Читать книгу "Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори"

Звонить Волку отчего-то не хотелось. Но и избавиться от телефона она не могла, продолжала носить с собой.

Как-то, переодеваясь перед ненавистной физрой, она услышала короткий негромкий щелчок и смешки.

Лиза обернулась. Исаева и компания ее ручных обезьянок ухмылялись, предвкушая развлечение.

– А ну, отдай, мразь! – Лиза рванулась, пытаясь дотянуться до маленького фотоаппарата, который дылда Исаева держала на вытянутой руке высоко над головой.

Это вызвало новую волну хохота. Ничего не соображая от захлестнувших ее ярости и обиды, Лиза только бестолково подпрыгивала около Исаевой, как маленькая собачонка, вызывая всеобщий восторг.

Прозвенел звонок. Компания Исаевой, продолжая потешаться, высыпала из раздевалки в зал. За ними, бросая на Лизу насмешливые и сочувственные взгляды, потянулись остальные.

Она стояла в опустевшей раздевалке в футболке, трусах и одном носке, растрепанная, униженная, и легко представляла себе дальнейшие события.

Натянув второй носок и кроссовки, Лиза достала телефон из рюкзака и вышла к лестнице, пустой после звонка.

– Слушаю, – ответил голос, спокойный, как заснеженный лес, согревающий, как дыхание зверя.

– Я в беде, – глухо ответила Лиза.

– Я догадался. Расскажи, – попросил Волк.

Его голос звучал так участливо, что Лиза шмыгнула носом.

– Не плачь, – сказал Волк, выслушав ее. – Этой беде легко помочь. Позвони зайчику.

И исчез, как обычно, без прощания.

Смаргивая слезы, Лиза нажала нужную кнопку, из динамика зазвучала заливистая песенка про зайчика, который скачет через поле да лесок, и телефон привычно умолк.

Ей показалось, что над ней, будто сбегая по лестнице, прозвучал быстрый легковесный топот маленьких ног, но, посмотрев в высокий лестничный пролет, она ничего не увидела.

На физкультуре прыгали через козла. Не отличавшаяся способностями к этому занятию Лиза на этот раз, разбежавшись, так легко и изящно перемахнула через препятствие, что физрук даже присвистнул: ну, сильна!

Исаева прыгала предпоследней.

Никто потом так и не мог внятно объяснить, что произошло.

То ли как-то неудачно зацепилась ногой, то ли подвернулась рука, то ли физрук отвлекся и не успел вовремя ее подхватить, только Исаева перелетела далеко через козла, неуклюже кувыркнулась головой вперед и с глухим ударом шлепнулась на пол.

Лиза сорвалась со скамейки вместе с остальными, но мечущийся в панике физрук тут же замахал руками:

– Не трогать, не трогать! – вопил он, как-то по-крабьи бегая из стороны в сторону.

Исаева лежала на полу, вывернув шею и подогнув правую руку. Приоткрытые губы шевелились, будто она пыталась что-то сказать, но получалось какое-то невнятное бульканье, в котором Лизе послышалось нечто вроде «прыг-скок».

Она отступила за толпу и, не оглядываясь, пошла к раздевалке.

– Повернись-ка, – попросила мама вечером, когда они ужинали.

Лиза послушно повернулась в профиль.

– Что-то раньше не замечала, – задумчиво сказала мама, вглядываясь в ее лицо, – что у тебя вздернутая губа. Надо бы посмотреть твои детские фото.

Никакие фото Лизе были не нужны.

Перед сном она разглядывала в зеркале новые перемены. Верхняя губа, и без того тонкая, приподнялась, открывая крепкие верхние зубы, которые теперь казались и шире, и крупнее. Учитывая ее манеру одеваться и привычку держаться особняком, это не добавляло ей привлекательности.

Но Лизу это совсем не беспокоило. В отличие от зрения, с которым тоже произошло нечто странное. Границы привычного мира будто разъехались, открыв такой широкий обзор, о котором Лиза не могла и помыслить. Зато все, что находилось на расстоянии вытянутой руки, удавалось разглядеть, только закрывая глаза по очереди.

