Текст книги "Нерон. Владыка Земного Ада"
![](/books_files/covers/thumbs_240/neron-vladyka-zemnogo-ada-8384.jpg)
Автор книги: Майкл Грант
Жанр: Зарубежная образовательная литература, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 4. СМЕРТЬ АГРИППИНЫ
Император не столь был усерден и внимателен к этим далеким событиям, как мог бы быть, потому что его мысли занимало совсем другое. В 59 году Нерон решил, что его мать становится невыносимой и должна быть убита. Причины, которые он выдвигал для обоснования этого чудовищного решения, на первый взгляд не совсем очевидны. Агриппина, вероятно, прекратила играть активную роль в правлении почти четыре года назад. И сын не часто с ней встречался. Тацит ни в коей мере не проясняет возникшую ситуацию. Судя по нему, Нерон был в страхе, потому что его любовница Акте убедила его в том, что ужасающие последствия его кровосмесительной связи с Агриппиной могут сказаться на лояльности армии. Но даже если эти отношения с его матерью были больше, чем просто непристойные сплетни, они определенно относились ко времени за несколько лет до этих событий, когда Нерон был к Агриппине еще привязан. Следовательно, указание историка на то, что это все актуально в 59 году, явный анахронизм.
С другой стороны, выдвигаемая Тацитом вторая причина убийства Нероном Агриппины – предположение, что на такую жестокость его подтолкнула будущая жена императора Поппея, – анахронизм еще более древний. Поппея якобы сказала Нерону с многочисленными женскими укорами, что лишь одна Агриппина стоит на пути его развода с Октавией и женитьбы на ней. В действительности прошло еще три года (после 59 года), прежде чем Нерон предпримет этот шаг. Вначале отношения Поппеи с Нероном были столь туманны, что не менее пяти противоречивых версий о них дошли до нас, из них два варианта мы находим у Тацита. Кажется вполне вероятным, что и он, и другие историки предвосхитили влияние Поппеи на Нерона с тем, чтобы обеспечить складную, слегка романтизированную последовательность событий и объяснить убийство Агриппины. Но на самом деле маловероятно, чтобы император пошел на матереубийство лишь для того, чтобы ускорить свой развод и новый брак, а затем почему-то не разводился и не женился в течение следующих трех лет.
Светоний, по-видимому, гораздо ближе к истине, когда предполагает, что Нерона испугали жестокие угрозы, которые, как ему передали, исходили от Агриппины. Как мы уже знаем, он всегда легко впадал в панику при малейшей угрозе его жизни; и когда шел на убийство, причина почти всегда крылась в этом. Более того, кроме сомнительной смерти Британика, просматривается типичная схема почти во всех убийствах и самоубийствах, за которые, как считается, может нести ответственность Нерон. Как правило, будущая жертва находилась далеко от Нерона, иногда в ссылке, но всегда под надзором. Смерть следовала лишь несколько лет спустя, когда доносчики или другие заинтересованные стороны сообщали, не всегда точно и дословно, что впавшая в немилость личность говорит или говорила что-то против Нерона. По мере развертывания этих типичных событий подозрительный Нерон всегда мог довести себя до натурального безумия от пугающего убеждения, что на карте стоит его жизнь. Легко поверить, что подобное произошло и в случае с Агриппиной. Нерон со своей стороны должен был в любом случае отчаянно стремиться освободиться от ее психологического давления. А она, судя по всему, была не слишком аккуратна в выражениях и, весьма вероятно, очень свободно распространялась в своем домашнем окружении о некоторых аспектах жизни своего сына, которые ей были не по вкусу, – к примеру о его любви ко всему греческому и ко всему, за что ратовали греки, а также о его страсти проводить время так, как ему нравится. Не исключена была и вероятность того, что Агриппина действительно подумывала сместить Нерона или, по крайней мере, что она прислушивалась к людям, которые замышляли подобное. Видимо, именно этому Нерон и поверил. К тому же ему легко могли напомнить о риске, который непременно возникнет, если его мать предпримет попытку выйти замуж за какого-нибудь представителя императорского рода или потомка императорских кровей. Никакая ссылка на остров не могла бы быть достаточно надежной для такой смертельно опасной женщины, даже если она и была его матерью. Нерон понимал, что если Агриппина останется в живых, это будет означать риск гражданской войны, подвергающей опасности его подданных, защищать которых было его долгом.
