Текст книги "Гринвуд"

Сверток

Ребенок молчал, пока Эверетт нес его по лесу. Когда он шел, легкое подрагивание прекращалось – он решил, что это обнадеживает. Может быть, ему уже был уготован простой выход из затруднительного положения, в которое он попал, – надо было только выкопать яму.

Он дошел до хижины и испытал огромное облегчение, опустив сверток на доски пола рядом с печкой. И дело здесь не в том, что сверток был тяжелым, – он поднял руки, когда снимал его с гвоздя, как будто собирался снять массивную доску из орехового дерева, а на деле сверток оказался дешевой фанерной поделкой. Суть проблемы заключалась в ином: со свертком он чувствовал себя как-то неловко.

Он взял его не из жалости. Если бы Эверетт оставил лесу заботы о ребенке, как он сначала хотел сделать, и останки дитя свисали бы с одного из его гвоздей, федеральные полицейские прошерстили бы весь лес и нашли его хижину – это был лишь вопрос времени. Он уже достаточно бродяжничал в годы скитаний, и если бы его нашли, возложить на него ответственность за ребенка полицейским ничего бы не стоило. И даже если бы этого не случилось, его наверняка выперли бы из этой лачуги, и со сладкой, как ему казалось, жизнью пришлось бы навсегда распрощаться.

Эверетт развел в печурке огонь, подбросив в тлеющие угли пару поленьев. Вскоре печка раскалилась докрасна, неспешными волнами испуская тепло, согревавшее все вокруг. У него промелькнула мысль о том, как легко было бы открыть дверцу печки, засунуть в пляшущие искры и языки пламени этот сверток и закрыть дверцу. На войне он в основном служил санитаром, но свою долю фрицев успел подстрелить, хоть многие из них были еще совсем мальчишками. А когда потом ему годами приходилось бродяжничать, он оставил немало зарезанных и избитых душ лежать рядом с рельсами по всей Северной Америке. Разве могла маленькая кучка пепла что-то изменить в мировом порядке вещей?

Однако по здравому размышлению Эверетт решил, что за такое дело его будут неотступно преследовать муки совести. Возможно, они станут еще страшнее, чем те кошмары, что мучали его после Франции. Они наполняли его сны видениями искромсанных человеческих тел, которые он таскал на носилках: кишки их волочились за ними в грязи, а сами они вопили нечеловеческими голосами, как будто молили дать им нитку с иголкой, чтобы они себя как-то заштопали и обрели хоть подобие человеческого облика.

Эверетт оставил сверток около печки, а сам лег на кровать. Когда он уже почти задремал, дитя начало вопить, как кошка, которой наступили на хвост. На этот раз его крик, звучавший совсем рядом, вызвал у него такой прилив крови к вискам, что, казалось, чуть голова не треснула. Он знал, что могло успокоить младенца: песни и стихи про птичек, звездочки, фей и всякие небесные истории. Но сам помнил только бравурные марши пехоты, похабные блюзы да непристойные куплеты. Когда вопли стали еще сильнее, он взял немного воска, который втирал в кожу рук, чтобы зимой не было трещин, скатал два шарика и заткнул ими уши. Крик все еще был слышен, поэтому Эверетт вышел в морозную темень в одном красном нижнем белье, чтобы подоить единственную оставшуюся козу, старую, белую с бурыми пятнами, которую он когда-то обменял на несколько пинт недобродившего сиропа. Несмотря на то, что ее последний козленок помер зимой от дизентерии и молока у нее стало меньше, ему удалось надоить почти полную чашку, и в знак благодарности он почесал у нее за подрагивавшим ухом. Вернувшись в лачугу, он перелил молоко в старый заварочный чайник и прижал его носик с отколотым краем ко рту ребенка.

– Так-то лучше, – намеренно глядя в другую сторону, сказал он сиплым после многолетнего молчания голосом. – Больше здесь все равно ничего нет, кроме сиропа, а он мне как раз сейчас нужен.

