Текст книги "Тень твоей улыбки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ten-tvoey-ulybki-49685.jpg)
Автор книги: Мэри Кларк
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
19
В понедельник вечером детектив в отставке Джон Хартман позвонил своей соседке Нэн Родс. Он уже знал, что по понедельникам она иногда встречается со своими сестрами, только не был уверен, что это бывает каждую неделю.
Бездетный вдовец, единственный ребенок у родителей, Хартман, несмотря на широкий круг друзей, часто сожалел, что не родился в большой семье. В тот вечер он непонятно почему был в особенно подавленном настроении, поэтому безмерно обрадовался, когда в половине восьмого Нэн сняла трубку после первого же звонка.
Когда он сказал ей, что сомневался, застанет ли ее дома, поскольку помнил о встречах с сестрами, Нэн рассмеялась.
– Мы встречаемся раз в месяц, – сказала она. – Будь это чаще, мы, вероятно, вспоминали бы прежние стычки вроде: «Помнишь, как ты носила мой новый свитер еще до того, как мне самой удалось его надеть?» Пусть лучше будет так.
– Я продержал у себя фото доктора Фаррел дольше, чем намеревался, – сказал он. – Отпечатки на нем не принадлежат ни одному из известных уголовников. Просунуть его под дверь?
«Почему я это сказал? – спросил он себя. – Почему не предложил занести?» Ответ Нэн порадовал его.
– Я только что заварила чай и, как говорится, «согрешила» – купила в кондитерской шоколадный торт. Почему бы вам не зайти и не выпить чашку чая?
Не догадываясь, что Нэн ужасается собственной смелости и в то же время довольна, что он принял приглашение, Хартман торопливо вытащил из шкафа только что почищенный кардиган и надел его поверх повседневной рубашки. Через пять минут он уже сидел напротив Нэн за обеденным столом.
Пока она разливала чай и разрезала торт, он решил, что не отдаст ей фото сразу. Он поймал себя на том, что наслаждается теплом, исходящим от Нэн Родс. Он знал, что у нее есть сын. «Всегда интересуйся детьми», – напомнил он себе.
– Нэн, как поживает ваш сын?
Глаза у нее засияли.
– Я только что получила от него новый снимок с женой Шарон и малышом.
Нэн бросилась за фото. Когда она вернулась и он посмотрел снимок, они заговорили про ее семью. Потом обычно сдержанный Джон Хартман поймал себя на том, что рассказывает ей, каково это – быть единственным ребенком и о том, что в детстве он уже знал: когда-нибудь непременно станет детективом.
Только после второй чашки чая и второго маленького куска торта Хартман вынул из кармана конверт со снимком Моники и ребенка Гарсия.
– Нэн, – произнес он серьезно, – я неплохой детектив. Когда я работал над делом, у меня случались поразительные догадки и я зачастую брал верный след. Как я уже сказал вам по телефону, человек, державший в руках это фото, не преступник. Но это не означает, что сам факт существования снимка с двумя адресами доктора Фаррел на обороте не несет в себе ничего подозрительного.
– Как я говорила вам на прошлой неделе, Джон, мне это тоже показалось довольно странным, – откликнулась Нэн.
Она взяла конверт, вынула снимок и долго его рассматривала, потом перевернула, чтобы вновь прочитать надпись с адресами Моники.
– Мне надо ей это показать, – неохотно сказала она. – Доктор может рассердиться, что я не отдала его на прошлой неделе, но надо было воспользоваться случаем.
– На днях я дошел до больницы, – сказал Джон. – Сделал несколько снимков с противоположной стороны улицы, стараясь получить тот же ракурс ступеней и здания, что на этой фотографии. Думаю, снимали из окна машины.
– Вы хотите сказать, что кто-то ждал, пока доктор Моника выйдет? – с недоверием спросила Нэн.
– Возможно. Вы не помните, звонил ли кто-нибудь в прошлый понедельник, чтобы узнать ее график?
Пытаясь рассортировать в уме десятки звонков, Нэн нахмурилась.
– Не могу сказать, – медленно произнесла она. – Нет ничего необычного в том, что звонит, к примеру, фармацевт и спрашивает, когда ожидается доктор. Я бы не обратила на это внимания.
