточной энергии человек служил живым воплощением самой сущности Америки, ее буйного оптимизма.
Пепперман молниеносно обнял рукой плечо Дойла и повернул его лицом к толпе:
– Дамы и господа, представляю вам мистера Артура Конан Дойла, творца великого Шерлока Холмса! Добро пожаловать в Нью-Йорк!
Пепперман подбросил свою шапку в воздух, отчего толпа пришла в еще большее возбуждение, соперничая по части громкости издаваемых звуков с медными инструментами оркестра. Широко раскрытые глаза Дойла ослепили вспышки фотографов, и вместо лиц представителей элиты Нью-Йорка перед его глазами заплясали черные точки.
Дойл пожал тридцать рук и получил столько же визиток; какофония поглотила выкрикиваемые их носителями пожелания, но осталось впечатление, что каждый из них хотел, чтобы он поел в его ресторане, появился в его журнале, посетил его новейший театральный триумф или остановился в его роскошнейшем отеле. Правда, за всеми этими лестными предложениями зачастую следовала тревожащая фраза «В обмен на коммерческую поддержку».
Зачем явились на пристань расфуфыренные актрисы, Дойл так и не понял. Зато Иннес, тут же оказавшийся посреди их веселой стайки, был от них в восторге.
Представители политических кругов вручили Дойлу свиток, знаменующий официальное приглашение, и некий тяжеленный латунный предмет, который, как он догадался, являлся символическим ключом от города, но гораздо лучше мог бы послужить в качестве холодного оружия. Особенно если бы Дойлу пришлось отбиваться им от толпы почитателей. Правда, от этого его избавил Пепперман, под охраной которого писатель проследовал за заграждение на запруженную народом улицу к поджидавшей флотилии экипажей.
На тот случай, если его попросят об импровизированном выступлении (Дойла предупредили, что американцы больше всего любят произносить и слушать спичи), он попытался собраться с мыслями, чтобы в доступной форме донести их до слушателей, но они с Пепперманом уже подошли к экипажу, а собравшаяся толпа, похоже, с радостью предавалась возможности кричать во всю глотку и ничем другим не интересовалась.
Дойл помахал почитателям рукой, потом еще и наконец последовал примеру Пеппермана и подбросил в воздух шляпу: похоже, согласно американским обычаям, то был сигнал к массовому сумасшествию.
Когда истерия чуть унялась, Дойл, глядя поверх голов, приметил позади толпы выходившего с мрачным видом из дверей таможенного сектора Лайонела Штерна. Простой гроб с телом Руперта Зейлига загружали в катафалк под присмотром так и не снявшего сутаны католического священника Джека Спаркса.
«Что ж, о безопасности Штерна беспокоиться нечего. Напротив, если вся американская публика окажется столь же пылкой в выражении чувств, как жители Нью-Йорка, мне стоит подумать о целости собственной шкуры».
В тот же день, но позже, когда после изнурительного обыска корабля в поисках последнего беглеца две дюжины копов из полицейского департамента Нью-Йорка покинули борт «Эльбы» с пустыми руками, никто не обратил внимания на рослого светловолосого офицера среди них, с номером 473 на значке. Правда, когда по возвращении в участок выяснилось, что жетон 473 отсутствует, оказалось, что никто не помнит, когда в последний раз общался с его владельцем.
Прошло еще три дня, прежде чем нашлось обнаженное тело владельца этого значка, патрульного по имени О'Кифи. Его обнаружили завернутым в джутовый мешок и засунутым в морозильный шкаф для мяса на камбузе «Эльбы».
Денвер, Колорадо
«Кто этот странный старик? Вот так вид: забавная круглая шляпа, отороченный мехом черный плащ длиной до пола, лента вокруг пояса, необычный, но смахивающий на официальный покрой воротника и галстука. Тонкий как спичка, едва ли у него хватит силы, чтобы поднять свой чемодан. Но надо же, какая у него приятная улыбка и как любезно он поднял шляпу, поблагодарив за что-то негров-носильщиков. Похоже, он спрашивал у них дорогу. И как бедняга только решился отправиться в путь, тяжело, наверное, в его-то возрасте… Прямо сердце кровью обливается: он кажется таким уязвимым и при этом так бросается в глаза. Все на него таращатся, но, кажется, это старика совсем не волнует.
