Читать книгу "Серебряный век. Афоризмы"

Серебряный век. Афоризмы

Предисловие

Поэзия Серебряного века – это музыка слов, бурлящая мелодия звуков и ритмов, которые то звенят, как маленькие колокольчики на ветру, то длятся и растворяются, как переливы флейты в свистящем ветре. Каждое стихотворение из этого сборника звучит, как мелодия, которая то замирает в тишине, то вспыхивает мощным аккордом, и именно звучание было главным критерием при выборе этих произведений. В основе выбора стихотворений лежит их музыкальная плотность и поэтическое течение, к которому принадлежали поэты. Сами стихотворения же расположены в хронологическом порядке.

Конечно, говоря о рубеже XIX и XX веков, нельзя не упомянуть символизм как поэтическое направление, получившее максимальное распространение именно в эту эпоху. До сих пор у многих понятие «Серебряный век» неразрывно связано именно с символизмом, и неспроста. Мистические аллюзии, религиозные символы и переход от метафоры к знаку – отличительные черты этого поэтического направления, которое сформировалось в непростые исторические времена. Но в контексте данного сборника я хотела бы обратить особое внимание читателей не только на смыслы, значения и сюжеты стихотворений, но и на их удивительное, неповторимое звучание. Так, например, поэты начинают экспериментировать с ритмическими рисунками, чтобы добавить стихотворению больше образности: Андрей Белый в стихотворении «Гора» буквально наполняет пространство звуком как с помощью аллитерации, так и с помощью ритма и особой, скорее музыкальной, чем поэтической, разбивки на строки: Красное садится, злое око / Горе гложет / Грудь, / И путь – / Далёкий. // Белы-руки сложит на груди: / И не может / Никуда идти. Этот ритм словно гипнотизирует, ведёт за собой, и читатель оказывается внутри пространства, где звук становится важнее смысла, отождествляясь с ним. Поэзия Блока же – это не просто слова, это почти песнопение; это звуки, которые успокаивают и одновременно тревожат, заставляя задуматься над чем-то большим, чем просто слово, – и в этом сосредоточен весь символизм. Конечно, говоря о символистах, нельзя не упомянуть и об общем для них стремлении к мистике, тайне, религии – словом, эскапизму, который становится актуальной тенденцией и для современного мира.

Поэты следующего раздела и поэтического течения, акмеисты, напротив, твёрдо стоят на земле. Их поэзия – это плотная, конкретная материя, осязаемая и чёткая, как звонкий удар колокола. У Осипа Мандельштама звук простой, разкий: его строки звучат, как отточенные, но хлесткие удары – тут, конечно, нельзя не отметить, что во многом такое звучание поэзии обязано его политической позиции и последовавшей за этим сложной, тяжёлой жизни, полной лишений. Каждое его слово точно и остро, как стук сердца, и этот ритм завораживает.

Поэзия футуристов же – это гул, взрыв, это ритм, который разрушает привычные устои, вырывается за пределы строк, строф и даже страниц. В стихах Маяковского слова буквально бросаются друг на друга, сражаются за право быть услышанными. Его «А вы могли бы?» – это вызов, сразу, с первой же буквы заданный чёткий ритм, который невозможно игнорировать: Я сразу смазал карту будня, / плеснувши краску из стакана – благодаря ритмике, сочетанию слогов и аллитерациям звук в нём – как барабанная дробь, каждое слово – удар, но не хлесткий и звонкий, как у Мандельштама, а раскатистый, на сильную долю. Стихи Хлебникова – это симфония звуков, рождённая в другом мире. Чего стоит его «Бобэоби пелись губы»: это стихотворение – как заклинание, где звук не подчиняется никаким законам, но создает нечто магическое. Эти слова не просто имеют значения, они звучат, как музыка, вне времени и пространства. Поэзия Хлебникова – это слова, которые могут ничего не значить в привычном понимании, но вибрируют внутри читателя, заставляя увидеть новый мир.