Но об этом, решила Лиза, маме знать не обязательно.

Травля, едва разгоревшись, сама собой сошла на нет. Уже на следующий день после неудачных прыжков о Лизе словно забыли, физрук скоро уволился, а Исаева долго лежала в больнице, а оттуда отправилась на реабилитацию: у нее оказался какой-то очень сложный перелом, два пальца на руке так и не сгибались, а один глаз ужасно косил. И надо же получить такую жуткую травму, прыгая через школьного козла, всего-то!

В третий раз Лиза позвонила Волку, дрожа в тесной клетушке душевой загородного дома, куда ее вместе с небольшой компанией позвала отдохнуть однокурсница из колледжа.

Лиза сама не могла сказать, когда все пошло не так. Наверное, кто-то подмешал что-то в коктейль, его вкус вроде бы сразу показался ей странным, но события той ночи остались в памяти рваной полосой монтажной склейки, в подлинности эпизодов которой Лиза не была уверена.

Она помнила, как уединилась в комнате с симпатичным парнем и готова была уступить его поспешной настойчивости. Но, когда дверь приоткрылась и в комнату вошли еще двое, Лиза отстранилась и замерла.

– Вы дебилы? Еще рано, – негромко сказал им парень и зачем-то крепко схватил Лизу за руку.

Сквозь туман в голове Лиза все же уловила какую-то странность в его словах. Она помнила мгновенно накативший удушливый страх и подступающую волну тошноты.

Лиза хотела сказать «нет», но язык слушался плохо. Парни равнодушно наблюдали за ней, дожидаясь, видимо, когда она станет абсолютно беспомощной.

Она попыталась встать и уйти, однако тело не повиновалось. Перед глазами стояла тяжелая болотная муть, из которой вдруг вынырнуло забытое воспоминание: маленькая заметка в каком-то журнале для девочек, совет, что делать, если ты вдруг оказалась в ситуации, из которой девочки редко выбираются невредимыми.

Она качнулась вперед, закрыла глаза, представила себя на карусели. Комок тошноты мгновенно подкатил к горлу, и Лизу вырвало прямо на собственные колени.

– Фу, бля! – Парень мгновенно выпустил ее руку и отскочил, точно Лиза при нем покрылась чумными пятнами. – Тащите эту шмару отмываться.

– Сам и веди, ё, – ответил кто-то из других. – Говорил же, бля…

Они подхватили ее, забросили в ванну, как тряпичную куклу.

Лиза пришла в себя, стоя над раковиной. Из-под крана на руки текла холодная вода. Из-за двери слышалась глухая пьяная брань. Обвиняя друг друга, голоса выясняли, стоит ли ее стеречь и что делать, если она отъедет.

Лиза быстро щелкнула замком, сунула руку в задний карман заблеванных джинсов и с облегчением выдохнула: телефон был на месте.

– Слушаю, – привычно отозвался голос, глубокий, как омут, утешающий, как шум дождя.

– Случилась беда… – прошептала она, боясь, что услышат парни.

Когда она договорила, Волк молчал так долго, что Лиза испугалась. Но наконец из динамика послышалось ровное дыхание, и Волк задумчиво произнес:

– Да. На этот раз ты действительно попала в беду. Позвони лисице.

– Здесь еще моя подруга, – выдавила Лиза, вдруг вспомнив, как сюда попала.

Ей показалось, что Волк тяжело вздохнул.

– Во-первых, мы можем помочь только тебе… – начал он.

– А во-вторых?

– Во-вторых, она тебе не подруга! – отрезал Волк. И добавил: – Не теряй время, его не так много. Звони лисе.

Лиза нажала на изображение рыжей мордочки и послушала песенку про лису, бегущую по темной лесной тропинке.

Ничего не происходило.