Итак, предложение его бывшего наставника Аникета, который теперь занимал должность командующего флотом в Мизенах в Неаполитанском заливе, удостоилось внимания Нерона. Аникет предложил устранить Агриппину при помощи подстроенного кораблекрушения, и император согласился. Нерон имел обыкновение посещать ежегодно проводимый праздник в честь богини Минервы на модном многолюдном курорте в Байях, неподалеку от Мизен, и пригласил свою мать присоединиться к нему там. Они пообедали вместе в Бавлах, расположенных в бухте между Мизенами и Байями, в усадьбе, по всей видимости принадлежавшей Агриппине. Это был веселый и дружеский пир: судя по некоторым сведениям, хозяином был приятель императора Отон, который помогал Нерону в его любовной истории с Акте. Затем Нерон поехал в Байи по суше, а Агриппина отправилась туда же морем.
![](image3.jpg)
«Но боги, словно для того, чтобы злодеяние стало явным, послали ясную звездную ночь с безмятежно спокойным морем. Корабль не успел далеко отойти; вместе с Агриппиною на нем находились только двое из ее приближенных – Креперий Галл, стоявший невдалеке от кормила, и Ацеррония, присевшая в ногах у нее на ложе и с радостным возбуждением говорящая о раскаянии ее сына и о том, что она вновь обрела былое влияние, как вдруг по данному знаку обрушивается отягченная свинцом кровля каюты, которую они занимали; Креперий был ею задавлен и тут же испустил дух, а Агриппину с Ацерронией защитили высокие стенки ложа, случайно оказавшиеся достаточно прочными, чтобы выдержать тяжесть рухнувшей кровли. Не последовало и распадения корабля, так как при возникшем на нем всеобщем смятении очень многие непосвященные в тайный замысел помешали тем, кому было поручено привести его в исполнение. Тогда гребцам отдается приказ накренить корабль на один бок и таким образом его затопить; но и на этот раз между ними не было необходимого для совместных действий единодушия, и некоторые старались наклонить его в противоположную сторону, так что обе женщины не были сброшены в море внезапным толчком, а соскользнули в него. Но Ацерронию, по неразумению кричавшую, что она Агриппина, и призывавшую помочь матери принцепса, забивают насмерть баграми, веслами и другими попавшими под руку корабельными принадлежностями, тогда как Агриппина, сохранявшая молчание и по этой причине неузнанная (впрочем, и она получила рану в плечо), сначала вплавь, потом на одной из встречных рыбачьих лодок добралась до Луканского озера и была доставлена на свою виллу»
(Тацит. Анналы, XXIV, 5).
Нерон был не первым деспотом, который заманил свою мать на корабль, чтобы убить ее. Подобное уже происходило в Гераклее Понтика (ныне Эрегли в Турции) приблизительно в 300 году до н. э., когда царица Амастрида была убита в море двумя своими сыновьями.
Но это не означает, что рассказ о попытке покушения на жизнь Агриппины является фиктивным, хотя частичное совпадение может указывать на то, что Аникет, как и подобает бывшему наставнику, читал историю. Однако мысль инсценировать кораблекрушение была взята из более недавних событий. На эту мысль натолкнуло судно, использовавшееся в играх, что устраивал Нерон на воде, днище которого открывалось автоматически, чтобы выпустить животных в воду.
Агриппина прекрасно поняла, что происходит. Она послала своего вольноотпущенника Агерина сообщить Нерону, что благодаря милости богов и его счастливой звезде она выжила при кораблекрушении, но что он может в настоящее время не беспокоиться и не навещать ее, поскольку ей требуется покой. Но когда ее посыльный предстал перед Нероном, император уронил меч на пол и объявил, что тот был пойман с поличным в попытке покушения на жизнь императора. Агерин был взят под стражу.
Тем временем весть о несчастье, случившемся с Агриппиной, распространилась, и на берегу стали собираться толпы народа. Их разогнали войска. Слуги Агриппины теперь постепенно исчезали из ее дома, и Нерон предпринял вторую, и на этот раз увенчавшуюся успехом попытку. Он не доверил своим телохранителям-преторианцам сделать это, а отправил Аникета с двумя морскими офицерами. Они прибыли на виллу и нанесли свой смертельный удар. Тело Агриппины было кремировано на ложе в столовой в ту же ночь.
