Читать книгу "Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори"

DARKER. Твари и хвори
Составители: Парфенов М. С. и Александр Матюхин

Серийное оформление: Юлия Межова.

В оформлении обложки использована иллюстрация Игоря Яковлева.

© Авторы, текст, 2026

© Парфенов М. С., А. Матюхин, составление, 2026

© И. Яковлев, ил. на обл., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Примечание составителей. Как читать эту книгу?

Заглянув в содержание антологии «DARKER. Твари и хвори», уважаемый читатель может недоуменно вскинуть брови – ну и как же, мол, понимать все эти «Тварь № 4» да «Хворь № 8»?..

Объясняем. Каждый год на сайте культового онлайн-журнала DARKER проводятся два больших конкурса страшных рассказов. Первый из них называется «Бесова дюжина», а участвуют в нем короткие истории. Второй получил имя «Чертова дюжина», и соперничают там уже большие рассказы. В финал каждого конкурса попадает по 13 произведений – и все они собраны в этой книге.

Но поскольку не каждый читатель сразу поймет, какой рассказ с какого конкурса попал в нашу антологию, то мы поделили их на две группы. «Твари» – это рассказы более крупного объема (финалисты «Чертовой дюжины»). «Хвори» – ужасно-прекрасные миниатюры (финалисты «Бесовой дюжины»).

В содержании каждый рассказ помечен соответствующим образом: то есть, например, «Тварь № 13» – это история, занявшая тринадцатое место в финале конкурса «Чертова дюжина». А «Хворь № 1», как вы уже поняли, это рассказ-победитель «Бесовой дюжины».

Книгу можно читать и перечитывать по-разному (что, возможно, поможет вам полнее оценить ее содержимое).

Вы можете читать рассказы в том порядке, в котором мы разместили свои «Твари» и «Хвори», – в таком случае длинные истории будут чередоваться с короткими, а чтение будет наиболее комфортным, так как после каждого большого рассказа следует маленький, и вы просто не успеете сколько-нибудь утомиться.

Или же вы можете прочитать сначала все «Хвори», а затем все «Твари» (или наоборот). Можете читать финалистов каждого из конкурсов в том порядке, в котором оказались распределены места среди победителей (от первого к тринадцатому) – или в противоположном (от тринадцатого к первому).

Уверены, что, вне зависимости от сделанного выбора, вы сможете получить особый, не похожий ни на что иное опыт. Надеемся, что это будет опыт приятный – ну, настолько, насколько вообще приятным может быть чтение столь страшных и необычных историй.

С уважением, Александр Матюхин и Парфенов М. С., составители

Медкомиссия (о судьях)

Поскольку антология «DARKER. Твари и хвори» составлена по итогам двух больших литературных конкурсов, то будет нелишне назвать имена людей, входивших в жюри и распределявших места, равно как и тех, кто занимался организацией этих мероприятий.

Сама идея конкурса «Чертова дюжина» принадлежит писателю Александру Подольскому. Создали этот конкурс они вместе с Парфеновым М. С. еще в 2013 году. В 2024 году «Чертова дюжина» разделилась на, собственно, «чертову» и «бесову» дюжины.

В жюри «Бесовой дюжины 2025» попали:

1. писатель Анатолий Уманский

2. профессиональный диктор Александр Степной

3. критик Ольга Жердева

4. блогер и фотохудожник Ангела Pushba Толстова

5. редактор Александр Прокопович

6. писатель Олег Кожин

7. подкастер Владимир Дорофеев

8. писатель Юрий Погуляй

9. писатель Надежда Гамильнот

10. писатель Дмитрий Лазарев

11. писатель и редактор Анастасия Иванова

12. писатель и редактор Карина Буянова

13. писатель и сценарист Шимун Врочек

Судьями «Чертовой дюжины 2025» стали:

1. писатель Олег Кожин

2. критик Ольга Жердева

3. учредитель литературных курсов «Мастер текста» Наталья Криштоп

4. писатель и редактор Карина Овчинникова

5. редактор Ирина Епифанова

6. литературовед и книжный блогер Ася Занегина

7. художник Иван Иванов

8. писатель Дмитрий Костюкевич

9. писатель Дарья Бобылёва

10. писатель Елена Щетинина

11. писатель Александр Подольский

12. профессиональный диктор Александр Степной

13. редактор и публицист Александр Бауман

Кроме того, учитывалось мнение самих авторов и специально приглашенных читателей со стороны. Им, «темным судьям», мы говорим отдельное спасибо.