Успокоившись, ребенок посасывал и отрыгивал. Сомкнув веки, Эверетт позволил себе бросить на него быстрый взгляд: изгиб ноздрей чем-то напоминал морскую раковину, кожа цвета неспелой клубники – дитя как нарочно было создано так, чтобы вызывать симпатию, подумал он и резко отвел глаза. Когда молоко в чайничке кончилось, он снова запеленал младенца и положил рядом с печкой, дав себе зарок никогда больше на него не пялиться. Ведь жалость – это острый крючок, на который вас подцепляет ребенок, и эта жалость хранит его до тех пор, пока он сам не избавится от этого проклятия.

Он решил утром отнести его в Сент-Джон и там где-нибудь оставить, чтобы его нашел кто-нибудь другой. А если повезет, может быть, ребенок не переживет эту ночь. Но еще лучше будет, если завтра он проснется, а младенца нет как нет – вдруг одиночество кленовой рощи и ее густые клены окутают его ветвями еще раз. Странные вещи случаются порой. Эверетт знал из собственного опыта, что некоторые заклятья развеиваются так же необъяснимо, как налагаются.

Футляр от дневника

У него дома в каменном одноэтажном строении с верандой в западной части Сент-Джона на Харви Лоумекса нисходило ощущение спокойствия и безмятежности, он становился там самим собой. С тех пор как отец Лаверн помог новобрачным с первым взносом – после незапланированного зачатия ими Харви-младшего, – дом превратился для Харви в нечто большее, чем просто жилье. Он стал прибежищем смысла во все более бессмысленном мире, символом непоколебимой преданности семье. Это было его единственное достояние, которое он готов был защищать ценой собственной жизни.

В тот вечер после того, как они накормили семь ртов, искупали семь тел и уложили их в семь кроватей, Лаверн пошла слушать очередную серию передачи по радио, а Лоумекс удалился в свой кабинет выкурить очередной «парламент» в любимом кресле с мягкими подушками, где его истерзанный позвоночник чувствовал некоторое облегчение. Когда Харви с Лаверн вступили в брак, они были почти чужими друг другу, но с годами между ними возникли крепкие семейные узы, как у двух фабричных рабочих, рука об руку тяжело работающих на одной сборочной линии, союз настолько прочный, что они стали понимать друг друга без слов.

Весь вечер Лоумекс был на связи с егерем по телефону, но поиски ничего не дали. Когда он позвонил мистеру Холту, чтобы доложить о результатах, тот был в подпитии. Он приказал Лоумексу немедленно обыскать квартиру Евфимии. Но с тех пор, как он утром вышиб дубовую дверь, молнии постоянно били в позвоночник, и при каждом вздохе его передергивало от боли. Стремясь во что бы то ни стало выполнить желание хозяина, он взял со стола коробку с сигарами с добавкой опиума, которые ему передал доктор мистера Холта. Поскольку это не противоречило закону, доктор не возражал сделать их специально для такого ценного сотрудника. Лоумекс сорвал бумажную печать, достал сигару и провел ею у себя под носом: она пахла орхидеями, гвоздиками и навозом. А кроме этого ярким воспоминанием детства – странной трубкой отца, которую тот прятал в ведре для угля.

Уолтер Лоумекс тоже был крупным мужчиной. Он много пил, курил опиум, любил показывать фокусы, причем зачастую с краплеными картами, колода которых всегда лежала у него в кармане, а еще был не промах приударить за женщинами. «Наш хваленый гость», – отзывалась о нем жена, когда он крадучись пробирался домой к воскресному обеду и падал в свое кресло. Галстук его был ослаблен, он жадно пил воду, как профессиональный боксер в своем углу.

Когда он навсегда их оставил, Харви было двенадцать лет. Чтобы им с матерью как-то свести концы с концами, мальчику пришлось пойти на работу сборщика недоимок по счетам за молоко в компанию Холта по производству молочных продуктов. Как самому молодому сборщику ему поручали наиболее безнадежные дела в самом мерзком районе. Большинству сборщиков там приходилось запугивать должников, тайно или явно им угрожать. Некоторые слегка обжимали женщин, если поблизости не было мужей. Харви не понадобилось прибегать к таким методам. Даже в двенадцать лет сама его фигура выглядела настолько угрожающе, что уже за первый месяц он собрал в этом районе с должников больше, чем лучший сборщик компании. Скоро ему стали платить доллар в неделю комиссионных, и эти деньги спасли его с матерью от нищеты. Потом – двадцать лет назад – его взял к себе на работу сам мистер Холт.