Имажинисты выводят звук в поэзии на уровень конкретного образа. У Есенина каждый звук становится частью живого, трепещущего пейзажа. В его «Гой ты, Русь, моя родная» слышен звон колоколов, шорох полей, песни и танцы: Пахнет яблоком и мёдом / по церквам твой кроткий Спас.

Поэты, которых я вынесла в раздел «Эклектика», не принадлежат ни одному конкретному поэтическому течению, смешивают приёмы разных направлений и создают поэтические миры, где звуки и образы сплетаются в сложные узоры. У Цветаевой, например, звуки города, природы, воспоминаний создают атмосферу её стихов. В произведении «В огромном городе моём – ночь» слышится, как ночной ветер шуршит листьями, как чьи-то шаги отдаются в пустых переулках: И шаг вот этот – никому – вслед. Её стихи – это мелодия одиночества, тонкая и порой острая, неслучайно именно на её произведения написано столько песен.

В каждом стихотворении из этого сборника важны не только образы и смыслы, но и то, как они звучат: звонко ли, громко ли, тихо ли, почти шёпотом. Эти стихи – это живая музыка тяжёлой эпохи перемен, где слова бьются, как барабаны, звучат, как скрипка, и иногда застывают в долгой, тянущейся тишине. Это поэзия, которую нужно не только читать, но слушать и слышать, чтобы почувствовать все заложенные в неё смыслы и образы.

Марья Брослав,

автор-составитель, поэтесса

t. me/bar_slov

Символизм

Константин Бальмонт (1867–1942)

Безглагольность

 
Есть в русской природе усталая нежность,
Безмолвная боль затаённой печали,
Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,
Холодная высь, уходящие дали.
 
 
Приди на рассвете на склон косогора, —
Над зябкой рекою дымится прохлада,
Чернеет громада застывшего бора,
И сердцу так больно, и сердце не радо.
 
 
Недвижный камыш. Не трепещет осока.
Глубокая тишь. Безглагольность покоя.
Луга убегают далёко-далёко.
Во всем утомленье – глухое, немое.
 
 
Войди на закате, как в свежие волны,
В прохладную глушь деревенского сада, —
Деревья так сумрачно-странно-безмолвны,
И сердцу так грустно, и сердце не радо.
 
 
Как будто душа о желанном просила,
И сделали ей незаслуженно больно.
И сердце простило, но сердце застыло,
И плачет, и плачет, и плачет невольно.
 

1900 г.

Среди камней

 
Я шёл по выжженному краю
Каких-то сказочных дорог.
Я что-то думал, что – не знаю,
Но что не думать – я не мог.
 
 
И полумёртвые руины
Полузабытых городов
Безмолвны были, как картины,
Как голос памятных годов.
 
 
Я вспоминал, я уклонялся,
Я изменялся каждый миг,
Но ближе-ближе наклонялся
Ко мне мой собственный двойник.
 
 
И утомительно мелькали
С полуослепшей высоты,
Из тьмы руин, из яркой дали,
Неговорящие цветы.
 
 
Но на крутом внезапном склоне,
Среди камней, я понял вновь,
Что дышит жизнь в немом затоне,
Что есть бессмертная любовь.
 

1916 г.

Белладонна

 
Счастье души утомленной —
Только в одном:
Быть как цветок полусонный
В блеске и шуме дневном,
Внутренним светом светиться,
Все позабыть и забыться,
Тихо, но жадно упиться
Тающим сном.
 
 
Счастье ночной белладонны —
Лаской убить.
Взоры её полусонны,
Любо ей день позабыть,
Светом луны расцвечаться,
Сердцем с луною встречаться,
Тихо под ветром качаться,
В смерти любить.
 
 
Друг мой, мы оба устали.
Радость моя!
Радости нет без печали.
Между цветами – змея.
Кто же с душой утомленной
Вспыхнет мечтой полусонной,
Кто расцветет белладонной —
Ты или я?
 

1917 г.

Скорпион

 
Я окружён огнем кольцеобразным,
Он близится, я к смерти присуждён, —
За то, что я родился безобразным,
За то, что я зловещий скорпион.
 