Лиза растерянно стояла в запертой ванной, не понимая, что делать, как вдруг в голове, ослепив ее, взорвался сияющий шар боли.

Словно в яркой вспышке, она увидела, будто бежит к дому со стороны леса. Земля стелилась перед ней и была очень близко, незнакомые запахи заполнили ноздри, их обилие ошеломляло, но не сбивало с пути.

Лиза устремилась по дорожке к забору, под которым в одном месте зияла брешь, пролезла в нее и обогнула дом. С обратной стороны у самой земли темнел узкий прямоугольник подвального окна. Лиза толкнула его, легко скользнула внутрь, ориентируясь в пыльной темноте, точно днем, и по лестнице выбралась в коридор с другой стороны от комнаты, где раздавалась ругань.

Сознание раздвоилось, и Лиза видела себя одновременно внутри ванной и снаружи, бегущей по коридору к белой двери.

БАМ! Что-то с силой врезалось в дверь, Лиза вернулась в себя и присела на корточки от разрывающей голову боли.

– Что за херня?! Все это слышали?

Снаружи донеслись быстрые шаги, а потом наступила тишина.

Открыв замок, Лиза выскочила из ванной. Все увиденное запечатлелось в памяти ярко и отчетливо.

Она сбежала в подвал, извиваясь, протиснулась в узкое окно, потом – в брешь под забором и оказалась на темной поселковой дороге.

Какое-то время Лиза бестолково металась между дачными заборами, надеясь найти помощь. Стояла поздняя осень, дачи опустели, а там, где, вероятно, кто-то был, Лизе не спешили открывать.

Все кончилось скверно. Только добравшись до станции, она осознала, что все ее вещи, включая документы, деньги и телефон, настоящий телефон, остались в доме.

Выслушав сбивчивый рассказ растрепанной напуганной девушки в грязной, пропахшей рвотой одежде, никто не спешил бросаться на помощь. Нужно было кого-то вызвать, кого-то дождаться, но те, кого дожидались, тоже не торопились.

Лизе дали чашку сладкого чая, привели в какую-то неуютную комнату с холодными сине-зелеными стенами, где она без сил рухнула на жесткий топчан и мгновенно уснула.

Ее выпустили, дав денег на билет, когда уже растаяло темное ноябрьское утро и, бодро стуча колесами, понеслись первые электрички. И вот здесь, на пустом перроне, с ней произошло нечто странное.

Лиза дрожала, вдыхая сырой воздух, к которому примешивался неизвестный аромат. Он проникал в ноздри, раздражая и одновременно маня, словно настойчиво требуя обнаружить его источник. Она потопталась на месте, сделала пару неуверенных шагов по платформе. Странный запах будто ослаб, но теперь требовательно сжался желудок.

Лиза закрутилась на месте, закрыла глаза, принюхалась. В загородном воздухе аромат словно сиял яркой электрической нитью. Она пошла по ней, шаг за шагом, все увереннее. Спустилась с перрона, прошла по тропинке между кустов, ощетинившихся последними бурыми листьями, перескочила через канаву.

Запах заполнил ноздри до краев, лишая разума.

Не отдавая себе отчета, Лиза припала к земле, поползла на четвереньках, задержавшись у стихийной мусорной свалки, которую к концу сезона устроили в зарослях дачники.

Одним быстрым прыжком ввинтилась в смрадную кучу, точным резким движением выхватив из нее то, что притягивало.

Запихивая в рот и пережевывая маленькую мышь, ощущая щекотку шерсти на нёбе, жаркую липкость крови, хруст тонких косточек, Лиза отстраненно думала, что ее сейчас снова вывернет наизнанку и будет рвать, пока она не упадет и не умрет тут, лицом в мусорной куче, с окровавленным ртом со свисающим из него, точно нить слюны, тонким мышиным хвостиком, еще чуть теплым.

Но, проталкивая маленькое тельце глубже по пищеводу, Лиза ощутила только странную смесь тошноты и довольной, приятной сытости.