Насилие – тот язык, на котором Лоумекс рано научился говорить из-за того, что ему часто доставалось на орехи от отца, и он вскоре стал получать удовольствие, наказывая воров, мошенников и тех, кто без зазрения совести уклонялся от ответственности, о чем сам он и помыслить не мог. В жизни ему уже досталось столько боли, что часть ее можно было бы и перераспределить, если ситуация тому благоприятствовала. И если частая боль обостряла его состояние, то работа позволяла содержать семью и показать, что он скроен из совершенно иного материала, чем его проходимец-отец.

«Разве может одна ничтожная сигара нанести мне какой-то вред?» – подумал Лоумекс, срезав ее кончик, прикурив и сделав одну небольшую затяжку. Когда дым стал неспешно заполнять его объемные легкие, он ничего не почувствовал – ни кайфа, ни грядущих перемен в жизни. Тогда он еще раз несильно затянулся. Опасаясь увлечься, он загасил сигару, положил ее обратно в коробку и сидел в кресле, ожидая действия опиума. Медленно, так же, как встает на рассвете солнце, он стал ощущать, как на него нисходит целительное облегчение, яркое чувство, сладко баюкающее его позвоночник по всей длине, точно вода, неторопливо текущая в трубе.

Ощутив в теле такую гибкость, какую он не чувствовал уже много лет, Лоумекс поехал к недорогой квартире около доков, которую мистер Холт снял для Евфимии. Чтобы войти, он воспользовался ключом хозяина дома. Как он и предполагал, ее там не оказалось. Мыслила она всегда организованно, но в квартире постоянно царил невероятный беспорядок: целый рой фруктовых мушек взлетел с немытых тарелок в раковине; на подзеркальнике глаза слепил блеск разбросанных ювелирных безделушек; повсюду валялись раскрытые книги, некоторые лежали стопками по дюжине штук, служа закладками одна для другой. Он коснулся шелка ее платьев и ночных рубашек, висевших в гардеробе. На полке рядом он заметил обрамленную фотографию гордого мужчины со следами угольной пыли на лице, державшегося очень прямо, а рядом с ним стояла девчушка-школьница Евфимия, у которой еще не все коренные зубы выросли, но уже тогда она была очень миленькой. Глядя на снимок, Лоумекс вспомнил о старшей дочери Хэтти, которая уехала в большой город, полная радужных надежд, но дело кончилось тем, что она стала содержанкой олигарха, который ее избивал. От этой мысли ему сделалось тошно. Потом он сунул руку внутрь бюро с откидной крышкой и нашел футляр, в котором Евфимия хранила дневник. На его закрытой боковой стороне было написано:

ТАЙНЫЕ И ЛИЧНЫЕ МЫСЛИ И ДЕЛА

ЕВФИМИИ БАКСТЕР

Футляр был пуст.

Может быть, ей как-то удалось вернуться в эту квартиру, забрать дневник, а потом убраться из города? Но она всегда была сентиментальна и любила свою семью, тогда почему же фотография осталась здесь? Внезапно очевидное отсутствие дневника и неизбежное недовольство мистера Холта тем, что он не смог его найти, привело Лоумекса в исступление. Он выдергивал и расшвыривал выдвижные ящики, сорвал с кровати матрас с подушками, раскидал коробки из кладовки, опрокинул бюро, с силой швырнул на пол ее принадлежности для шитья так, что иголки и нитки с булавками раскатились во все стороны. Не обращая внимания на сильные приступы боли в спине, обострившейся из-за того, что он так разбушевался, Лоумекс скрюченными пальцами оторвал от стены несколько отошедших панелей, чтобы проверить, не запихнула ли Евфимия туда дневник.