 
Мои враги глядят со всех сторон,
Кошмаром роковым и неотвязным, —
Нет выхода, я смертью окружён,
Я пламенем стеснён многообразным.
 
 
Но вот, хоть всё ужасней для меня
Дыханья неотступного огня,
Одним порывом полон я, безбольным.
 
 
Я гибну. Пусть. Я вызов шлю судьбе.
Я смерть свою нашёл в самом себе.
Я гибну скорпионом – гордым, вольным.
 

1922 г.

Бог и Дьявол

 
Я люблю тебя, Дьявол, я люблю Тебя, Бог,
Одному – мои стоны, и другому – мой вздох,
Одному – мои крики, а другому – мечты,
Но вы оба велики, вы восторг Красоты.
 
 
Я как туча блуждаю, много красок вокруг,
То на север иду я, то откинусь на юг,
То далеко, с востока, поплыву на закат,
И пылают рубины, и чернеет агат.
 
 
О, как радостно жить мне, я лелею поля,
Под дождём моим свежим зеленеет земля,
И змеиностью молний и раскатом громов
Много снов я разрушил, много сжёг я домов.
 
 
В доме тесно и душно, и минутны все сны,
Но свободно-воздушна эта ширь вышины,
После долгих мучений как пленителен вздох.
О, таинственный Дьявол, о, единственный Бог!
 

1928 г.

Андрей Белый (1880–1934)

Во храме

 
Толпа, войдя во храм, задумчивей и строже…
Лампад пунцовых блеск и тихий возглас: «Боже…»
И снова я молюсь, сомненьями томим.
Угодники со стен грозят перстом сухим,
лицо суровое чернеет из киота
да потемневшая с веками позолота.
Забил поток лучей расплавленных в окно…
Всё просветилось вдруг, всё солнцем зажжено:
и «Свете тихий» с клиросов воззвали,
и лики золотом пунцовым заблистали.
Восторгом солнечным зажжённый иерей,
повитый ладаном, выходит из дверей.
 

1903 г.

Горе

 
Солнце тонет.
Ветер: – стонет,
Веет, гонит
Мглу.
 
 
У околицы,
Пробираясь к селу,
Паренёк вздыхает, молится
На мглу.
 
 
Паренёк уходит во скитаньице;
Белы-руки сложит на груди:
 
 
«Моё горе, —
Горе-гореваньице:
Ты за мною,
Горе,
Не ходи!»
 
 
Красное садится, злое око.
Горе гложет
Грудь,
И путь —
Далёкий.
 
 
Белы-руки сложит на груди:
И не может
Никуда идти:
«Ты за мною,
Горе,
Не ходи».
 
 
Солнце тонет.
Ветер стонет,
Ветер мглу
Гонит.
 
 
За избёночкой избёночка.
Парень бродит
По селу.
Речь заводит
Криворотый мужичоночка:
 
 
«К нам —
В хаты наши!
Дам —
Щей да каши…»
 
 
– «Оставь:
Я в Воронеж».
– «Не ходи:
В реке утонешь».
– «Оставь:
Я в Киев».
– «Заходи —
В хату мою:
До зелёных змиев
Напою».
– «Оставь:
Я в столицу».
– «Придёшь в столицу:
Попадешь на виселицу…»
 
 
Цифрами оскалились вёрсты полосатые,
Жалят ноги путника камни гребенчатые.
Ходят тучи по небу, старые-косматые.
Порют тело белое палки суковатые.
 
 
Дорога далека: —
Бежит века.
 
 
За ним горе
Гонится топотом.
 
 
«Пропади ты, горе,
Пропадом».
Бежит на воле:
Холмы, избёнки,
Кустарник тонкий
Да поле.
 
 
Распылалось в небе зарево.
…
Как из сырости
Да из марева
Горю горькому не вырасти!
 

1906 г.