Лиза сплюнула застрявшие между зубов остатки шерсти, вытерла кровь с лица водой из лужи и вернулась на перрон, к которому уже приближалась шумная веселая электричка.

Подробности, которые потом она узнала про подругу-неподругу, оставшуюся в доме, – та помощи так и не дождалась, – Лиза долго вытравливала из памяти, как выжигают скверну, да это и было не менее болезненно, чем держать руку над новенькой, только что зажженной свечой, горящей ярким уверенным пламенем.

После этого случая Лиза убрала телефон в коробку, высоко на шкаф и решила жить, как живет всякий обычный человек, справляясь со своими бедами и их последствиями самостоятельно, ну то есть без помощи потусторонних голосов, мягких, как земля, теплых, как кровь, обманчивых, как болотные кочки.

Ей удавалось это довольно долго. Много лет Лиза стойко выдерживала испытания и удары судьбы, которые, впрочем, не поражали воображения.

Окончила колледж, переехала, устроилась на работу, вышла замуж, сменила работу, родила Стасю. Они переехали снова, уже все вместе. Стаська пошла в школу, Лиза – получать высшее образование; муж ушел, ничего, пережили; Стаська росла, Лиза устроилась на новую работу.

Жизнь текла, как река, то быстро и полноводно, то медленно и упрямо, будто под толстым слоем льда.

Лиза свыклась со своими «особенностями».

Она приноровилась к странностям зрения. Вздернутая губа смотрелась не более чем чертой внешности, непривлекательной, но в жизни никак не мешающей. Досаждавшие много лет волосы почти перестали расти, словно после того утра внутренняя мышь оскорбилась или, может быть, испугалась и предпочла исчезнуть, уступив лисице. Даже оставшуюся с ней необходимость охотиться Лиза смогла вписать в свою жизнь. Иногда по ночам, дождавшись, когда Стаська глубоко уснет, а дворы опустеют, Лиза, укутавшись в огромное бесформенное пальто, делавшее фигуру неузнаваемой, и надвинув шапку до самого носа, выходила к мусорным бакам или бродила по открытым подвалам и чердакам, пахнущим остро и сладко – добычей.

С годами она научилась определять признаки голода. Он нарастал постепенно, доходя до кульминации, когда Лиза полностью подчинялась зову, переставая помнить себя.

Это было несложно почувствовать, но на всякий случай она держала дома пару мышей, всегда неизменно черных, чтобы исчезновение и последующая замена одной из них проходили незаметно.

– Какая мерзость! – сказала однажды мама, увидев очередную черную парочку, возившуюся в клетке. – Лучше бы ты завела этого, как его там… Ну, песика. Или вышла замуж.

Отчасти поэтому Лиза перебралась в соседний город: не хотела, чтобы мама ненароком стала свидетелем какой-нибудь более зловещей метаморфозы, которая, как все эти годы боялась Лиза, могла ее настигнуть. Но что по-настоящему застало ее врасплох, ударив под дых с размаху, – это метаморфоза, произошедшая с мамой.

Вместо уверенной в себе дамы с тяжелым пучком черных волос перед ней сидела сухонькая старая женщина с коротким серебристым ежиком. На вид в ней было килограммов сорок, не больше.

– Лизочек, да ты не волнуйся, – сказала мама сухим надтреснутым голосом, из которого, как и из ее тела, тоже уходила, стремительно исчезала жизнь, оставляя сухой осадок, мелкую скрипучую взвесь.

Лиза смотрела на обтянутые кожей косточки ключиц, пытаясь сосчитать, сколько они с мамой не виделись. Неужели так долго? Вроде бы пару месяцев? Два-три?

– Доктор сказал, бывает очень быстро, – как бы пояснила мама.

– Доктор сказал?! – Растерянность Лизы сменилась злостью. – Мам, а мне ты вообще собиралась как-то сказать?!

– Ну конечно, Лизочек, конечно, – покладисто закивала мама. – Но у тебя своих забот немало. Думала, при встрече скажу.