Нерон, как сообщается, пребывал в состоянии ужаса до тех пор, пока к нему не пришли высшие чины преторианской гвардии, чтобы выразить поздравления по поводу его спасения от грозившей гибели, а депутации от соседних городов вскоре последовали их примеру. От этого ему стало несколько легче, и он заставил себя уехать в Неаполис (Неаполь). Оттуда он написал письмо Сенату, сообщив, что один из вольноотпущенников Агриппины был пойман с поличным при попытке лишить его жизни и что она, сознавая свою вину, как подстрекательница этого преступления, заплатила за это сполна. Затем в письме перечислялись все мыслимые обвинения, какие только могли быть выдвинуты против его матери, начиная со времен правления Клавдия и далее. Оно включало, по словам Квинтилиана, следующее высказывание: «Я едва в состоянии поверить, что мне ничего больше не грозит. Но это мне не доставляет никакой радости».
Убийство Агриппины
Убийство произошло между 19-м и 23 марта 59 года. Как мы узнаем из записи, члены Арвальского братства – элитного органа, включающего в себя некоторых наиболее влиятельных в государственной политике патрициев, – проводили 28 марта свое периодическое религиозное собрание в Риме. У них был обычай возносить жертвы за членов императорского семейства. Но на этот раз они не приносили жертв. Было слишком непонятно, за кого следовало бы совершать жертвоприношение и каким образом это выразить. Тогда 5 апреля они собрались снова и должным образом совершили жертвоприношение. К тому времени уже был издан сенатский эдикт, каким они могли руководствоваться, и они воздавали богам благодарность за спасение императора.
Но Нерон все еще не вернулся в столицу. Он отложил свое возвращение до сентября. Это было неловкое выжидание, и нелицеприятные надписи были видны на улицах.
Трое – Нерон, Алкмеон и Орест – матерей убивали. Сочти – найдешь: Нерон – убийца матери.
Чем не похожи Эней и наш властитель? Из Трои Тот изводил отца – этот извел свою мать.
(Светоний. Нерон, 39)
И все-таки в целом Нерона довольно хорошо встретили, когда он наконец-то возвратился в Рим. Убийство не отразилось на его положении непосредственно. Возможно, для сенаторов и остальных было предпочтительнее отвести глаза от размышлений над тем, что же действительно произошло на берегу Неаполитанского залива, и считать, что сосуществование Нерона и Агриппины создавало невыносимую ситуацию, опасную для государства и его влиятельных людей, которые легко могли быть вовлечены в ядовитую ненависть между матерью императора и ее сыном. Было облегчением, что это положение закончилось. И теперь то из одной провинции, то из другой полились покорные выражения лояльности.
Нерон сразу же вернул людей, которых Агриппина отправила в ссылку, и, по-видимому, не без оснований ее день рождения был объявлен днем с дурным предзнаменованием.
С политической точки зрения это не было столь серьезным кризисом, как злопамятно говорится в склонных к преувеличениям отчетах историков. Правда, возможно, это было довольно щекотливое положение. Но проблема была решена без особых затруднений.
По общему мнению, письмо Нерона Сенату, сообщающее о враждебном выпаде его матери и о ее последующей смерти, было составлено Сенекой. И Тацит добавляет, что, когда высшие чины преторианской гвардии пришли поздравлять Нерона немедленно после случившегося, они сделали это по подсказке Бурра. Маловероятно, чтобы они с Сенекой были заинтересованы в этом убийстве, но Тацит предполагает, что после случившегося они, вероятно, старались спасти ситуацию как могли. Очевидно, они все еще считали необходимым для безопасности государства и их самих сделать все возможное, чтобы помочь Нерону. Следовательно, именно с помощью их дипломатии ему был оказан такой хороший прием по возвращении в столицу.