Посвящение

 
Я попросил у вас хлеба – расплавленный камень мне дали,
И, пропалённая, вмиг, смрадно дымится ладонь…
Вот и костёр растрещался, и пламень танцует под небо.
Мне говорят: «Пурпур». В него облеклись на костре.
Пляшущий пурпур прилип, сдирая и кожу, и мясо:
Вмиг до ушей разорвался чёрный, осклабленный рот.
Тут воскликнули вы: «Он просветлённо смеётся…»
И густолиственный лавр страшный череп покрыл.
 

1915 г.

Александр Блок (1880–1921)

«Люблю высокие соборы…»

 
Люблю высокие соборы,
Душой смиряясь, посещать,
Входить на сумрачные хоры,
В толпе поющих исчезать.
Боюсь души моей двуликой
И осторожно хороню
Свой образ дьявольский и дикий
В сию священную броню.
В своей молитве суеверной
Ищу защиты у Христа.
Но из-под маски лицемерной
Смеются лживые уста.
И тихо, с изменённым ликом,
В мерцаньи мертвенном свечей,
Бужу я память о Двуликом
В сердцах молящихся людей.
Вот – содрогнулись, смолкли хоры,
В смятеньи бросились бежать.
Люблю высокие соборы,
Душой смиряясь, посещать.
 

1902 г.

«Девушка пела в церковном хоре…»

 
Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.
 
 
Так пел её голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.
 
 
И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
 
 
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам, – плакал ребенок
О том, что никто не придёт назад.
 

1905 г.

«О доблестях, о подвигах, о славе…»

 
О доблестях, о подвигах, о славе
Я забывал на горестной земле,
Когда твоё лицо в простой оправе
Передо мной сияло на столе.
 
 
Но час настал, и ты ушла из дому.
Я бросил в ночь заветное кольцо.
Ты отдала свою судьбу другому,
И я забыл прекрасное лицо.
 
 
Летели дни, крутясь проклятым роем…
Вино и страсть терзали жизнь мою…
И вспомнил я тебя пред аналоем,
И звал тебя, как молодость свою…
 
 
Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слёзы лил, но ты не снизошла.
Ты в синий плащ печально завернулась,
В сырую ночь ты из дому ушла.
 
 
Не знаю, где приют твоей гордыне
Ты, милая, ты, нежная, нашла…
Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,
В котором ты в сырую ночь ушла…
 
 
Уж не мечтать о нежности, о славе,
Все миновалось, молодость прошла!
Твоё лицо в его простой оправе
Своей рукой убрал я со стола.
 

1908 г.

Королевна

 
Не было и нет во всей подлунной
Белоснежней плеч.
Голос нежный, голос многострунный,
Льстивая, смеющаяся речь.
Все певцы полночные напевы
Ей слагают, ей.
Шепчутся завистливые девы
У её немых дверей.
Тёмный рыцарь, не подняв забрала,
Жадно рвётся в бой;
То она его на смерть послала
Белоснежною рукой.
Но, когда одна, с холодной башни
Всё глядит она
На поля, леса, озера, пашни
Из высокого окна.
И слеза сияет в нежном взоре,
А вдали, вдали
Ходят тучи, да алеют зори,
Да летают журавли…
Да ещё – души её властитель,
Тот, кто навсегда
Путь забыл в далекую обитель, —
Не вернется никогда!
 

1908 г.

«Ночь, улица, фонарь, аптека…»

 
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века —
Все будет так. Исхода нет.
 
 
Умрёшь – начнёшь опять сначала
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.
 

1912 г.

Валерий Брюсов (1873–1924)

Все кончено

Всё кончено,

меж нами связи нет…

А. Пушкин.

 
Эта светлая ночь, эта тихая ночь,
Эти улицы, узкие, длинные!
Я спешу, я бегу, убегаю я прочь,
Прохожу тротуары пустынные.
Я не в силах восторга мечты превозмочь,
Повторяю напевы старинные,
И спешу, и бегу, – а прозрачная ночь
Стелет тени, манящие, длинные.
 