– Что еще доктор говорит? – кое-как совладав с голосом, спросила Лиза.

– Ничего, Лизок. – Мама снова пожала острыми плечами и улыбнулась. – Кто же знает. Как Бог даст. Ты не беспокойся.

– Мам, я позвоню. Я знаю, куда позвонить, ладно? Все будет хорошо, мам.

– Хорошо, лапочка. Ты только не волнуйся, не переживай.

Мама накрыла дрожащую Лизину руку своей, похожей на куриную лапку.

– Ты давно не звонила, – сказал Волк голосом глубоким, как нора, черным, как дым пожара.

– Не было нужды! – отрезала Лиза.

– А теперь, стало быть, появилась? – Лизе послышалась насмешка в его голосе.

– Да, теперь появилась.

– Что ж… – вздохнул Волк, выслушав ее историю, как всегда, молча и внимательно. – Ты не в беде.

Лиза почувствовала, как вместо пола под ногами чавкнула болотная топь.

– Ты меня вообще слышал? Моя мама… – Лиза не смогла произнести это слово и сказала только: – Сильно заболела!

– Тебе ничего не угрожает, – ответил Волк. – А мы можем помочь только тебе. Я уже это говорил.

Повисла пауза. Лиза явственно ощутила, как болотная топь начинает проседать, с чавканьем засасывая ее, но вдруг что-то мелькнуло, пролетев яркой кометой во тьме отчаявшегося сознания.

– Погоди, – сказала Лиза. – Вы не можете помочь мне. А если я отдам телефон маме? Если мама сама тебе позвонит?

Из трубки послышался странный звук, будто Волк хохотнул (если он вообще умел смеяться). Словно горячие искры большого костра взметнулись в чаще леса.

– Тогда мы можем об этом подумать, – туманно пообещал он.

– Погоди! – опять попросила Лиза.

– Что еще?

– Я давно хотела спросить: почему твоего изображения нет на телефоне?

Там, на другой стороне, снова рассыпался, взлетев к темному небу, сноп алых искр.

– Я выручаю из других бед, – пояснил Волк. – Может быть, однажды ты узнаешь.

И исчез.

– Мама, – сказала Лиза, приехав на следующее утро. – Мама, я все узнала. Но ты должна сделать одну вещь. Ты только поверь мне, хорошо, мам? Пообещай, что сделаешь? Сделаешь, ладно? Только точно.

Виновато улыбаясь, мама успокаивающе гладила ее по руке, обещая сделать что угодно, просто что угодно, лишь бы Лиза так не переживала.

На следующий день, собрав сумки, мама отправилась в стационар. Начинался очередной этап обследований, лечения, бесконечного блуждания по длинным коридорам под ясным холодным светом ламп, в компании таких же, как она, зависших в неопределенном ожидании того, что «Бог даст».

– Прогнозы… – говорил доктор, всегда куда-то спешивший, его вечно надо было ловить в хитросплетении этих холодных коридоров и кабинетных тупиков.

Сегодня Лиза поймала его прямо в лифте, там уж ему некуда было деться. Наверное, поэтому он отвечал ей строго, будто дочь пациентки могла на радостях выкинуть какую-нибудь шалость.

– Прогнозы в таких случаях мы делаем очень осторожно. В вашем – особенно. Но, надо сказать, первые результаты меня удивили. Поразительно хороший ответ, – заключил доктор. И сердито посмотрел на Лизу.

В палате царила полутьма. Мама лежала под плотным одеялом, только одна голова виднелась, маленькая, утопленная в подушке. Она дремала, утомленная процедурами, бесцеремонным вмешательством в свое тело, столько лет исправно служившее ей и вдруг предавшее.

Лиза осторожно дотронулась до маминого лба.

Кожа была холодной и какой-то влажной.

«Как у лягушки, – подумала Лиза. – У лягушки».

Этот странный эффект влажной, словно вечно покрытой холодной испариной, кожи не ушел и позже. И строгий доктор, теперь как будто смягчившийся, объяснил это побочным эффектом от терапии.