Кого-то он напоминает… кого же? Кого-то хорошо знакомого… Господи, вот же кого: Авраама Линкольна! Хотя бородка гораздо длиннее и волосы седые. Но у него те же глаза: грустные, щенячьи».
– Неужели есть еще место чудесам? – сказал Бендиго Ример, слегка подтолкнув ее локтем и кивнув в сторону приближавшегося мужчины. – Еврей на железнодорожном вокзале Денвера.
– Славный какой… – отозвалась Эйлин, закончив сворачивать сигарету и чиркнув спичкой о твердую деревянную скамью. – Похож на Авраама Линкольна.
– Ну надо же, а ведь точно! – воскликнул Ример. – Один к одному. Представь: Линкольн в роли Шейлока. Что за нелепая ирония!
Старик дошел до секции, наполовину заваленной багажом «Антрепризы», со вздохом поставил чемодан и, достав длинный белый носовой платок, утер со лба пот. Остальные члены труппы, те немногие, кто не страдал от излишеств, допущенных в предыдущий вечер, лежали на скамейках, вылупившись на это экзотическое существо с ленивым любопытством искушенных знатоков жизни. Старик огляделся по сторонам, заметил их равнодушное внимание и приятно улыбнулся.
«Устал, да, но в хорошем настроении», – подумала Эйлин, улыбнувшись в ответ.
– Говорят, – начал, отдышавшись, старик, – что это вроде бы то место, где можно сесть на поезд до Феникса?
– Да, сэр, у вас достоверная информация, – сказал Ример. – Мы и сами держим туда путь; бедная, но лучшая на всем Западе труппа «для представлений трагических, комических, исторических, пасторальных, пасторально-комических, историко-пасторальных, трагико-исторических, трагико-комико-историко-пасторальных, для неопределенных сцен и неограниченных поэм».[10]10
У. Шекспир. Гамлет. Акт II, сцена 2. (Перевод М. Лозинского.)
[Закрыть]
– Такое уж у нас широкое амплуа, – с улыбкой добавила Эйлин, полуобернувшись в его сторону.
– Слова великого Шекспира, произнесенные в таком неожиданном месте и с таким очевидным мастерством, не только ласкают слух, но и умиротворяют душу, – произнес старик.
Ример глупо ухмыльнулся и покраснел как свекла: он буквально таял от любой похвалы. Впору было ожидать, что сейчас он перекатится на спину и задерет лапки, чтобы незнакомец мог почесать ему брюшко.
– Почему бы вам не присесть? – предложила Эйлин.
– Весьма любезно с вашей стороны, спасибо, – наклонил голову пожилой мужчина и уселся на скамейку прямо напротив нее.
– Меня зовут Бендиго Ример, сэр, и мы с удовольствием примем вас в нашу компанию. Мы «Странствующая антреприза», труппа, пользующаяся более чем скромным успехом в этой бурно развивающейся метрополии, и вы встретили нас как раз на пути в город Феникс. Мы несем культуру в пустыню, как воду в сады Вавилона.
– Это славно, – кивнул старик.
Он улыбнулся Эйлин, и в глазах его промелькнула лукавая искорка – только что не подмигнул. Признаться, такого честного, доброго и открытого лица она не видела с тех пор, как покинула Нью-Йорк.
– И зов какого рога манит вас, сэр, в землю полыни и краснокожих?
– Боюсь, мои причины не столь высоки, как ваши. Всего лишь небольшое дело.
– Ах, дело. – В устах Римера это слово прозвучало как тайный пароль. – Колеса коммерции вращаются без остановки.
– Меня зовут Эйлин, а вас?
– Иаков. Иаков Штерн.
– Вы торговец бриллиантами, мистер Штерн, или, может быть, специализируетесь по мехам, а то и драгоценным металлам? – спросил Ример, снова обратившись к утомительному перечню культурных стереотипов.
– Я раввин.
– Как же я не догадался, а ведь вы в облачении духовного пастыря, да и сам ваш облик свидетельствует о самоотверженной жизни духа. Великолепно! Я не знал, что в Фениксе есть еврейский храм.
– Я тоже, – сказал Штерн.
– Представь себе, Эйлин, одно из двенадцати колен Израилевых возвращается в пустыню, – возгласил Ример. – Вокруг нас творится история, но очи наши слишком слабы, чтобы разглядеть ее знаки.
Эйлин поежилась; она уже придумывала отговорку, чтобы не ехать с Римером, а занять в поезде место рядом со Штерном.