Судьями-читателями БД-25 выступили:

1. Ольга Гурьянова

2. Святослав Захаров

3. Юлия Страхова

4. Парфенов М. С.

5. Евгения Кучеренко

6. Михаил Тхорев

7. Оксана Андреева

8. Ольга Цивилева

9. Виктория Буркова

10. К. А. Гарсия

11. Валентина Воробьева

12. Анна Стебенькова

13. Валерия Гриценко

А на ЧД-25 в составе темного суда побывали

1. Валентина Воробьева

2. Алина Плотникова

3. Ольга Гурьянова

4. Галина Галкина

5. Анна Стебенькова

6. Оксана Андреева

7. Святослав Захаров

8. Юлия Страхова

9. Soroka

10. Даниил Логинов

11. Светлана Тихонова

12. Евгения Кучеренко

13. Мария Синенко

Организатором обоих конкурсов выступил Александр Матюхин, помогал ему Парфенов М. С., а бессменной площадкой проведения всех таких конкурсов с 2013 года остается онлайн-журнал DARKER: https://darkermagazine.ru

Хворь № 1. Дмитрий Лопухов. Желтые пятки

С Мухомором мы подружились много лет назад. Он действительно походил на гриб – вечно в красной панаме, низенький, с бледными худыми ногами, торчащими из несоразмерно больших шорт.

– Не дружи с ним, – жужжала бабушка. – Дружи с Сережей. Он хороший мальчик.

Во дворе Сережу, внука бабушкиной подружки Зои, все называли Соплей. Он вытирал зеленые козявки о футболку, вонял и заикался. А еще засовывал в жаб зажженные петарды. Я Соплю терпеть не мог, но он считал меня своим корешем: всегда улыбался и махал рукой.

– Вообще ни с кем не дружу! – Я втайне надеялся, что родители посочувствуют такому одиночеству и прервут отпуск. – Так маме и передай! Ее сын выкинут из общества, как водоросля на пляже.

– «Водоросля»! – передразнивала меня бабушка. – Недоросля! Дай родителям отдохнуть, тиран.

С утра до вечера я сидел дома и читал книжки. На улицу выползал, когда бабушка начинала наседать:

– Глаза поломаешь. Иди погуляй, горе мое книжное!

Я шел во двор, гулял и ненавидел лето.

Бабушка купила мне на рынке гольфы. Ядовито-желтые, безобразно длинные – выше колен; покрытые иероглифами и цветочками.

– Не надену! – упирался я.

– Еще как наденешь, тиран! Мы с Зоей по десять упаковок взяли. Как двойняшки с Сережей будете. А не наденешь – книжки твои за шифоньер покидаю.

Перспектива стать двойняшкой Сопли пугала, но лишиться книг я боялся еще больше. А уж в том, что угроза будет исполнена, я не сомневался: как-то отказался есть склизкий зеленый суп, и бабушка без колебаний вывернула тарелку мне на голову.

Так что я покорно надел гольфы и вышел на улицу.

В начале лета бабушка заставила меня выучить «Отче наш», угрожая засунуть Гарри Гаррисона в духовку, так что я брел и бубнил молитву, прося боженьку спрятать меня от чужих взглядов. Небеса ответили мне мелким дождем. И когда я дома снял промокшие гольфы, обнаружил, что мои пятки пожелтели.

Мама работала врачом, так что половину наших полок занимали медицинские книги. Я тайком их почитывал и потом находил у себя симптомы чудовищных болезней. Перед отъездом к бабушке я полистал брошюру «СПИД» и жутко испугался фотографии потрескавшихся желтых пяток больного.

И сейчас я все понял. Шептал, разглядывая свои ноги:

– Вот и конец. Бабкины носки занесли мне СПИД.

Я плакал всю ночь. Не спасал даже Гарри Гаррисон: буквы расплывались, а шутки Стальной Крысы казались несмешными.

Утром я решил провести остаток жизни на полную катушку. С балкона увидел, как запретный Мухомор пускает в лужах корабли, спустился и сказал:

– Я Санек. Пожми мне руку, если не ссыкло. Но знай, это смертельно.