– Бывает и не такое, всякое бывает в этом деле, – говорил он, отмечая какие-то показатели, которые его удивляли и поднимали ему настроение, хотя прогнозов он по-прежнему не делал.

Мама улыбалась благодушно, рассеянно и сонно, медленно прикрывая ставшие чуть выпуклыми глаза.

– Тоже бывает. Эти препараты. Они могут влиять на когнитивные способности, конечно, – заверял доктор. – Конечно. Да и возраст. Сами понимаете.

Доктор уже почти совсем повеселел, ловить его, во всяком случае, теперь было несложно, он больше не ускользал от Лизы белым мотыльком в сероватых коридорах. К маме вернулся аппетит, когда Стаська вдруг начала терять сознание.

В первый раз это случилось в школе, на уроке, во время контрольной.

Перенервничала, переутомилась.

– Пойду полежу немного, – сказала Стася, когда они добрались домой.

Лиза смотрела, как закрывается дверь комнаты, словно с глухим щелчком захлопывается крышка ловушки.

Потом все вроде пошло на лад, но через две недели Стаська снова упала в обморок. На этот раз прямо на улице, да еще на пешеходном переходе. И повезло, что не мчался какой-нибудь придурок.

Снова хождения по холодным коридорам, длиннее которых были только списки анализов, исследований, показателей. Стаську просвечивали, запихивали в разные аппараты, как пирожок – в печь, извлекали оттуда совершенно неизменной, по-прежнему бледной, дрожащей, похудевшей, перепуганной. Качали головами, переглядывались, советовались.

Лиза стала разговаривать с ними зло и коротко, совсем как мамин доктор с ней когда-то. Только сейчас она поняла, что он все это время сердился вовсе не на нее, а на вечного своего врага, с которым ежедневно вступает в схватку, не имея прогнозов.

Но, в отличие от сердитого доктора, Лиза могла их делать.

И они приводили ее в ужас и ярость.

– Мам, мне нужен телефон!

Мама повернулась к ней с неизменной благодушной полуулыбкой, будто приклеившейся к ее лицу, к которому вновь начала возвращаться мягкость форм:

– Какой телефон, Лизок?

– Ты знаешь какой. Ты звонила по нему. Я знаю! – с нажимом сказала Лиза. – Я точно знаю, я вижу, что ты звонила.

Мама пожала плечами, продолжая улыбаться.

Ох, эта ухмылка… Лиза знала, откуда она взялась, как знала и то, что мама не сможет от нее избавиться, но в этой жабьей гримасе Лизе виделась насмешка того, кто стоял за ней. Кто все это время будто наблюдал, поджидая, когда она наконец попадет в настоящую беду.

«Вот что бывает, – словно говорила эта ухмылка, – вот что бывает, когда ты пытаешься играть по своим правилам».

Мама вдруг сникла, опустила плечи, снова стала маленькой, беззащитной.

– Лизонька, я так давно его не видела… – Она несмело вскинула взгляд на дочь. У той, наверное, сейчас было такое лицо, что мама поспешно отвела глаза и залепетала: – Мы сейчас найдем, он был где-то здесь, это же не иголка…

Она соскочила с кровати, суетливо отбросив одеяло, сунула белые босые ноги в резиновые больничные тапки, принялась копаться в тумбочке.

– Я же с тех пор не звонила, не пользовалась. Лиза, я все хотела узнать: а кто это был? Помню, какой-то странный был разговор. Но, знаешь, я была так нездорова… Не то что сейчас. Вот, а ты переживала. Не помню совсем, куда я его положила… Теперь же все хорошо, очень хороший доктор у меня…

Они искали телефон в сумке, в тумбочке, под кроватью, отодвинули холодильник, перерыли шкаф, Лиза зачем-то посмотрела в бачок унитаза, хотя уже догадывалась, к чему все идет. Но сдаваться так просто не хотелось, она пошла и стала спрашивать персонал, всех, кого встречала. «Маленький оранжевый, да. Как будто игрушечный».