 
Мы с тобой разошлись навсегда, навсегда!
Что за мысль, несказанная, странная!
Без тебя и наступят и минут года,
Вереница неясно туманная.
Не сойдёмся мы вновь никогда, никогда,
О любимая, вечно желанная!
Мы расстались с тобой навсегда, навсегда…
Навсегда? Что за мысль несказанная!
 
 
Сколько сладости есть в тайной муке мечты.
Этой мукой я сердце баюкаю,
В этой муке нашёл я родник красоты,
Упиваюсь изысканной мукою.
«Никогда мы не будем вдвоём, – я и ты…»
И на грани пред вечной разлукою
Я восторгов ищу в тайной муке мечты,
Я восторгами сердце баюкаю.
 

1895 г.

Юному поэту

 
Юноша бледный со взором горящим,
Ныне даю я тебе три завета:
Первый прими: не живи настоящим,
Только грядущее – область поэта.
Помни второй: никому не сочувствуй,
Сам же себя полюби беспредельно.
Третий храни: поклоняйся искусству,
Только ему, безраздумно, бесцельно.
Юноша бледный со взором смущённым!
Если ты примешь моих три завета,
Молча паду я бойцом побеждённым,
Зная, что в мире оставлю поэта.
 

1896 г.

Звезда морей

La mer sur qui prie

La vierge Marie.

P. Verlaine

 
И нам показалось: мы близко от цели,
Вдруг свет погас,
И вздрогнул корабль, и пучины взревели…
Наш пробил час.
 
 
И был я проклятием богу исполнен,
Упав за борт,
И три дня носился по пенистым волнам,
Упрям и горд.
 
 
Но в миг, как свершались пути роковые
Судьбы моей,
В сияньи предстала мне Дева Мария,
Звезда морей.
 

1897 г.

Дон Жуан

 
Да, я – моряк! Искатель островов,
Скиталец дерзкий в неоглядном море.
Я жажду новых стран, иных цветов,
Наречий странных, чуждых плоскогорий.
 
 
И женщины идут на страстный зов,
Покорные, с одной мольбой во взоре!
Спадает с душ мучительный покров,
Всё отдают они – восторг и горе.
 
 
В любви душа вскрывается до дна,
Яснеет в ней святая глубина,
Где всё единственно и неслучайно.
 
 
Да! Я гублю! пью жизни, как вампир!
Но каждая душа – то новый мир,
И манит вновь своей безвестной тайной.
 

1900 г.

В Дамаск

 
Губы мои приближаются
К твоим губам,
Таинства снова свершаются,
И мир как храм.
 
 
Мы, как священнослужители,
Творим обряд.
Строго в великой обители
Слова звучат.
 
 
Ангелы, ниц преклонённые,
Поют тропарь.
Звёзды – лампады зажжённые,
И ночь – алтарь.
 
 
Что нас влечёт с неизбежностью,
Как сталь магнит?
Дышим мы страстью и нежностью,
Но взор закрыт.
 
 
Водоворотом мы схвачены
Последних ласк.
Вот он, от века назначенный,
Наш путь в Дамаск!
 

1903 г.

Египетский раб
(«Я жалкий раб царя…»)

 
Я жалкий раб царя. С восхода до заката,
Среди других рабов, свершаю тяжкий труд,
И хлеба кус гнилой – единственная плата
За слёзы и за пот, за тысячи минут.
 
 
Когда порой душа отчаяньем объята,
Над сгорбленной спиной свистит жестокий кнут,
И каждый новый день товарища иль брата
В могилу общую крюками волокут.
 
 
Я жалкий раб царя, и жребий мой безвестен;
Как утренняя тень, исчезну без следа,
Меня с земли века сотрут, как плесень;
 
 
Но не исчезнет след упорного труда,
И вечность простоит, близ озера Мерида,
Гробница царская, святая пирамида.
 

1911 г.

«Три женщины – белая, черная, алая…»

 
Три женщины – белая, чёрная, алая —
Стоят в моей жизни. Зачем и когда
Вы вторглись в мечту мою? Разве немало я
Любовь восславлял в молодые года?
 