Мухомор не испугался, а, наоборот, посмотрел на меня с интересом, пожал руку и спросил:

– Поможешь строить плотину?

К полудню на балкон вышла бабушка, увидела нас с Мухомором, копошащихся в грязи, и заорала:

– Сашка, живо домой!

Я криво усмехнулся: чего мне теперь, спидозному, ее угрозы. Потом сама же станет плакать над могилкой.

– Не пойдешь? – удивился Мухомор.

Я равнодушно пожал плечами.

Бабушка спустилась, схватила меня за воротник и поволокла домой:

– Сколько я говорила, не общайся с этим! Есть же Сережа! Такой хороший мальчик!

Хороший мальчик Сережа Сопля сидел на лавочке, болтал ногами в желтых гольфах, поедал козявки и махал мне рукой.

А потом на бабушку коршуном налетела тетя Зоя.

– Надька! – орала она. – Подбила меня на носки эти, дура! А они линяют. Я постирала сейчас – и все желтое! И простыня – будто мы обоссали все!

Они цапались на виду у всего двора. Потом Зоя повернулась к нам спиной и закричала своему сопливому Сереже:

– Никогда с этим Сашкой не общайся!

– Велика потеря! – заорала в ответ бабушка. – Весь город знает, что твой жаб душит! Дружи тогда, Сашунь, с вот этим! – Она ткнула пальцем в Мухомора.

– Ой, нашла тоже сельскохозяйственного зверя. Жабы! Вот и пусть тогда твой с колдунами якшается. Шоб они вас всех прокляли!

– Ба, а почему тетя Зоя сказала «с колдунами»? – спросил я вечером у бабушки, когда мы с помощью мыла и пемзы лечили меня от пяточного СПИДа.

– Потому что дура. Сын за отца не ответчик, – ответила бабушка. А потом добавила: – Папка у твоего Мухомора шаманит. Экстрасенс он.

– Он воду заряжает? Как Чумак? – спросил я.

– Как мудак, – ответила бабушка.

Каждый день мы с Мухомором гуляли от рассвета и до заката. Охотились на шершней с выломанными из рыночных прилавков досками наперевес; лазили на водонапорную башню, играли в «ножички» и гоняли на великах. А когда уставали от приключений, я пересказывал ему любимые книжки.

И было нам весело и хорошо. Хотя, по правде, порой я замечал, что Мухомор какой-то дерганый. Иногда его отпускало, словно он сбрасывал с плеч огромный камень, но проходили минуты – и спина его сгибалась, камень возвращался.

А еще Мухомор рассказывал свои сны.

Мне тоже порой виделись кошмары. Когда я температурил, мне всегда снилась бесконечная труба, усеянная изнутри стеклянными шипами. И я летал по ней, боясь нанизаться на прозрачные пики. А после книги про кладбище домашних животных мне по ночам являлась дохлая кошка. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что снилось Мухомору. Было оно даже не страшное, а какое-то, что ли, безнадежное; словно бежишь по улице радостный, а навстречу тебе выносят гроб с покойником.

– Там времени нет, – рассказывал, прикрыв глаза, Мухомор. – И меня вроде нет, но все равно вижу и чувствую. Вокруг как бы пар, огонь, падают звезды, что-то бурлит. И я знаю, что это навсегда. И еще очень больно, но не так, как когда зубы сверлят, а из-за того, что… – Он беспомощно пожимал плечами. – Сань, я не знаю, как объяснить. Вот ты здорово книги рассказываешь, легко бы все описал. Я тебе лучше нарисую как-нибудь… Слушай, может, давай опять про Стальную Крысу? Или к озеру, а?

Потом мы мчали на великах, и ветер лизал мое вспотевшее лицо. Я пытался представить сны Мухомора, но не получалось: рисовались мультяшные картинки и тут же расплескивались по моей памяти.

Мы повесили тарзанку на торчащий над обрывом дуб. Разбегались и летали по широкой дуге над пропастью. Разумеется, бабушке я об этом аттракционе не рассказывал, она бы мне за такую эквилибристику точно сняла башку.

Как-то я летел над обрывом, вцепившись в перекладину. Пейзаж мельтешил, и меня вдруг осенило.

– Слушай, у тебя же папа экстрасенс, – начал я, ступив на землю. Мухомор пожал плечами – он не любил об этом говорить. – Чего он тебя не зарядит… не починит… Ну, чтобы кошмары закончились?