Он тяжело дышал, в глазах мельтешили голубые искры, стоять на ногах было трудно. В конце концов он надел шляпу, взял пустой футляр от дневника, запер дверь квартиры и поковылял к машине. Усевшись на сиденье, он открыл бардачок и достал наполовину выкуренную сигару, которую захватил на тот случай, если усилится боль в спине. Но, вспомнив одутловатое лицо отца, посасывающего трубку с опиумом, Лоумекс швырнул сигару на тротуар и уехал.

Ворочаясь той ночью в кровати, он тревожился, потому что если бы дневник попал в непотребные руки и кто-то взялся бы шантажировать мистера Холта, тот взвалил бы всю вину на него, поскольку сокрытие этой деликатной связи лежало на Лоумексе. Он себя успокаивал мыслью о том, что поисковая группа найдет Евфимию с ребенком самое позднее завтра к обеду, и вполне возможно, дневник будет у нее. Они проведут вторую холодную ночь в лесу, но это не смертельно. Мистер Холт будет в ярости от ее побега, но успокоится, вновь обретя ребенка. И еще до того, как пыль рассеется, Лоумекс возьмет дневник, вложит его в футляр и бросит их в горящий камин – туда им и дорога. И вся эта мерзкая история благополучно завершится.

Бланк

С первыми лучами солнца Эверетт засунул дитя к себе под шерстяное пальто, затянул его сверху ремнем, покрепче прижал к себе и отправился в Сент-Джон. Ребенок поначалу капризничал, но после того, как он прошел с полмили по лесу, успокоился. Эверетт старался совершать такие путешествия как можно реже и никогда не оставался в городе на ночь. Он всегда выводил его из равновесия: выхлопы автомобилей, напоминавшие ему немецкие артобстрелы; крутого нрава лесорубы, средь бела дня готовые пустить в ход кулаки у кабаков; хилые деревья с коротко обрезанными ветками, чахнувшие на бульварах. Обычно, продав в универмаге свой сироп, он шел в кино. Неоднократно он зарекался бросать там деньги на ветер, но каждый раз, когда Эверетт бывал в городе, его утомляли люди, их косые взгляды и болтовня, а темные залы кинотеатров сулили успокоение, там он сам мог разглядывать людей вместо того, чтобы они таращили глаза на него.

На Брод-стрит, по которой он шел, было полно мест, где можно было оставить ребенка: под кизиловым деревом у поворота к ратуше, в бадье для стирки белья у старухи, на чисто подметенном крыльце, на переднем сиденье сверкающего серебристого автомобиля. Но кругом сновало слишком много народа. Читать он не умел, но у каждого газетного киоска просматривал передовицы всех ежедневных газет в поисках снимков пропавшего ребенка, однако ничего подозрительного не обнаружил. «Никому это дитя не нужно, – подумал он. – Его оставили в лесу умирать».

Эверетт отправился к католической благотворительной организации на Ватерлоо-стрит. В изгибавшейся змеей и уходившей в конец квартала длинной очереди к ней выстроились бездомные оборванцы. Там монашки сказали ему, что от мужчин они сирот не принимают. После этого он не мог оставить ребенка прямо на улице, потому что его видело слишком много людей, которые со временем смогли бы его опознать. Поскольку выбора у него не осталось, Эверетт поплелся через весь город, обойдя стороной стайку беспризорников, назойливо предлагавших сигареты, в которых табак был смешан с аспирином, и обжаренные бобы в сальных салфетках. Дойдя до места, он постучал в дверь человека, которого знал еще со времени скитаний в товарных поездах.

Дверь распахнулась, и Эверетт увидел Говарда Бланка, такого же подонка, каким он сам был десять лет назад. Бланк тоже был на войне, хотя они встретились только после демобилизации в ночлежке для бродяг у железной дороги где-то неподалеку от Окленда. У Бланка случился выстрел в ствол винтовки Росса во время учебных стрельб в Англии, и когда он сдуру нажал на спусковой крючок во второй раз, прижатое к его щеке ружье взорвалось. С войны он вернулся, не сделав ни единого выстрела, кроме того, который обезобразил ему лицо. Он потом чуть не помер со стыда.