Мы можем только догадываться, что думал Бурр по этому поводу. Тацит замечает, с достаточной долей правдоподобия, что его беспокоило то, какой будет реакция армии на падение женщины, которая была дочерью всеми любимого Германика. Да и сам Нерон не считал, что может поручить ее убийство своим телохранителям. Что же касается Сенеки, его отношение может быть до некоторой степени реконструировано из его произведений. В философских эссе и трагических пьесах он постоянно размышляет над трудноразрешимой проблемой гармонии принципов личности и политической деятельности. В этом он очень отличается от воззрений богатого молодого поэта-«сатирика» Персия, который тоже писал в это время. Потому что он, хотя его колкий подход был полярно противоположен понятиям, бытовавшим при дворе Нерона, ни разу даже не намекнул и не сказал ни одного критического слова о политической ситуации в империи. В трудах Сенеки, с другой стороны, довольно много разглагольствований о пороках тиранов (к примеру, в «Троянках», «Фиесте», в трактате «О гневе»), к которым можно было причислить не последнего императора, а другого – Калигулу (37-41 гг.), который был взят в качестве типичного примера.
Сенека также восхвалял стоического, безгрешного человека, противостоит тирану: Катон, боровшийся сто лет тому назад против Юлия Цезаря, изображен (как и более ранними писателями) мудрецом. Сенека явно имеет в виду случай с Платоном (тот отказался от компромисса с тираном Дионисием из Сиракуз), который приводится Тацитом, заявлявшим позднее, что у Нерона зачастую было больше причин жаловаться на его свободу речей, чем на его подобострастие. Сенека остро ощущал, что наступает момент, когда возврата к прежнему уже нет. Он говорил, что сдержит свое обещание пойти на пир, если будет всего лишь холодно, но не тогда, когда снегопад.
Тиран может стать таким деспотичным, что единственное, что останется его советникам, – это удалить его со сцены. Он пишет в трактате «О благодеяниях», что если вся надежда на здравомыслие тирана уходит навсегда, то доброта, которой он платит ему, станет добротой ко всему миру. Расставание с жизнью – вот лучшее средство для него самого, а для того, кто никогда снова не станет самим собой, лучше всего уйти из жизни.
Эти слова могли быть написаны вскоре после восшествия на престол Нерона, но более вероятно, что их можно отнести приблизительно к 63 году. Во всяком случае, удручающий акт матереубийства в 59 году не только резко положил конец любым мечтам о философски настроенном принцепсе, но и заставил Сенеку отказаться от надежды на своего бывшего протеже, и его чувства совпадают с теми, что чувствовал Гамлет.
Поступок был действительно ужасающий. И все-таки ради практической пользы государства Сенека, очевидно, решил, что момент действия еще не наступил. Национальные интересы, казалось, требовали заключения, что император все еще не дошел до того момента, когда возврата к прежнему уже нет.
В этом состоит постоянная дилемма для сотрудничающих с режимом. Так это или нет, но они всегда будут думать, как бы принести побольше пользы своим соотечественникам, да и самим себе, как бы, оставаясь на свои постах, предотвратить еще худшие бедствия. Они будут считать, что их отставка может повлечь большую вероятность для государства погрязнуть в насилии. И именно так, очевидно, решил Сенека в 59 году. Его собственной безопасности недавно угрожал один зловредный обвинитель. Да к тому же он был слишком хорошо осведомлен, что практика не всегда совпадает с теорией [18]18
Сенека. О гневе. Его пьеса «Геркулес в безумье» содержит размышления по поводу тщетности подобных действий.
[Закрыть].
Безоговорочное признание необходимости такого поведения появляется в его позднем трактате «О гневе», в котором он цитирует замечание старого придворного о том, что тот выжил, снося побои и вознося благодарности за них.
Другими словами, если сотрудничающий с режимом в состоянии принести пользу, оставаясь на своем посту, следует реалистично понимать, что его возможности в этом направлении чрезвычайно ограниченны. В другую эпоху Томас Уортон (Warton) писал:
Содом не может быть исправлен святым папой!
Перспектива исправить Нерона была в равной степени необнадеживающей. Сенека в своем произведении «О благодеяниях» довольно многозначительно замечает, говоря о деспотизме вообще, что если тиран желает артистов и шлюх и такие дары смогут смягчить его ярость, то он с готовностью предоставит их ему.