Мухомор не ответил. Разбежался, вцепился в перекладину и полетел, зажмурившись, над бездной.

– Ты слышал про детские рассказы о других жизнях? – спросил он как-то вечером.

Мы сидели в сумерках у моего подъезда. Я упирался спиной в нагретую за день металлическую будку, смотрел на позолоченное закатом небо, лузгал семечки и ощущал на душе необъяснимую тоску.

Не дождавшись ответа, Мухомор продолжил:

– Говорят, дети могут рассказать свои другие жизни. Ну, как ты мне вот – книжки. И мой папа… Он боится. Странно при его-то… работе, но вот так. Это у него, как мама умерла, началось. В общем, ему очень надо убедиться, что смерть – не конец.

Я слушал и ощущал, как леденеет спина. Железная будка отдавала накопленное тепло, но футболка все равно стала мокрой и холодной, словно я вылез из реки.

– Он стал водить меня к людям. К другим экстрасенсам, к гадалкам, шаманам и колдунам, – рассказывал Мухомор. – И они там разные вещи со мной делали. Давали напитки, читали всякое, запирали, заставляли нюхать какие-то гадости… Мне все это не очень, но папа просил. Хотел, чтобы я вспомнил другую жизнь. А не работало. Я раз попытался его порадовать и что-то выдумал, но не получилось, побил он меня за это. Потом плакал, извинялся, игрушек надарил…

Мне почему-то очень не нравилась эта история. Хотелось проорать что-нибудь дурацкое, отвесить Мухомору пинка – что угодно, лишь бы он опять стал собой, дружбаном, с которым мы гоняли на великах и строили плотины.

– А потом со мной сделали что-то такое… – Мухомор поморщился. – И мне стал сниться сон. Я пересказывал папе, но ему не нравилось. А еще он все время мой сон забывает, хотя память-то у папы ого-го!

Мухомор помолчал, потом продолжил:

– Я-то понимаю, что он хотел, чтобы я среди строящихся пирамид, возле мушкетеров и рыцарей… А у меня про лаву, пар и падающие звезды. Сань, – он посмотрел на меня с надеждой, – как думаешь, может, это какое-то суперпрошлое? Или будущее?

– Блин, не знаю, – подумав, ответил я. – У тебя ж там ни динозавров, ни мамонтов. Роботов и бластеров тоже нет. – Вдруг меня осенило: – Слушай, а если эти колдуны тебя прокляли? Меня тут бабушка научила одной штуке… Говори за мной! – Я быстро-быстро забормотал: – Отче наш, иже еси…

Мухомор послушно повторял.

– Ну как, есть улучшения? – спросил я, надеясь, что ему полегчает и мы помчимся объедать соседскую черешню.

– Вроде без перемен.

Мы сидели молча. А потом Мухомор добавил потухшим голосом:

– Понимаешь, Сань, я особо не говорил, но это так страшно. Этот сон… То, что я там чувствую… Словно все наше – ну, велики, тарзанка – это просто секундочка, один миг. А навсегда только огонь и падающие звезды…

Я как будто снова оказался в своем кошмаре про трубу со стеклянными пиками и должен был среди них маневрировать. Сказал первое пришедшее в голову:

– Твой папка вроде Соплю от заикания лечит. Сны, наверное, полегче исправить, а?..

Мухомор опустил голову и на мои слова не отреагировал.

Мы не виделись после того жуткого разговора, и я надеялся, что смогу уехать без прощаний. Но за день до моего отъезда Мухомор постучал в нашу дверь.

– Вот такое все время, – сказал он, протягивая через порог альбомный лист.

На рисунке были дым, тяжелое небо и зигзаги текущего по земле пламени. И я не мог взять в толк, что это вообще такое.

– Трудно мне, Санек.

Мухомор побежал вниз по лестнице, а я остался стоять у двери, нервно теребя рисунок. На обратной стороне была неразборчиво написана странная белиберда, и прочитать ее не получалось.

На следующий день я уже был дома. И воспоминания о лете вдруг стали улетучиваться из моей головы.

Начиналась школа.

Лишь потом, уже на осенних каникулах, мне сказали, что Мухомор умер.