 
Сгибается алая хищной пантерою
И смотрит обманчивой чарой зрачков,
Но в силу заклятий, знакомых мне, верую:
За мной побежит на свирельный мой зов.
 
 
Проходит в надменном величии чёрная
И требует знаком – идти за собой.
А, строгая тень! уклоняйся, упорная,
Но мне суждено для тебя быть судьбой.
 
 
Но клонится с тихой покорностью белая,
Глаза её – грусть, безнадежность – уста.
И странно застыла душа онемелая,
С душой онемелой безвольно слита.
 
 
Три женщины – белая, черная, алая —
Стоят в моей жизни. И кто – то поет,
Что нет, не довольно я плакал, что мало я
Любовь воспевал! Дни и миги – вперёд!
 

1912 г.

Максимилиан Волошин (1877–1932)

«Мы заблудились в этом свете…»

 
Мы заблудились в этом свете.
Мы в подземельях тёмных. Мы
Один к другому, точно дети,
Прижались робко в безднах тьмы.
 
 
По мёртвым рекам всплески вёсел;
Орфей родную тень зовёт.
И кто-то нас друг к другу бросил,
И кто-то снова оторвет…
 
 
Бессильна скорбь. Беззвучны крики.
Рука горит ещё в руке.
И влажный камень вдалеке
Лепечет имя Эвридики.
 

1905 г.

«Здесь был священный лес…»

 
Здесь был священный лес. Божественный гонец
Ногой крылатою касался сих прогалин.
На месте городов ни камней, ни развалин.
По склонам бронзовым ползут стада овец.
 
 
Безлесны скаты гор. Зубчатый их венец
В зелёных сумерках таинственно печален.
Чьей древнею тоской мой вещий дух ужален?
Кто знает путь богов – начало и конец?
 
 
Размытых осыпей, как прежде, звонки щебни,
И море древнее, вздымая тяжко гребни,
Кипит по отмелям гудящих берегов.
 
 
И ночи звёздные в слезах проходят мимо,
И лики тёмные отвергнутых богов
Глядят и требуют, зовут… неотвратимо.
 

1907 г.

Под знаком льва

 
Томимый снами, я дремал,
Не чуя близкой непогоды;
Но грянул гром, и ветр упал,
И свет померк, и вздулись воды.
 
 
И кто-то для моих шагов
Провёл невидимые тропы
По стогнам буйных городов
Объятой пламенем Европы.
 
 
Уже в петлях скрипела дверь
И в стены бил прибой с разбега,
И я, как запоздалый зверь,
Вошёл последним внутрь ковчега.
 

1914 г.

Черубина де Габриак (Елизавета Дмитриева) (1887–1928)

«Чудотворным молилась иконам…»

 
Чудотворным молилась иконам,
призывала на помощь любовь,
а на сердце малиновым звоном
запевала цыганская кровь…
 
 
Эх, надеть бы мне чётки, как бусы,
вместо чёрного пёстрый платок,
да вот ты такой нежный и русый,
а глаза – василёк…
 
 
Ты своею душою голубиной
навсегда затворился в скиту —
я же выросла дикой рябиной,
вся по осени в алом цвету…
 
 
Да уж, видно, судьба с тобой рядом
свечи теплить, акафисты петь,
класть поклоны с опущенным взглядом
да цыганскою кровью гореть…
 

1909 г.

«Жалит лоб твой из острого терния…»

 
Жалит лоб твой из острого терния
Как венец заплетённый венок,
И у глаз твоих тёмные тени.
Пред тобою склоняя колени,
Я стою, словно жертва вечерняя,
И на платье моё с твоих ног
Капли крови стекают гранатами…
 
 
Но никем до сих пор не угадано,
Почему так тревожен мой взгляд,
Почему от воскресной обедни
Я давно возвращаюсь последней,
Почему мои губы дрожат,
Когда стелется облако ладана
Кружевами едва синеватыми.
 