– Что бы вы сказали, если бы вам позвонили в прошлый понедельник по поводу ее графика?
– Сказала бы, что она вернется около полудня. По понедельникам с утра в больнице часто проводятся совещания персонала, и я ничего не планирую для нее в кабинете до часа дня.
– В какое время она вышла из больницы с Гарсия, чтобы сфотографироваться?
– Не знаю.
– Когда отдадите фото доктору, спросите ее, пожалуйста, в какое время это было.
– Хорошо. – Нэн почувствовала сухость в горле. – Вы правда думаете, что ее кто-то выслеживает?
– Может быть, «выслеживает» – слишком сильно сказано. Я проверил Скотта Альтермана, ее бывшего приятеля, или кем он там приходился доктору. Он хорошо известный, уважаемый адвокат из Бостона, недавно разведен. На прошлой неделе он переехал на Манхэттен и поступил в крупную юридическую фирму на Уолл-стрит. Но фотографировал не он. В прошлый понедельник его фирма устроила для него прощальный обед в отеле «Риц-Карлтон» в Бостоне, и, естественно, он там присутствовал.
– Он мог бы поручить кому-нибудь сделать для него снимок?
– Мог. Но я сомневаюсь. Мне это кажется неправдоподобным. – Хартман отодвинул стул. – Благодарю за гостеприимство, Нэн. Торт был великолепным. Каждый раз, когда пью заварной чай, даю себе обещание никогда больше не пользоваться чайными пакетиками.
Нэн поднялась вместе с ним.
– Буду стараться запомнить всех, кто интересуется графиком доктора, – пообещала она и вдруг просияла. – О, должна сообщить вам нечто интересное. Сегодня к нам привезли ребенка Гарсия – того, который вылечился от лейкемии. Всего-навсего простуда, но вы представляете, как тревожились родители. Его отец, Тони Гарсия, неполный день занят как шофер. Он рассказал доктору Монике, что одна пожилая дама, которую он возил на прошлой неделе, утверждает, будто знала бабушку нашего доктора. Доктор Моника сказала мне, что это, вероятно, ошибка, потому что она не знала своих деда и бабку. Я не смогла удержаться и довела дело до конца. Я позвонила Тони, и он назвал мне имя той дамы. Это Оливия Морроу, она живет на Риверсайд-драйв. Потом я сообщила это Монике, уговаривая ее позвонить старушке. Как я ей сказала: «Что вы от этого потеряете?»
20
В своем офисе близ аллеи Шуберта, в театральном районе Манхэттена, Питер Гэннон встал из-за письменного стола, отодвинув ворох разбросанных по нему бумаг. Он направился через комнату к стене с книжными стеллажами и достал энциклопедический словарь Уэбстера. Ему понадобилось узнать точное определение слова «бойня».
«Бойня, – прочитал он. – Массовое убийство большого числа людей или животных; кровавая расправа, резня, побоище; также, устаревшее, – трупы павших в бою».
– Довольно точно, – произнес он вслух, хотя в комнате находился один.
Побоище и резня со стороны критиков. Кровавая расправа со стороны зрителей. И бездыханные тела актеров, музыкантов и постановочного состава, которые душу вложили, чтобы произвести шумную сенсацию.
Он поставил на место тяжелый словарь, снова уселся за стол и обхватил голову руками. «Я не сомневался, что постановка будет удачной. Я так был в этом уверен, что пообещал даже нести личную ответственность за половину инвестиций, вложенных некоторыми толстосумами. Как же я теперь это сделаю? Доход от патентов не поступает уже несколько лет, а фонд связал себя многими обязательствами. Я говорил Грегу, что, на мой взгляд, Клей и Дуг чересчур упорно проталкивают эти гранты на исследования в области психического здоровья и кардиологии, однако он твердил, чтобы я занимался своим делом, и еще заметил, что я сам много получаю на мои театральные проекты. Как я скажу им, что сейчас мне надо больше? Намного больше!»
От беспокойства он не мог усидеть на месте и снова вскочил. В прошлый понедельник состоялась премьера мюзикла-феерии, и в тот же вечер спектакль был снят. Неделю спустя он все еще подсчитывал, во что ему обошлось это фиаско. Один из критиков писал: «Питер Гэннон добился успеха в продюсировании небольших постановок для внебродвейского показа, однако его третья попытка представить мюзикл обернулась оглушительным провалом. Бросьте это, Питер».