– Мы знали, что ты сдружился с тем мальчиком, ну и не хотели тебя расстраивать, – говорила мама, как-то чересчур сильно поглаживая меня по волосам. – Он скакал с веревкой над обрывом, сорвался и… ну… насмерть. Саня, поклянись мне, что ты так не прыгал и что никогда не станешь! Саня, клянись!

* * *

Много лет спустя мы с женой приехали в бабушкин город, чтобы разобрать хлам и подготовить квартиру к продаже. На антресолях я отыскал артефакты забытого лета: книгу, пару длинных кислотно-желтых гольфов и рисунок.

– Ого, – сказала жена. – Как древняя Земля. – Она перевернула рисунок и прочла: – «Я один, не могу пошивилиться и вижу мир сошедший из кошмара. Все покрыто огнем, торчат острые камни похожие на зубья чудища, небо черное и тежелое, из него идет ядовитый дождь. Где-то далеко гремит что-то огромное и голодное а я знаю что я здесь на всегда». Ух, сколько ошибок. Это ты из какой-то фантастики выписал?

Я пожал плечами:

– Понятия не имею, что это. Столько лет прошло.

– О, загадочка! – обрадовалась жена. – Сейчас расколем.

И весь вечер, пока мы разгребали хлам, она делала предположения:

– Это ты пытался написать роман? Это из какого-то кино?

Вечером мы выпили вина, и теории жены стали совсем чудны́ми и запутанными. Ночью она разбудила меня горячим шепотом:

– Я придумала! Это Земля – какой она была, допустим, четыре миллиарда лет назад, – нарисованная Больцмановским мозгом. Не знаешь, что это? Ох, гуманитарий… Ладно. В общем, это сгусток разума, случайно появляющийся из хаоса. Ему не нужен кислород, тело, вообще ничего не нужно. Он просто есть, потому что так сложились атомы. Ну, он гипотетический, конечно. Эй, чего ты там, заснул, что ли? Я распинаюсь, а он спит?! Охренеть. Если бы у меня на лекции так студент заснул, я бы его задушила, клянусь. Потрахаемся?

– Студенту ты бы тоже такое предложила?

Жена захихикала, и я одним резким движением затащил ее на себя.

Ранним утром я спустился во двор.

На лавочке оплывшей кучей сидел кто-то грузный и всклокоченный. Я подошел и, к своему удивлению, признал Сережу Соплю.

– Привет, – сказал он и шмыгнул носом.

Я кивнул, сел рядом и закурил.

– Наконец-то ты приехал, дружочек. – Сопля вдруг стащил с ног разваливающиеся желтые носки и швырнул на траву. Они легли как символ бесконечности. – Ой, дела! С первого разика! – обрадовался он.

Я посмотрел на его потрескавшиеся желтые пятки, поморщился и затушил сигарету о скамейку.

– Погоди, – остановил меня Сопля. Он ткнул ногтем в самую середку носочной бесконечности. – Вот эта крохотулька, Сань, это жизнь. А эти два нолика – навсегда… И как же худо было твоему Мухомору из-за этих ноликов. Очень он мучался. Я ему веточку и подломил.

– Чего-чего?! – Я привстал. – Это он из-за тебя, что ли, убился?

– Ага.

– Охереть.

– А, – махнул рукой Сопля, – все равно забудешь. Мозги-то – они хитро склеены. Нельзя мясу помнить, что было до и будет после. Я-то ку-ку, – он повертел пальцем у виска, – а ты уже через минутку почти не вспомнишь. Когда малюсенький, то еще туда-сюда, а у взросленького сразу фьють. – Сопля помолчал. – Меня бабулечка водила к Мухоморову отцу, чтобы я не заикался. И я перестал. Правда, он там еще чего-то со мной наделал, потому что помирать боялся. Хотел, чтобы я рассказал, как там в прошлых жизнях, при мошкатерах…

– Мушкетерах, – автоматически поправил я, присаживаясь обратно на скамью.

– Ага, – подтвердил Сопля. – Только никаких мошкатеров не было. А были, знаешь, огонечки, камушки. У всех нас там такое, у людей. И у тебя, Сань. Миллиард лет, а это большая циферка, мы висим и смотрим на огонь и падающие звездочки. И отвести взгляд не получается, потому что глазиков-то, Сань, нет. Потом вот такусенькую козявочку поживем, – Сопля показал кончик грязного ногтя, – и все сначала. Но помнить этого нельзя, только если мозги выкрутить… Я Мухоморову папуле за это крысьего ядика в кастрюлю всыпал – спер его у бабусеньки. Очень я злился. А после мне как-то и понравилось. Живу как хочу, потом на огонь и звездочки буду смотреть.