Сенека, несмотря на такие мрачные размышления, верил, что есть смысл играть такую недостойную роль. Такого же мнения придерживался и историк Тацит. В отличие от многих поздних критиков он выносит благосклонный вердикт попыткам Сенеки. Он полагал, что в удручающе трудных условиях этих опасных имперских режимов позиция Сенеки была правильной. Тесть самого Тацита Агрикола, которым он восхищался, сыграл гораздо более соглашательскую роль при гораздо более тираничном Домициане (81-96 гг.), – и, следовательно, историку казалось, что упрямая, но ненавязчивая настойчивость Сенеки без многочисленных иллюзий и даже надежд в равной степени заслуживает похвалы. В одном из своих писем к другу Луцилию Младшему из Помпей Сенека предлагал держаться как можно дальше от скользких мест, мотивируя тем, что даже на твердой земле мы стоим не слишком устойчиво. А в своем последнем письме он добавляет, что самые удачливые люди, как правило, самые несчастные.
Итак, Сенека показал, насколько далеко он готов зайти с Нероном. Более того, возможно, в это же время он выказал еще большую готовность забавлять молодой и циничный двор. Это подчеркивается опубликованием его беспощадной пародии, как в прозе, так и в стихах, на смерть Клавдия. Она известна под названием «Отыквление Божественного Клавдия», что, по словам Диона Кассия, было издевательской насмешкой над его обожествлением (Apotheosis).
Это произведение обычно относят приблизительно к 54-55 годам, сразу же после восшествия на престол Нерона, но эта дата, вероятно, неверна, поскольку, хотя Агриппина и была, по-видимому, причастна к смерти Клавдия, ее все-таки сделали жрицей культа нового бога. Поэтому едва ли было осмотрительно для человека в положении Сенеки высмеивать обожествленного императора столь оскорбительно, в то время когда Агриппина находилась на высоте власти или пока она вообще была жива. Эта литературная попытка проливает неординарный свет на переменчивость взглядов ее автора, ибо в ней Август фигурирует в качестве одного из самых ярых обличителей Клавдия. Это далекий отголосок 54-55 годов – времени, когда официальные монеты изображали Божественного Августа (Divus Augustus) и Божественного Клавдия (Divus Claudius) едущими вместе в церемониальной колеснице с впряженными в нее слонами. Мы узнаем из «Панегириков» Плиния Младшего, что Нерон считал обожествление Клавдия шуткой, и именно теперь, когда жрица Божественного Клавдия устранена с пути, эта насмешка стала известна.
Глава 5. ИМПЕРАТОР, КОТОРЫЙ ПОЕТ, ЛИЦЕДЕЙСТВУЕТ И УЧАСТВУЕТ В ГОНКАХ НА КОЛЕСНИЦАХ
Для Нерона устранение Агриппины в основном означало, что теперь он мог, не ощущая больше давления с ее стороны и раздражения от ее неодобрения, погрузиться в деятельность, которую она презирала, а он любил больше всего на свете: пение, лицедейство и гонки на колесницах.
В начале своего правления Нерон вошел в общество танцовщиков, или пантомимов (pantomimi). Эти лицедеи, чья профессия и искусство берет Свое начало со времен Августа, были красивыми, атлетически сложенными молодыми людьми, которые танцевали и исполняли роли в пантомимах, одетые в яркие, расшитые золотом туники, алые плащи, струящиеся шелковые хитоны и красивые маски с закрытыми ртами. Для каждой последующей роли они меняли и костюм, и маску, даже в процессе одного произведения. Они, танцуя, не произносили слов. По словам Сенеки, их жесты текли, словно слова, с каждым положением рук и пальцев обретая новое значение. Понтийский принц из Малой Азии попросил Нерона подарить ему танцовщика, которого тот видел в Риме, потому что выразительные жесты молодого человека смогут освободить переводчиков от работы при дворе в Понте.
Огромные орхестры и массовые хоры обеспечивали потрясающий аккомпанемент для этих представлений. Поэт Лукан, племянник Сенеки, не без выгоды для себя написал четырнадцать либретто для подобных хоров.
Балеты и танцевальные представления, называемые пиррическими танцами, были претенциозны. Но не все шло гладко. Однажды, когда шло искусно поставленное представление мифа о Дедале и Икаре, летящий по небу Икар упал на землю, прямо рядом с ложем Нерона, и забрызгал императора своей кровью. А мода на достоверные сексуальные утехи на сцене была предвосхищена балетом, изображавшим сцену любви Минотавра с Пасифаей. В мифе Пасифая превратилась в корову для этого случая; и теперь на сцене зрителям казалось, что танцор, переодетый в быка, действительно занимался любовью с девушкой, которая находилась внутри задней части полой деревянной телки. (Реализм был в моде: на представлении комедии под названием «Пожар» декорации действительно подожгли, а актеры должны были выносить горящую мебель.)