«Бросьте это, Питер, – с горечью сказал он себе, открывая маленький холодильник позади стола и вынимая оттуда бутылку водки. – Чуть-чуть, – пообещал он опять же себе, отвинчивая крышку и доставая с подноса бокал. – Знаю, что слишком много пью, знаю».
Он налил неполный бокал водки, добавил кубики льда, потом поставил бутылку на место, закрыл холодильник и снова сел, откинувшись в кресле. «Или, может, мне все-таки стоит пуститься в запой, – подумал он. – Наклюкаться. Ну нет. Быть не в состоянии связать пару фраз. Потерять способность соображать и только забыться пьяным сном, после которого раскалывается голова».
Он сделал большой глоток, а свободной рукой потянулся к телефону. Бывшая жена Сьюзен оставила ему сообщение с сожалениями по поводу того, что постановку сняли. Любая другая «бывшая» порадовалась бы в душе его провалу, подумал он, но Сью не хотела этого.
«Сью. Еще одна постоянная боль. И не думай звонить ей. Слишком тяжело».
Не успел он отвести руку от телефона, как раздался звонок. Когда высветился номер звонившего, у Питера возникло искушение не отвечать. Однако он понимал, что этим ничего не решишь, поэтому снял трубку и пробурчал приветствие.
– Я ждала, что ты свяжешься со мной, – послышался недовольный голос.
– Я собирался позвонить. Был страшно занят.
– Дело не в телефонном звонке. Я про твой долг. Задерживаешь.
– Я… у меня… сейчас… нет столько, – прошептал Питер сдавленным голосом.
– Так достань… или…
На том конце бросили трубку.
21
Проснувшись во вторник утром, Оливия Морроу почувствовала себя так, словно во время сна небольшой запас остающейся у нее энергии сошел на нет. По какой-то необъяснимой причине в памяти у нее возникла сцена из «Маленьких женщин»[4]4
«Маленькие женщины» (1868) – популярный, неоднократно экранизированный роман Луизы Олкотт о четырех девочках-сестрах, живущих в Новой Англии.
[Закрыть], любимой книги ее отрочества. Девятнадцатилетняя Бет, умирающая от туберкулеза, говорит старшей сестре, что знает – она не поправится, время ее вышло.
«Мое время тоже вышло, – подумала Оливия. – Если Клей прав – а мое тело подсказывает мне, что он прав, – мне остается меньше недели. Что мне теперь нужно сделать?»
Собрав оставшиеся силы, она медленно встала, надела халат и пошла в кухню. Пройдя совсем немного, она так сильно устала, что не смогла дотянуться до чайника, поэтому присела на стул, чтобы отдышаться. «Кэтрин, – молила она, – направь меня. Дай мне знать, как поступить».
Через несколько минут она смогла встать, заварить чай и составить планы на день. «Я хочу вернуться в Саутгемптон, – подумала она. – Интересно, там ли еще дом Гэннона и коттедж, где жили мы с мамой и Кэтрин…»
На кладбище в Саутгемптоне во внушительной усыпальнице покоилось несколько поколений Гэннонов. Алекс тоже был там погребен. «Нет, у меня нет ощущения, что он ждет меня в том мире, – с грустью подумала она. – Его любовью была Кэтрин, но когда она умерла, то наверняка не рассчитывала на воссоединение с ним. Или все-таки рассчитывала?»
Ей на память вновь пришла картина из детства, то и дело тревожившая ее последние несколько дней. «Я это выдумала или все-таки видела? – спрашивала она себя. – Это причуды памяти или я действительно помню, что видела Кэтрин в одежде монахини вскоре после ее ухода в монастырь? Я думала, послушницам не разрешают какое-то время видеться с близкими. Это происходило на пристани, и с ней была другая монахиня. Кэтрин и мама плакали. Должно быть, как раз тогда она отплывала в Ирландию…»
Оливия не могла понять, почему вдруг это стало таким важным для нее. «Может, дело в том, что я пытаюсь обмануть смерть, вытаскивая на свет сцены из детства, будто могу заново прожить жизнь?»