Иаков же подумал, что если его сны и вправду откровение, то мистер Бендиго Ример может оказаться куда ближе к истине, чем мог бы себе представить. Впрочем, сейчас он больше заботился о том, как поудобнее пристроить свой костлявый зад на жесткой деревянной скамье вагона. Его спина пульсировала от боли, колени ныли, как будто кузнец бил по ним молотком, в легких жгло, в ушах звенело, он был голоден, умирал от жажды, и ему нужно было облегчить мочевой пузырь.
«Я развалина. Слава богу – какое бесценное напоминание о том, что мы духовные существа и, если мы обитаем в физическом мире, нашей единственной наградой будет боль. С другой стороны, если бы у меня перед носом материализовались горячая ванна и миска супа, я бы только порадовался».
Чем дальше он продвигался на юг, тем сильнее и ярче становился тот сон: теперь каждая ночь приносила с собой новые образы и подробности. На протяжении всего пути из Чикаго Иаков буквально заставлял себя спать, и не столько для отдыха, хотя отдых в его состоянии никак не мог быть лишним, но прежде всего для того, чтобы увидеть больше. Во сне его не покидало тревожное ощущение бодрствующего сознания, отчетливое понимание того, что он движется сквозь сновидение. Не имея возможности управлять потоком событий, он, однако, научился смещать фокус своего внимания и охватывать более широкую панораму происходящего. Конкретное содержание самого сна не было на первый взгляд таким пугающим, но вокруг его границ угадывалась столь грозная и могущественная световая, звуковая и цветовая аура, что каждую ночь он пробуждался в холодном поту, с глухо бьющимся сердцем, и глаза его щипали непрошеные слезы. Пропавшее колено Израилево.
Во сне он видел людей в белом, собравшихся на площади, поклонявшихся чему-то на помосте, от которого исходил немыслимый свет… но всякий раз сам предмет их почитания, как ни досадно, оставался вне поля его зрения.
Остальные повторяющиеся образы запомнились хорошо. Огромная черная башня, отбрасывавшая тени на волны белого песка. Подземная палата, крипта или храм, вырубленный в скале. Еще пять человек, фигуры и лица которых всегда затенены. Древняя, переплетенная в кожу книга, лежащая в серебряном ларце. Книга, написанная на иврите. Тянущаяся к ее старинным страницам когтистая, чешуйчатая рука.
И фраза, звучащая в его голове: «Нас шестеро».
На данный момент это было все, чем он располагал. Никакого плана у Иакова не было. Телесно он чувствовал себя слабым, казалось, что конечности держатся только на тонкой коже, но его сознание оставалось ясным, а решимости и целеустремленности с каждой милей только добавлялось. Почему Феникс? Что двигало его в том направлении? Только инстинкт. Сон происходил в пустыне, поэтому он и направлялся в самую большую известную пустыню – в Западной Аризоне и будет продолжать путь, пока не наткнется на то, что согласуется с его видением. Тогда… кто знает? Несомненно, произойдет что-то еще. А может быть, и нет. Может быть, воздух пустыни сотворит чудо с его легкими.
– …Целую неделю мы играли в Миннеаполисе, перед забитыми до отказа залами, каждый вечер, в этом городе ценят хороший театр, сердечные, доброжелательные северяне, вы понимаете, они привыкли к долгим зимам, это полезный опыт – очень терпеливая и восприимчивая публика…
Пока Ример был поглощен своим монологом, Иаков отдыхал, ощущая, как восстанавливается сердечный ритм. Что ж, для человека, пребывающего в столь незавидном состоянии, он чувствовал себя на удивление хорошо. После пятидесяти лет, проведенных над книгами, неожиданное дальнее путешествие ощущалось как откровение. Есть сэндвичи, наблюдать за впечатляющими американскими пейзажами, проплывавшими за окном поезда, – это воистину воодушевляет. Поля и реки, вечнозеленые леса, горы, вершины которых окрашены пунцовым закатом, – никогда прежде ему не доводилось бывать вблизи столь изысканной природной красоты. Мир казался таким огромным, необъятным, и все попытки его философского осмысления на этом фоне виделись смехотворными. Правда, порой это делало путешествие в собственных же глазах какой-то унизительной глупостью, однако ребе регулярно испытывал подобное чувство, стоя на углу улицы или направляясь к мяснику. Обобщенный стыд есть неизбежная часть человеческого состояния, напомнил он себе. Почему бы не продолжать двигаться вперед? И если окажется, что это всего лишь результат какого-то повреждения его старческого сознания и в конце пути он не столкнется ни с каким ужасным бедствием, так ведь это только к лучшему. Ну а это неожиданное и необъяснимое путешествие по Дикому Западу запомнится его друзьям и знакомым как еще один, может быть, самый яркий пример уже хорошо известной эксцентричности Иакова Штерна.