Поклонники ведущих танцоров были столь же пылкими и истеричными, как поклонники поппевцов в наши дни, с той лишь разницей, что они заключали в своих рядах сенаторов и патрициев. Один красивый танцор Мистик (Mysticus), или Мифик (Mythicus), пользовался неординарной славой, потому что не один патриций, как утверждает Плиний Старший, а двое умерли в момент полового акта с ним.
Учителя и знатоки этих танцев или балета возникали повсюду, и во многих частных театрах ставились пьесы, в которых, по словам Сенеки, мужья и жены соперничали из-за того, чтобы быть партнером или партнершей красивых молодых людей в танце.
Одна матрона того времени, Элия Кателла (Aelia Catella), все еще танцевала на сцене даже в возрасте восьмидесяти лет.
Возбуждение и соперничество, вызываемые появлением на публике и представлениями знаменитостей, могли быстро превратиться в жестокие побоища между фракциями и группировками. Это забавляло Нерона, но стало настолько серьезным, что в 56 году его правительство было вынуждено положить этому конец. Его опрометчивое экспериментальное устранение батальона охраны, который был обычно на посту во время таких представлений, пришлось пересмотреть, и на несколько лет танцоров выдворили из Италии.
Подобные репрессивные меры, однако, не распространялись на близкого друга Нерона Париса, танцовщика, который помогал настроить его против Агриппины: та, весьма вероятно, не питала особых симпатий к тому типу экзотических развлечений. Затем Парис добился приговора суда не в пользу своей прежней рабовладелицы, тетки Нерона Домиции, удачно обобрав ее на сумму, за которую выкупил свое освобождение.
Парис был столь выдающимся танцором, что его интерпретация сцены любви Марса и Венеры, в которой он играл поочередно обе роли, убедила даже аскетичного праведника, Аполлония из Тианы в Малой Азии, что действительно в этом есть нечто, заслуживающее внимания. Парис имел обыкновение садиться за стол Нерона после ужина, чтобы развлекать его, но он также был и учителем танцев императора. Это, однако, в конечном итоге и стало причиной того, что он впал в немилость (в 67 г.): император, который лелеял амбициозные планы станцевать роль Вергилиева Турна, озлобился, так как нисколько не преуспел в ученье.
Нерон очень скоро решил, что на самом деле он отдает вместо этого предпочтение другому искусству. Это были трагедии в том смысле, в каком они понимались в его время. Постановка старинных греческих и латинских трагедий была тотально изменена. Изначально они представляли собой диалоги с лирическими вставками ради разнообразия; теперь это были лишь отрывки диалогов, а лирические стихи декламировались отдельно. Великие актеры того времени исполняли эти стихи соло, сопровождая свое пение действиями и жестами. Одновременно они аккомпанировали себе игрой на кифаре, которая была даже в большем почете, чем флейта, потому что играть на ней было труднее. Говорили, что струны кифары звучат словно человеческий голос.
Нерон много энергии посвятил, чтобы преуспеть в искусстве певца, кифареда и трагического актера. Его голос, хотя и не слишком сильный, был глубоким, глухим, негромким басом. Он тренировал голос с исключительной добросовестностью.
«В детские годы вместе с другими науками изучал он музыку. Придя к власти, он тотчас пригласил к себе лучшего в то время кифареда Терпна и много дней подряд слушал его после обеда до поздней ночи, а потом и сам постепенно начал упражняться в этом искусстве. Он не упускал ни одного из средств, какими обычно пользовались мастера для сохранения и укрепления голоса: лежал на спине со свинцовым листом на груди, очищал желудок промываниями и рвотой, воздерживался от плодов и других вредных для голоса кушаний» (Светоний. Нерон, 20).