Она вызовет машину и сегодня же поедет в Саутгемптон. «Даже через несколько дней может быть поздно, – подумала она. – Интересно, можно ли нанять того приятного молодого человека, который возил меня на прошлой неделе? Как его звали? Да, помню. Тони Гарсия».
Она допила чай, размышляя, стоит ли заставлять себя съесть тост, и решила, что не стоит. «Я не голодна, и сейчас не имеет значения, поем я или нет».
Она медленно поднялась и отнесла чашку в посудомоечную машину, вдруг остро осознав, что такого рода обыденные дела скоро для нее прекратятся.
Из спальни она позвонила в транспортное агентство, с огорчением узнав, что Тони Гарсия сегодня не вышел на работу.
– Он должен был работать, – сообщил ей раздраженный голос. – Но позвонил и сказал, что больны его жена и сын и ему надо остаться дома.
– Как жаль, – сказала Оливия. – Надеюсь, ничего серьезного? Он рассказывал мне, что у его маленького сына была лейкемия.
– Да нет. Всего-навсего простуда. Клянусь, Тони начинает паниковать, даже если у сына насморк.
– В его случае я бы делала то же самое, – холодно откликнулась Оливия.
– Да, конечно, миз Морроу. Я пришлю вам хорошего водителя.
В полдень в вестибюле появился крупный мужчина с обветренным лицом. На этот раз Оливия уже ждала его. В отличие от Тони Гарсия он не предложил ей руки по пути к гаражу. Но сказал, что слышал о ней как о хорошей клиентке и, если ей понадобится, к примеру, остановиться по пути в Саутгемптон, чтобы зайти в туалет, пусть только намекнет.
Она уже собралась попросить его вынуть из багажника сумку с папкой Кэтрин, но потом передумала.
«Я знаю наизусть письма Кэтрин к маме, – подумала она. – Они у меня в голове. И ни к чему, чтобы этот человек вынимал их, а потом клал обратно в багажник. Не надо давать лишний повод обсуждать меня.
А почему я прячу эту папку? В чем дело?»
Она не могла ответить себе, но интуиция подсказывала ей пока оставить документы в багажнике.
Стоял один из нежданно теплых октябрьских дней с ярким солнцем и легкими облачками, проплывающими по чистому небу. Но Оливии было зябко, несмотря на то что она надела поверх костюма плащ. Когда они ехали через город, она попросила водителя отодвинуть шторку верхнего люка, чтобы солнечный свет нагрел заднее сиденье машины.
Что это была за молитва или псалом, который мать повесила у кровати в последний год жизни? Он начинался словами: «Когда бренный мир покинуть будет суждено…»[5]5
Фрагмент средневекового католического гимна «Stabat Mater dolorosa» – «Стояла Мать скорбящая» в заупокойной литургии.
[Закрыть] «Надо бы посмотреть слова и начать повторять, – подумала она. – Я знаю, маму это успокаивало».
Движение было очень плотным, и на дорогу до тоннеля Мидтаун они ехали почти полчаса. Оливия поймала себя на том, что новыми глазами смотрит на витрины магазинов и рестораны, вспоминая те времена, когда она либо ходила за покупками, либо ела в том или ином месте.
Когда они проехали тоннель и оказались на скоростной автостраде Лонг-Айленд, поток машин стал двигаться быстрее. Проезжая разные городки, Оливия невольно вспоминала давно ушедших друзей. Лилиан жила в Сьоссете… У Беверли был красивый дом в Манассете…
– Вы не назвали адрес в Саутгемптоне, – сказал водитель, когда они подъезжали к городку.
Оливия продиктовала ему адрес и как будто снова ощутила запах соленой воды, витавший в ее комнате в коттедже. Даже этот маленький домик прислуги выходил окнами на океан, подумала она. А особняк Гэннонов с опоясывающей его галереей был необыкновенно красивым. Члены семьи всегда переодевались к обеду.
Другое воспоминание. Кэтрин, с развевающимися за спиной длинными волосами, идет босиком по берегу. «Я знаю, что не ошибаюсь. Я там стояла. Вероятно, это было незадолго до ее ухода в монастырь». Потом к ней сзади походит Алекс и обнимает ее…
Оливия закрыла глаза. «Многое ко мне возвращается, – подумала она. – Неужели такое случается со всеми умирающими?»