Я слушал этот странный бред и не знал, что говорить.

– Мухомор жуть как боялся. – Сопля вытянул толстые руки, похрустел суставами и расплылся в теплой улыбке. – Я тарзанку ему и сломал. Бабусенька ядика хватилась, я ей ночью шеечку отрезал. Да ты не волнуйся, Сань, меня очень полечили. Больше никого не убью. Хотя, – задумчиво признался он, – хочется.

Я в ужасе вскочил с лавки и побежал к подъезду. Взлетел на этаж, забарабанил в дверь. Открыла сонная жена:

– Саш, ты чего?

– Слушай…

Хотелось выложить ей все, но я вдруг понял, что мне нечего сказать.

Мы вышли в полдень с сумками из подъезда. Сели на лавочку, дожидаясь такси.

– Ого, – сказал жена. – Глянь, носки. Такие же, как мы вчера с антресолей достали. Весь город их, что ли, носит?

Я посмотрел на лежащие в форме знака бесконечности гольфы. Что-то внутри меня как будто задрожало, и я попросил:

– Ты вчера мне говорила про этот… про Больцмановский мозг. Можешь напомнить?

– Погоди ты, машина подъехала.

Квартиру мы быстро продали, и в бабушкин город я больше не возвращался.

А про мозг жена так и не напомнила.

Да мне и самому уже стало неинтересно.

Тварь № 13. Ксения Кошникова. Придет серенький волчок

Лиза нашла телефон в траве. Ярко-оранжевый прямоугольник на фоне сочной зелени, какая бывает только в зените лета. Не заметить невозможно, а заметив, невозможно пройти мимо.

Разумеется, это была только игрушка. Телефончик-малютка с двумя рядами квадратных кнопок, на каждой – портрет какой-нибудь зверюшки: мышки, зайчика, лисички, лягушки, ежика, совы. И еще одна большая круглая кнопка без надписей.

Лиза потыкала ее, потом в мордочки зверей, но телефон молчал, оставаясь бесполезным куском пластика. Она вздохнула, повертев находку в руках. Телефон определенно был чьей-то потерей, а брать чужое нехорошо. За это мама может наказать. Но так быстро расставаться с редкой находкой не хотелось.

Дома Лиза затолкала телефон поглубже в коробку со старыми игрушками, которая стояла под кроватью, решив заняться им позже. Может быть, нужно всего лишь заменить батарейки.

Телефон зазвонил ночью.

Вкрадчивый знакомый мотив вплелся в детский сон незаметно, как глубокое подводное течение.

Баю-баюшки-баю.

Лиза открыла глаза, не понимая, почему видит темноту вместо привычного рассеянного утреннего света. Светящиеся цифры маленьких часов у кровати подсказали, что была еще глубокая ночь.

Придет серенький волчок.

Ей понадобилось не много времени, чтобы понять, что это вдруг ожил и тихо загудел ее сегодняшний секрет.

Ох, если мама услышит?..

Лиза свесилась с кровати, вытягивая коробку, пытаясь нащупать телефон в ворохе старых мишек, мячей, кубиков. Палец сам нажал на кнопку, но телефон не умолк. Из динамика потянулись негромкие, однако до странности настоящие гудки.

А потом чей-то голос, успокаивающий, как колыбельная, обволакивающий, как сон, сказал:

– Здравствуй!

Первым порывом было бросить телефон, вторым – убежать к маме, но язык сам вежливо произнес:

– Здравствуйте!

– Откуда у тебя телефон? – спросил голос.

– Нашла сегодня в траве, – смущенно призналась Лиза, чувствуя, что краснеет даже в темноте.

Она думала, игрушка. Она не собиралась брать чужое. Она готова его вернуть на прежнее место.

Голос, теплый, как шерсть, мягкий, как одеяло, сказал, что раз она нашла его, то телефон теперь принадлежит ей по праву и она может им пользоваться.

– А как?

– Видишь кнопки? Если попадешь в беду, позвони нам. Для этого нажми большую круглую кнопку, и я тебя выслушаю. И помощь придет. Только надо всегда носить телефон с собой. Беды очень любят заставать врасплох. Ты все запомнила?