Он был уверен только в одном: не пройдет и часа, как кондуктор свистком возвестит об отбытии их поезда. Актер всю дорогу будет с упоением разглагольствовать о себе и прервет это занятие лишь с прибытием поезда на место или с наступлением конца света, в зависимости от того, какое событие произойдет раньше. Ну а провести до той поры время в обществе красивой женщины не столь уж страшная участь.
«Может быть, она будет сидеть рядом со мной. Бывает и хуже».
– Шляпа охотника на оленей[11]11
Шляпа с двумя козырьками, спереди и сзади, и двумя боковыми отложными «ушами», которую традиционно связывают с образом Шерлока Холмса.
[Закрыть] теперь нарасхват.
– Не может быть!
– Мне говорили, что резко возрос спрос на лупы и трубки.
– Неужели? Никогда бы не подумал.
– Несколько недель тому назад я побывал на костюмированном балу в особняке Вандербильта и могу смело сказать, что каждый третий из гостей оделся мистером Шерлоком Холмсом, – заявил Пепперман, попивая маленькими глотками шампанское из погреба отеля и небрежно поигрывая на рояле, стоявшем перед панорамным окном, выходившим на Пятую авеню. Внизу, по мере того как на город опускалась ночь, все ярче разгорались огни.
– Как все это удивительно, – произнес Дойл вслух и подумал: «Как все это ужасно».
Уютно устроившись в гостиной своих апартаментов в отеле «Уолдорф», куда более просторных, чем любая из квартир, где ему доводилось жить в последнее время, Дойл отщипывал виноград с куртуазной фруктовой композиции величиной с роденовского «Бальзака», пролистывая стопку ежедневных таблоидов. Во всех, кроме одного, самого никудышного, первые страницы были посвящены его приезду, но ни «Геральд», ни какое-либо другое издание не опубликовали ничего, подписанного Айрой Пинкусом или одним из его многочисленных псевдонимов. Все темные секреты, относящиеся к плаванию «Эльбы», так и остались неразглашенными, и, какие бы способы убеждения ни применил к Пинкусу Джек, оставалось лишь облегченно вздохнуть.
– Может быть, тот странный малый, которого мы встретили в вестибюле, тоже был на костюмированном приеме, предположил Дойл.
Старомодно одетый, смахивавший на грушу господин в холмсовских регалиях и двое равным образом подозрительных соучастников, подкараулив писателя при входе в гостиницу, выросли у него на пути.
– Мистер Конан Дойл, мы полагаем? – прозвучал вопрос, а по получении утвердительного ответа они с каменными лицами церемонно вручили ему табличку с гравированной надписью: «В ПАМЯТЬ О ПЕРВОМ ВИЗИТЕ МИСТЕРА АРТУРА КОНАН ДОЙЛА В АМЕРИКУ И В ЗНАК ПОЧТЕНИЯ ОТ ОФИЦИАЛЬНОГО НЬЮ-ЙОРКСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ АССОЦИАЦИИ ЛЮБИТЕЛЕЙ БЕЙКЕР-СТРИТ».
Эта организация, о которой Дойл никогда не слышал, по словам Пеппермана, спонтанно зародилась из шерлокомании, как поганка после дождя.
Потом ряженый в Холмса тип вынудил выслушать его бессвязный монолог, прозвучавший на таком жутком английском, какого Дойл, наверное, отродясь не слыхивал. Эта атака продолжалась почти пять минут, к концу которых приклеенная к губам Дойла вымученная улыбка постепенно превратилась в болезненную гримасу. Наконец, вклинившись в неловкую паузу, Дойлу и Пепперману ценой немалых усилий удалось уговорить троицу прервать славословие в фойе и проследовать с ними в лифт.
– Итак… скажите, он правда умер?
– Кто?
– Как кто – мистер Шерлок Холмс!
– О господи, сударь, он свалился в водопад с высоты тысячи футов.
– Существует мнение, что ему, возможно, удалось спастись.
– Не могу поверить, чтобы люди размышляли о подобных вещах.