 
Пусть монахи бормочут проклятия,
Пусть костёр соблазнившихся ждёт, —
Я пред Пасхой, весной, в новолунье,
У знакомой купила колдуньи
Горький камень любви – астарот.
И сегодня сойдёшь ты с распятия
В час, горящий земными закатами.
 

1910 г.

«Я ветви яблонь поняла…»

 
Я ветви яблонь поняла,
Их жест дающий и смиренный,
Почти к земле прикосновенный
Изгиб крыла.
 
 
Как будто солнечная сила
На миг свой огненный полёт
В земных корнях остановила,
Застыв, как плод.
 
 
Сорви его, и он расскажет,
Упав на смуглую ладонь,
Какой в нём солнечный огонь,
Какая в нём земная тяжесть.
 

1926 г.

Зинаида Гиппиус (1869–1945)

Богиня

 
Что мне делать с тайной лунной?
С тайной неба бледно-синей,
С этой музыкой бесструнной,
Со сверкающей пустыней?
Я гляжу в неё – мне мало,
Я люблю – мне не довольно…
Лунный луч язвит, как жало, —
Остро, холодно и больно.
Я в лучах блестяще-властных
Умираю от бессилья…
 
 
Ах, когда б из нитей ясных
Мог соткать я крылья, крылья!
О, Астарта! Я прославлю
Власть твою без лицемерья,
Дай мне крылья! Я расправлю
Их сияющие перья,
В сине-пламенное море
Кинусь в жадном изумленьи,
Задохнусь в его просторе,
Утону в его забвеньи…
 

1902 г.

Водоскат

А. А. Блоку

 
Душа моя угрюмая, угрозная,
Живёт в оковах слов.
Я – чёрная вода, пенноморозная,
Меж льдяных берегов.
 
 
Ты с бедной человеческою нежностью
Не подходи ко мне.
Душа мечтает с вещей безудержностью
О снеговом огне.
 
 
И если в мглистости души, в иглистости
Не видишь своего, —
То от тебя её кипящей льдистости
Не нужно ничего.
 

1905 г.

Узел

 
Сожму я в узел нить
Меж сердцем и сознаньем.
Хочу разъединить
Себя с моим страданьем.
 
 
И будет кровь не течь —
Ползти, сквозь узел, глухо.
И будет сердца речь
Невнятною для духа.
 
 
Пусть, тёплое, стучит
И бьётся, спотыкаясь.
Свободный дух молчит,
Молчит, не откликаясь.
 
 
Храню его полёт
От всех путей страданья.
Он дан мне – для высот
И счастья созерцанья.
 
 
Узлом себя делю,
Преградой размыкаю.
И если полюблю —
Про это не узнаю.
 
 
Покой и тишь во мне.
Я волей круг мой сузил.
. . . .
Но плачу я во сне,
Когда слабеет узел…
 

1905 г.

Заклинанье

 
Расточитесь, духи непослушные,
Разомкнитесь, узы непокорные,
Распадитесь, подземелья душные,
Лягте, вихри, жадные и чёрные.
 
 
Тайна есть великая, запретная.
Есть обеты – их нельзя развязывать.
Человеческая кровь – заветная:
Солнцу кровь не ведено показывать.
 
 
Разломись оно, проклятьем цельное!
Разлетайся, туча исступленная!
 
 
Бейся, сердце, каждое – отдельное,
Воскресай, душа освобожденная!
 

1905 г.

Идущий мимо

 
У каждого, кто встретится случайно
Хотя бы раз – и сгинет навсегда,
Своя история, своя живая тайна,
Свои счастливые и скорбные года.
 
 
Какой бы ни был он, прошедший мимо,
Его наверно любит кто – нибудь…
И он не брошен: с высоты, незримо,
За ним следят, пока не кончен путь.
 
 
Как Бог, хотел бы знать я всё о каждом,
Чужое сердце видеть, как своё,
Водой бессмертья утолить их жажду —
И возвращать иных в небытиё.
 

1924 г.