– Запомнила, – растерянно прошептала Лиза. И спохватилась: – А кто вы?

– Волк, – коротко ответил голос, зыбкий, как лесной туман, темный, как еловая чаща.

И исчез.

«Мне все приснилось», – подумала Лиза утром, после того как, вспомнив странный ночной разговор, тщетно нажимала на кнопки. Телефон молчал, как и вчера.

Это был сон, и эта мысль даже скорее успокоила ее, чем расстроила.

Тайны, которые тогда вмещались в ее сердце, были не слишком велики.

И все же она стала носить игрушку с собой. Может быть, ей просто приятно было думать о каком-то незримом волшебном помощнике. Или хотелось, чтобы телефон снова зазвонил, и она боялась упустить звонок.

Но, как много позже думала Лиза, она уже тогда понимала, пусть еще не могла осознать: нет такой жизни, в которой хотя бы раз не случалось беды – той самой, когда ты готов позвонить Волку.

Беда, конечно, пришла.

Лиза готовилась выступать на первом своем школьном утреннике. С танцем, в белом платье, в окружении таких же, как она, беленьких воздушных девочек. А потом она еще должна была прочитать стихотворение «Белый снег пушистый в воздухе кружится».

Лиза учила танец старательно. Первое выступление ошеломило ее.

Она спустилась со сцены, чувствуя, как от волнения дрожат колени, и поняла, что не может вспомнить ни строчки выученного стиха, будто его слова унесла из памяти волшебная злая метель.

Выходить предстояло скоро, всего через два номера. В зале было гулко, празднично, ярко и многолюдно. Весело мигающие гирлянды, приклеенные к стеклам окон ажурные снежинки, радостные лица родителей, обращенные к сцене. Лиза отыскала среди них мамино, и мама, заметив ее, ободряюще улыбнулась и подняла большой палец.

В животе все сжалось. Лиза испортит всем праздник.

В раздевалке она протиснулась сквозь толпу выступивших и готовящихся к выступлению зайчиков и снежинок, котиков и снегурочек, промчалась по коридору, тоже празднично украшенному гирляндами и флажками, затем – вверх по лестнице.

На третьем этаже было темно и тихо, но Лиза все равно прошла мимо запертых дверей пустых кабинетов в туалет и, убедившись, что она одна, достала оранжевый телефон и вдавила круглую кнопку.

До этого момента она была уверена, что случившееся с ней – лишь сон, поэтому едва не выронила трубку, когда услышала протяжные гудки дозвона.

– Слушаю, – отозвался знакомый голос, мягкий, как сугроб, спокойный, как бескрайнее снежное поле под безлунным небом.

– Это Волк? – не веря своим ушам, спросила Лиза.

– Я тебя слушаю, – подтвердил он. – Так что у тебя стряслось?

– Что ж, – сказал Волк, выслушав ее торопливый рассказ, – этой беде нетрудно помочь. Позвони мышке.

– Спасибо… – прошептала Лиза. – И все?

– Позвони, а потом иди и ни о чем не беспокойся. Но прежде я все же дам тебе маленький совет: постарайся звонить, когда действительно попадешь в беду, – сказал он напоследок и пропал, не попрощавшись.

Ошеломленная Лиза нажала кнопку с картинкой мышки. Вместо гудков заиграла песенка-потешка про серую норушку, спешащую через мостик, а потом телефон умолк.

И больше ничего не произошло.

В растерянности Лиза нажала кнопку с мышкой еще раз, но тщетно. Было тихо, со второго этажа доносились звуки пианино. Музыкальный номер с танцем был как раз перед ее выступлением.

За окном предновогодняя метель перешла в настоящую вьюгу. В игре тени и света от единственного болтающегося на проводе фонаря Лизе почудился странный текучий силуэт, быстро скользнувший по синеватому в сумерках снегу.

Она поежилась и, не зная, что делать, медленно побрела назад, обреченно готовясь принять провал и позор.

В зале все так же ярко горели лампы и мигали гирлянды, но стулья были сдвинуты, некоторые и вовсе перевернуты, а взрослые собрались плотным кружком перед сценой, разглядывая что-то лежащее на полу.

Неподалеку сбились в стаю снежинки, снегурочки и мишки.