– Гринвуд! Малыш Мортон сказал, что слышал, будто ты обосновался где-то здесь, – сказал Бланк с озадаченным выражением лица. – Сахарком балуешься где-то там, в лесах старины Холта. Это правда?

Эверетт ответил, что так оно и есть.

– А еще он сказал, что ты стал тем малым, баснями о котором родители пугают детей. Он не шутил.

– Я Малышу иногда продаю сироп, – ответил Эверетт, для пущей важности поглаживая спутанную бороду.

При ближайшем рассмотрении он заметил, что годы оказали благотворное воздействие на шрамы Бланка, сгладили их, и теперь изуродованная сторона его лица стала больше похожа на кожуру огурца, чем на кочан цветной капусты, как когда-то.

– Ну, давай проходи, – Бланк взял его за плечо и ввел в дом. – В былые времена ты заглядывал на огонек по двум причинам: клянчить деньги на виски или выпрашивать виски. Так что тебе сейчас понадобилось?

– Ни то, ни другое, – успокоил его гость и сел на расшатанный стул, обивка которого в нескольких местах вытерлась до блеска, как шкура у облезлого оленя.

– Вот и хорошо, потому что теперь у меня можно разжиться только сельтерской. Так что если у тебя с этим проблема, можешь убираться прямо сейчас.

– Я тоже бросил пить, – признался Эверетт. Отказ Бланка от спиртного произвел на него хорошее впечатление, это означало, что его знакомец тоже перестал катиться по наклонной. Он не раз вспоминал эпизоды запоев, в которые они уходили на недели, когда жили вместе в этом домишке, полученном Бланком в наследство от отца – англиканского пастора. Они пили и бузили в основном потому, что не хотели вспоминать о войне.

Вернувшись в комнату с двумя зеленоватыми бутылками, Бланк заметил под пальто гостя головку ребенка.

– Что это у тебя там? – спросил он.

Потягивая воду из бутылки, Эверетт рассказал, как на него нежданно-негаданно свалилось это маленькое проклятье и как он пришел в Сент-Джон, чтобы от него избавиться.

– Ты видел в лесу кого-нибудь, кто мог бы его там оставить?

Эверетт покачал головой.

– Небось, какая-нибудь белошвейка, нарожавшая уже целый выводок, а у самой ни гроша за душой, – предположил Бланк. – Отнеси его к монашкам. Им нужны такие овечки, чтобы обращать в свою веру.

– Уже пытался, но у мужчин они сирот не берут, – с досадой сказал Эверетт. Приближалось потепление, сок должен был начать течь со дня на день, и если он не перельет его из ведерок для сбора, сок будет течь на землю. Первый сок всегда самый сладкий, и даже небольшое опоздание может лишить его половины годового дохода. К тому времени, когда ветви клена покроются зелеными почками, аромат карамели совсем пропадет.

– Ты не поможешь мне найти место, где я смог бы его оставить? – попросил Эверетт. – Неважно где. Но избавиться от него мне нужно сегодня.

– Сам я его не возьму, это как пить дать, – ответил Бланк. – А что там с твоим братом? С тем, который на Западе сделал себе миллионы на древесине? Может, он о нем позаботится?

Бланк задал этот вопрос не без задней мысли, напомнив тем самым Эверетту, как часто он бывал жесток, как мстителен он мог быть, когда дело доходило до сугубо личных проблем.

Эверетт нередко жалел о многом, что было в его прошлом, но сильнее всего переживал, что брат, с которым он давно не поддерживал отношения, был Харрисом Гринвудом, тем самым Харрисом Гринвудом. А еще он не мог себе простить, что единственным человеком, которому он за всю свою жизнь об этом рассказал, был Говард Бланк.

– Мы с ним не разговаривали восемнадцать лет.

– Братья остаются братьями.

Эверетт покачал головой:

– Только не после того, что он сделал. Этого никогда не исправить.

– А это у тебя что? – спросил Бланк.

– Что ты имеешь в виду?

– Вот болван! Мальчонка у тебя или девица?

Эверетт пожал плечами:

– Понятия не имею.