Нерон ревностно придерживался диеты. Он не ел яблок – знатоки считали их вредными для голосовых связок. Сушеные финики считались полезными для певца, свежие же– вредными. Он также воздерживался от хлеба по определенным дням каждый месяц. Все овощи из семейства луковых считались полезными для певцов, и по определенным дням Нерон не ел ничего, кроме лука, законсервированного в масле, – рецепт, который впоследствии был рекомендован медицинской братией. Неплохо бы знать, что после этого (и судя по сообщению Светония, его тело издавало неприятный запах) император ароматизировал не только воду в ванне, но и брызгал духами руки и подошвы ног.
Горловой бас, каким он обладал, считался тогда лучше всего подходящим для изображения эмоциональных, или вызывающих жалость, или полных драматизма сцен – именно подобные роли Нерон и предпочитал. В греческих драмах такие роли легче всего найти у Еврипида, которому Нерон вследствие этого отдавал предпочтение. Но в его время вкусы стали гораздо более мелодраматичными и эксцентричными. В риторических трагедиях Сенеки, которые были написаны не столько для публичных представлений, сколько для камерной декламации, некоторые пассажи столь ужасны, что их едва ли можно читать без чувства отвращения, когда тошнота подступает к горлу (к примеру, «Эдип»). А в «Фарсалии» (Гражданская война), написанной его родственником Луканом, – о раздорах между Помпеем и Цезарем – имеются столь же отвратительные преувеличения.
Но это было как раз в духе Нерона. Ему нравилось петь и играть трагические, полные отчаяния, шокирующие роли – такие, как Навплий, несправедливо принесенный в жертву греками во время Троянской войны, кастрированный Аттис и даже виновный в кровосмешении Эдип, так же, как Орест, совершивший матереубийство, – роли, которых на первый взгляд Нерон должен был тактично избегать. Он также с удовольствием играл нищих, сбежавших рабов, сумасшедших. Во время одного из таких представлений с участием императора некий молодой телохранитель, который, стоя за кулисами, не слишком внимательно следил за действием, вдруг бросил взгляд на сцену и, увидев, что император в цепях и лохмотьях (Нерон играл сцену безумия Геркулеса), хотя мог бы заметить, что цепи были из золота, совершил оплошность, бросившись, чтобы освободить его.
Нерон к тому же прекрасно был подготовлен петь и играть женские роли – например Ниобы, обратившейся в камень из-за того, что ее дети были жестоко убиты. Другой его любимой ролью была роль Канаки, чей ребенок, родившийся от кровосмесительной связи с ее братом, был брошен на растерзание собакам. Это дало повод для шутки: «Чем занят сейчас император?» – «У него сейчас роды».
Несмотря на то что балетного танцора из него не вышло, Нерон с энтузиазмом погрузился в драматические аспекты танцевальных партий. «Ты станцевал всю программу прямо по книге», – заявлял восхищенный поэт грек Луцилий. Тот же поэт насмешничал над лицедеями, которые исполняли три любимые Нероном роли плохо, – что было деликатным способом сказать, что император делал это лучше.
Нерону нравилось петь и играть в масках, изображающих черты лиц женщин, которыми он был в то время увлечен. Его собратья кифареды пользовались его непременным покровительством. Даже Терпн, несомненно, считал, что должен петь и играть императору до поздней ночи. Его собрату по искусству Менекрату, чьи песни искажал Трималхион в романе Петрония, император даровал имение и дворец. Другие огромные владения отошли к Спикулу (Spiculus), который не только играл на кифаре, но к тому же сражался в гладиаторских боях.
Большинство из этих музыкантов и певцов были родом из Александрии. Но их песни напевали на улицах столицы, а римские матроны знали их наизусть. Пиры Трималхиона походили на театр с непрекращающейся музыкой. Как звучала эта музыка времен Нерона, не вполне ясно. Она была в основном мелодичной, без какого бы то ни было контрапункта или гармонии в нашем понимании и была лишена наших самых высоких и глубоких нот. Возможно, она вызвала бы шок у современных уроженцев Запада – она могла звучать как нечто вроде смеси грузинского монотонного песнопения и музыкальных традиций арабов, индийцев и китайцев. Что же касается музыкального аккомпанемента к драматическим представлениям, древние писатели были полностью убеждены, что он производил эротический, развращающий эффект. Музыка настолько сильно возбуждала слушателей, что их руки начинали шалить. Ее тихие и изнеженные ноты провоцировали на нескромные прикосновения и сладострастные поглаживания.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?