– Нине Васильевне стало очень плохо, – сказал кто-то из них, и подробности посыпались на остолбеневшую Лизу, как снег в пургу.

– Она вдруг захрипела! И ее вырвало!

– Прямо на пол!

– И она упала. На пол!

Концерт закончился.

Послевкусие от этого события осталось не самое приятное. Нина Васильевна была доброй и веселой, прощала им невыученные стихи и рассказывала интересно даже про скучные вещи вроде важности строчных и заглавных букв. Лиза переживала и подслушивала разговоры взрослых. Судя по тому, что удавалось узнать, ничего очень уж страшного не случилось, но нужен был длительный отпуск.

Почему-то это ободряло Лизу, точно это она была виновата в том, что Нине Васильевне стало так худо, и что-то внутри нее словно говорило, что именно так оно и есть.

А спустя несколько недель, раздеваясь перед сном, Лиза обнаружила под мышками темные волосы. Короткие, густые и мягкие, больше похожие на шерстку, они росли плотным покровом, захватив всю подмышечную впадину.

– Рановато, конечно, – цокала языком врач, перед которой пунцовая от стыда и смущения Лиза подняла руки, демонстрируя мягкую серую поросль.

– Интересная структура волоса. – Врач беззастенчиво потыкала Лизу жестким пальцем. – Не видела такого. Наверное, генетика? – Она вопросительно посмотрела на Лизину маму, сидящую на стуле.

Мама неопределенно пожала плечами.

– Сдадим анализы. И, в конце концов, – утешила врач их обеих, – есть бритва и немало других способов избавиться от этой проблемы.

Анализы не показали ничего существенного. Лиза научилась пользоваться бритвой, затем кремом, лосьоном, эпилятором… Но чем старше она становилась, тем быстрее росли волосы, тем чаще приходилось от них избавляться, и, что хуже всего, они начали появляться и на других участках тела, порой неожиданных.

Однажды Лиза обнаружила маленький, не больше пятикопеечной монетки, участок на тыльной стороне руки. Мягкие волоски плотно прилегали друг к другу и на ощупь были точно бархатные. Лиза сдержала рвотный позыв и выбривала этот участок долго и тщательно, словно желая срезать вместе с волосами слой кожи.

Телефоном она больше не пользовалась.

Она взрослела и, возвращаясь к событиям того утренника снова и снова, пришла к выводу, что серый пушок на ее теле – не беда, а только последствия беды.

Но беда все же настигла ее и в средней школе, когда Исаева – хамоватая, высокая и крепкая, как доярка с оставшихся в школьной библиотеке советских плакатов, одноклассница – увидела эту мышиную шерсть в медкабинете. Лизу и еще нескольких девочек вдруг дернула медсестра из-за какой-то формальности.

В школу Лиза ходила в глухих водолазках с высоким воротом, толстых свитерах с длинными вытянутыми рукавами, плотных черных колготках под джинсами. От частого раздражения кожа зудела и шелушилась, несмотря на все ухищрения, и, когда в расписании не значилось физры, Лиза давала себе передышку.

Школьная медсестра была в курсе дела и всегда деликатно осматривала ее отдельно, последней. Но каждый раз наблюдать ее уклончиво любопытный взгляд, который она бросала на Лизино тело – незаметно, как ей, видимо, казалось, – было не слишком приятно.

Нехотя стянув все слои одежды, Лиза осталась в трусах и майке.

Темный мягкий пушок пробился под мышками, спускаясь и ниже, к ребрам, маленькими круглыми пятачками покрывал внутреннюю сторону бедер и почему-то образовал крошечный островок на колене.

Вдруг дверь распахнулась без стука, в кабинет заглянула запыхавшаяся Исаева. Ее блестящие, чуть выпуклые глаза скользнули по Лизе безо всякого интереса, но, заметив нечто интересное, тут же задержались, вспыхнули нехорошим огоньком.

– Немедленно дверь закройте! – рявкнула медсестра.

Исаева послушно прикрыла дверь, ухмыльнувшись: она успела увидеть все, что нужно.

Лиза терпела долго. Каждый раз после очередного кинутого будто вскользь подлого словца или брошенного будто случайно обидного намека, озаренного смешками, долгих пауз при ее появлении и даже гадких рисунков, которые однажды накорябали на доске мелом, она уверяла себя: не беда.