– Понятия он не имеет! – вскричал Бланк, обращаясь к обшарпанному сосновому потолку.

– Мне это без надобности.

– Что ж, если я возьмусь тебе помочь, мне надо знать, с чем мы имеем дело, – проговорил Бланк, протягивая руки к ребенку. – Иди скорее к дядюшке Гови, маленький проказник.

Эверетт достал дитя из-под пальто и передал хозяину дома.

– Вроде выглядит как девочка, – сказал Бланк, раздвинув ткань пальцами. – Но господи! – тут же воскликнул он, замахав рукой перед носом. – Она там такое себе понаделала! Ты знаешь, что их иногда нужно купать? И менять пеленки?

Эверетт снова покачал головой:

– Это не мое дело.

– Лучше бы это стало твоим делом. В таком состоянии избавиться от нее будет гораздо труднее. – Бланк стал разворачивать прочную ткань и вынул из ее складок книжку. – А это что такое? – задал он риторический вопрос, положив ребенка и раскрыв твердую обложку. – Пособие для пользователя?

– Что там написано? – подсев к нему, поинтересовался Эверетт.

– Ах ты, сукин сын, так читать и не научился? – спросил Бланк, листая страницы. – Помнишь, когда мы клянчили пару баксов на еду, а потом я должен был тебе читать засаленное меню?

Эверетт помнил, а еще он помнил, как Бланк однажды попытался содрать с него десять центов за такую услугу, а он за это предложение поставил приятелю по синяку под каждым глазом.

– Если судить по записям, – проговорил Бланк, пытаясь разобрать почерк, – это дневник, который писала женщина.

– Давай-ка поторопись и скажи мне, о чем там идет речь.

– Она тут слишком умничает и использует слишком много мудреных слов, – Бланк постучал у виска указательным пальцем. – Но что значит большинство из них, я знаю.

– Думаешь, это мать ее написала? – спросил Эверетт.

– Вроде того.

– Адреса там есть какие-нибудь? Может, я смогу вернуть ребенка ей?

– Нет, хотя подожди… здесь есть какое-то имя.

Эверетт следил за указательным пальцем Бланка, который двигался вниз по странице, но для него все эти закорючки с кружочками были китайской грамотой.

– Эр Джей, – удивился Бланк, как будто наткнулся на цитату из Библии. – Прикинь, а вдруг это Эр Джей Холт?.. Ты ведь на его земле обосновался, – добавил он и кивнул на ребенка.

– Мне это до лампочки, – бросил Эверетт. – Тому, у кого был этот ребенок, он больше не нужен. И мне он ни к чему.

Бланк захлопнул книжку и отпил из бутылки большой глоток сельтерской. Эверетт слышал, как газировка шипит во рту приятеля, пока тот что-то соображает про себя.

– А теперь слушай сюда, нам нужно обмозговать эту историю с разных сторон, – сказал он, хитровато глянув на гостя. – Наверно, я мог бы взять малышку, учитывая, что все ее бросили и все такое.

Тут Эверетт вспомнил, как они с Бланком отметелили двух проигравших им в кости доллар алкашей, которых мутузили, пока те не обмочились. Ему подумалось, что это давало Бланку почти равные с ним права на уход за ребенком.

– Ты ведь сам сказал, что она тебе не нужна, – Эверетт поднялся со стула. – Так что пойду-ка я поищу, где в Сент-Джоне побольше народу собирается, плюхну ее на землю и побегу оттуда сломя голову.

– Не пори чушь, ты не сможешь так сделать! С этой бедной маленькой овечкой? А если ее там телега переедет? – пытался его урезонить Бланк. – Ведь в этом обвинят тебя.

– Я про это уже не узнаю, потому что буду у своих кленов. Счастливый, как блоха в собачьей будке.

– Вот что, Эверетт, тебе очень повезло, что ты зашел ко мне, – вкрадчиво произнес Бланк, положив руку гостю на плечо. – Я знаю многих хороших парней, которые даже после кризиса хотели бы взять здорового малыша, хоть у него еще молоко на губах не обсохло.