– Как я пытался довести до вашего сведения в моих телеграммах, мистер Дойл, вы не представляете себе, насколько сильное впечатление произвели ваши рассказы на здешних читателей, – сказал Пепперман. – Захватывающие тайны, которые, одну за другой, разгадывают те же самые персонажи… потрясающе сильный ход. Можно лишь удивляться, как никто не додумался до этого раньше, но факт остается фактом. Откровенно говоря, сэр, я никогда не сталкивался ни с чем подобным, а ведь мне доводилось быть импресарио бродячего цирка, и я, смею заверить, имею представление о том, какие усилия нужно предпринять, чтобы убедить публику тратить свои заработанные доллары. Мне кажется, вы не можете в полной мере оценить, что значит для этих людей Шерлок Холмс.
Дойл рассеянно улыбнулся, чувствуя, что просить об этом было бы верхом неучтивости, но надеясь, что Пепперман скоро уйдет и он сможет распаковать вещи. Потянувшись, он вытащил из кипы искусно завернутых подарков, поджидавших его в гостиничном номере, ярко-красную атласную подушку с вышитой надписью: «ХОТЯ ОН МОГ БЫ БЫТЬ ПОСКРОМНЕЕ, НИКАКАЯ ПОЛИЦИЯ НЕ СРАВНИТСЯ С ХОЛМСОМ».
– Я начинаю понимать это, – пробормотал Дойл, сердце которого упало при мысли о том, что, согласно этикету, ему придется отвечать каждому дарителю.
С присущей ему маниакальной преданностью порядку он уже мог зримо представить себе сбор визиток и адресов, бесконечную скуку придумывания персональных благодарностей – о-о-о, на это могут уйти недели! А ведь его путешествие было задумано с целью оторваться от всего этого и по-настоящему отвлечься. Будь рядом Ларри, они бы, возможно, справились с этой напастью, но Иннес был способен лишь испортить требующее скрупулезности и терпения дело, не говоря уж о том, что стайки порхающих девиц сделали мальчишку вовсе не пригодным для исполнения серьезных обязанностей. Куда, к примеру, он подевался сейчас, где его черти носят? Дойл не видел его с тех пор, как они…
– Я не помню, говорил ли я вам, но Гровер Кливленд не раз останавливался в этом самом номере, – сказал Пепперман.
– Какой Гровер?
– Гровер Кливленд.[12]12
Г. Кливленд (1837–1908) – 22-й и затем 24-й президент США.
[Закрыть] Президент.
– Президент чего?.. А, президент вашей страны.
– Да, сэр. Именно здесь, в президентских апартаментах. И не раз.
«Может быть, его тут и спать уложить: подумаешь, в нем всего-то жалких триста фунтов. – Потом, мельком заметив выражение лица Пеппермана, он укорил себя: – Я здесь разглагольствую о своих мелких неприятностях, недоумевая, почему не уходит этот человек, в то время как бедняга всего лишь хочет услышать, как я страшно доволен тем, какую шумиху поднял».
– Знаете, у меня нет слов выразить мою благодарность за все предпринятые вами ради меня усилия.
– Правда? – Лицо Пеппермана осветилось, как полная луна.
– Я не могу сказать вам, насколько я ценю все, что вы сделали. Ничуть не сомневаюсь в том, что наше турне будет величайшим успехом для нас обоих и в финансовом отношении, и в художественном, и во всех прочих вообразимых аспектах.
– О сэр, вы не представляете, как приятно услышать столь лестную оценку из ваших уст! – воскликнул Пепперман, снова пожимая руку Артуру и ослепляя улыбкой. – Очень, очень рад. Ну что ж, мне пора идти. А вы располагайтесь, устраивайтесь, отдыхайте…
– О, весьма признателен…
– Так что, если удобно, сэр, я зайду к вам в восемь, и мы отправимся прямиком на прием к вашему издателю.
С этими словами добродушный гигант откланялся, и Дойл приступил к ознакомительному турне по президентским апартаментам с тремя спальнями, прикидывая головокружительную стоимость этого номера: полы и камины в облицовке из итальянского мрамора, персидские ковры размером с площадку для игры в крикет, огромные египетские вазы и полотна с голландскими пейзажами с таким размахом холста, которого хватило бы на то, чтобы, натянув их в качестве парусов, ловить восточный ветер половину пути до Британии. Силу напора воды под душем он нашел поразительной, если не физически опасной.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?