Телефона и след простыл, точно и не было его никогда.

Стаська понуро сидела на кровати, словно греясь в теплом свечении неяркого ночника, поджав под себя худые ноги, как птичка на жердочке.

– Свет глаза режет, – пояснила она устало, показав на люстру. И вдруг спросила: – Мам, что со мной? Думаешь, они узнают? Найдут причину?

Под Лизой будто открылся люк в адскую шахту, куда она упала очень давно и где летела со страшной скоростью.

Она села рядом, обняла дочь. Стаська дышала тяжело, быстро и мелко, словно только что бежала стометровку на скорость.

– Конечно, найдут. Мы будем искать.

«Я буду искать, – подумала она. – И найду. Даже если придется стоптать три пары железных сапог».

– А если не успеют?

Лиза прижала к себе дочь крепче. Если держать достаточно крепко, ее девочку не утащит волк?

– Не болтай. Попробуй поспать. Уже поздно.

– Мне такое снится… Странное.

– Что странное?

– Не знаю, даже не опишу. Что-то красное, что-то черное.

– Просто полежи, отдохни. – Лиза погладила дочь по щеке, избегая смотреть в глаза. – Посмотри что-нибудь хорошее. Фильм свой любимый.

Стараясь не давать волю слезам, чтобы окончательно не провалиться в бездну, Лиза наспех натянула куртку и шапку, сунула ноги в ботинки и вышла на улицу.

Она привыкла гулять по ночам, и это простое рутинное дело немного успокоило ее. Сегодня голода не было, и Лиза просто брела по пустым дворам, петляя между притихшими многоэтажками, словно по руслу высохшей реки.

Как всякий ребенок, она боялась потерять мать. Как всякая мать, она не могла помыслить о том, чтобы потерять ребенка.

– Я хочу все вернуть, – сказала она в пустоту. – Все отменить.

Никто ей не ответил.

Проходя мимо ограды детского сада, за которой теснились паровозики, скучали качели, холодно блестели в тусклом сумеречном свете горки и лесенки, Лиза вдруг остановилась. Сделала пару шагов назад и медленно пошла в обратную сторону, пытаясь понять, что зацепило крючком ее внимание.

Наконец она увидела маленькую беседку, изображающую телефонную будку. На украшавшем ее рисунке маленький волчонок в синем комбинезончике и синей фуражке стоял у старомодного телефона с большой трубкой.

Не слишком задумываясь, что делает, Лиза подтянулась на руках, перелезла через ограду и подошла к будке.

Номер она набрала наугад, нажав все цифры, аккуратно нарисованные яркой оранжевой краской, по очереди.

– Мне надо позвонить, – сказала она волчонку.

В мерцающем свете фонаря его маленькие глазки хитро поблескивали.

– Мне нужно связаться с Волком! – потребовала Лиза уже громче. – Ты знаешь, как это сделать. Я уверена.

Ей показалось, что волчонок мигнул и черты его мультяшной мордашки исказились, но она тут же поняла, что это всего лишь колебание теней от ветвей старой рябины, что падали на рисунок.

Лиза побрела назад, перелезла через забор и повернула к дому. Она дошла до поворота, когда в кармане завибрировал ее обычный телефон. На экране не высветилось ни номера, ни букв. В прямоугольнике холодного света зависли два кружка «принять» и «отклонить».

– Я слушаю, – хрипло сказала Лиза.

– Ты всегда была очень смышленой, – зазвучал голос, черный, как бездонная пасть. – Теперь ты понимаешь, зачем мне звонят.

– Ты знал! – зашипела Лиза. – Знал, что так будет, чертова тварь!

– Нет, – возразил Волк, казалось, пропустив все оскорбления мимо ушей. – Я не знал. Я никогда не знаю.

– Я хочу все отменить. Вообще все.

Волк хмыкнул:

– Мы не исполняем желания. Мы выручаем из беды.

– Но не за счет жизни моей дочери!

Крик эхом пролетел по пустой улице, преломляясь, как отражения в сверкающих отсветами лужах.

– А ты думаешь, – спросил Волк, будто совершенно не разозлившись на ее выпад, – это очень просто? Вдохнуть жизнь в умирающую материю?

– Но ты мог взять меня!

– Живое, теплое, юное больше всего подходит. Мы не блуждаем по лесу, мы идем самой короткой дорогой. К тому же мать тебя любит. Ты всегда была ее любимой девочкой, плотью от плоти, кровью от крови, могло случится отторжение. А внучку она никогда не любила. Ее проще присвоить.

– Ты, – задыхаясь от злобы, закричала Лиза, – ты тварь! Я тебя найду, я найду тебя! И клянусь, тебе конец, я разорву твою пасть, чего бы это ни стоило!

Волк молчал, терпеливо ожидая, когда утихнет, перегорит ее гнев, останется только пепел.

– Помоги мне, – проговорила Лиза. – Я прошу тебя. Возьми меня. Плевать. Только пусть Стаська будет жива и здорова. Делай со мной что надо. Съешь меня. Убей.

– В этом нет необходимости, – заметил Волк голосом близким, как биение сердца.

Спину обдало жаром. Пахнуло лесом, мокрой шерстью, дымом. Экран телефона погас.

– Ты увидишь: во всем этом есть плюс, – сказал Волк будто бы прямо в ее голове. – Теперь тебе не нужно звонить мне. Ты больше никогда не попадешь в беду.

Кровь словно кипела, ускоряя разбег, растекаясь по венам расплавленным оловом. Ночь взорвалась миллионами огней, запахов, красок. Лизе хотелось бежать по улицам быстрее ветра, дальше и дальше, туда, где кончается город. И еще дальше, через леса и поля, еловые вершины, к саду, где висят на деревьях серебряные и золотые яблоки, где распускает хвост огненная птица, и еще дальше, выше, к луне, звездам и за них…

– Ты что, – спросила Лиза, – теперь ты всегда будешь внутри… меня?

– Может быть, наоборот? – усмехнулся Волк. Теперь Лиза точно знала: он способен смеяться. – Подумай.

Квартира показалась ей невыносимо тесной, душной клеткой; непригодным для жизни скопищем мертвого пыльного хлама. Лиза хотела написать короткое письмо и собрать самое необходимое тихо, незаметно. Потом она что-нибудь придумает.

– Интересно что, – оценил Волк эти мысли.

– Помолчи! – велела ему Лиза и сказала себе: – Я только взгляну разок.

– Я бы на твоем месте подумал, – предостерег Волк, и Лиза на мгновение остановилась у двери комнаты. Но уйти вот так, зная, что, вероятно, больше никогда не увидит дочь, было слишком мучительно.

– Я только взгляну разок, – повторила она.

Стаська спала, накрывшись старой толстовкой. Круги под глазами сгладились, она дышала ровно и тихо.

Лиза все-таки не удержалась, погладила дочь по щеке, ощущая мягкую упругость кожи. Ее мгновенно обдало жаром, рот наполнился вязкой тягучей слюной, она отшатнулась, но поздно: Стаська вздрогнула, заворочалась, открыла глаза.

– Мама?

– Спи, – прошептала Лиза, пятясь к двери.

– Мам? – с тревогой повторила Стаська, садясь на кровати, вглядываясь в ее лицо.

Лиза не отвечала. Она пыталась, пыталась и не могла отвести глаз от того места, где под кожей, такой нежной, такой гладкой, билась, как маленькая птичка, жилка, поддерживая жизнь в этом горячем, юном, здоровом, красивом теле. От него исходил аромат тонкий, как последний весенний лед, и нежный, как рассвет, и манящий, как…

– Мама? Почему ты так смотришь?

Тревога в голосе Стаськи переросла в страх.

– Мам, почему у тебя такие глаза?