Возможно, она задремала, потому что, как ей показалось, секунду спустя водитель уже открывал перед ней дверь машины.
– Приехали, миз Морроу.
– О, я не буду выходить. Я хотела лишь еще раз взглянуть на дом. Я жила здесь, когда была маленькая.
Она посмотрела перед собой и увидела, что участок разделен, а коттеджа больше нет. На его месте стоял новый дом внушительного размера. Однако особняк Гэннонов остался в таком виде, каким он ей запомнился. Теперь он был выкрашен в приглушенный желтый цвет, что подчеркивало его вековую красоту. Оливия представила себе, как на галерее стоят мать и отец Алекса и приветствуют гостей, пришедших на один из частых званых вечеров. На почтовом ящике значилась фамилия Гэннон. «Получается, дом принадлежит им по-прежнему, – удивилась она. – Его, наверное, оставили Алексу как старшему сыну. А это значит, полноправной владелицей является внучка Алекса, Моника Фаррел».
– Вы жили в этом доме, миз Морроу? – с живым интересом спросил водитель.
– Нет, я жила в коттедже, которого больше нет. Мне нужно съездить еще в одно место.
«У могилы Кэтрин я не получила ответа, – подумала она. – Может, если остановлюсь у кладбища и посещу усыпальницу Гэннонов, то приду к какому-то решению. Ведь там похоронен Алекс».
Однако, когда водитель остановился у кладбища, она была слишком утомлена, чтобы выйти из машины. Единственное, что она испытывала, – это глубочайшее сожаление о том, что Алекс никогда ее не любил. После того как встретились на похоронах его отца, Оливия и Алекс стали видеться регулярно, часто вместе ужинали. Она вновь вспомнила, как он был потрясен и удивлен, когда она попросила его жениться на ней. Он сказал тогда: «Оливия, ты всегда будешь моим близким другом. Но ничего иного между нами не может быть».
«Тогда я виделась с ним в последний раз, – с горечью осознала она. – Слишком больно было оставаться рядом. Надо же, больше сорока лет прошло! Я даже на похоронах его не была. Алекс предпочел всю жизнь прожить один, вместо того чтобы разделить хотя бы часть ее с другой женщиной – которая любила бы его так искренне, как я».
Оливия пристально всматривалась в фамилию Гэннон над входом в усыпальницу. «Когда-нибудь, в отдаленном будущем, здесь упокоится и Моника Фаррел, – пришла к ней мысль. – Здесь лежат ее бабка с дедом, а также прародители. Но это не означает, что я имею право нарушить обещание, которое мама дала Кэтрин, – напомнила она себе. – Я никогда не узнала бы правду, если бы мама не рассказала все, одурманенная лекарствами».
Она приехала сюда в надежде получить подсказку, но подсказки не было. В этой поездке лишь пробудились мучительные воспоминания.
– Пора ехать, – сказала она шоферу.
Она не сомневалась, что ее визит сюда он будет обсуждать с коллегами. «Что ж, через неделю-другую они, наверное, поймут, зачем я была здесь. Прощальное паломничество».
Приехав домой, Оливия разделась и сразу легла в постель. Она была настолько измотана, что не могла даже думать о приготовлении еды. К тому же ее мучило сознание того, что у нее по-прежнему не хватает твердости принять безотлагательное решение.
Глаза у нее начали слипаться. Но тут прозвучал телефонный звонок. У нее возникло искушение проигнорировать его, но потом она подумала, что это может быть Клей Хэдли. Если она не снимет трубку, он наверняка позвонит консьержу и, удостоверившись, что она дома, примчится сюда.
Вздохнув, Оливия доковыляла до телефона и сняла трубку.
– Миз Морроу?
Голос был незнакомый. Женский.
– Миз Морроу, извините, что отнимаю у вас время. Меня зовут Моника Фаррел. Я педиатр. На прошлой неделе вас возил шофер, маленького сына которого я лечила. Шофер, Тони Гарсия, упомянул, что вы говорили, будто знали мою бабушку. Он, наверное, не так понял?
«Это внучка Кэтрин, – подумала Оливия. – Я сказала Тони Гарсия, что знала бабушку Моники, как раз после посещения могилы Кэтрин, а он рассказал Монике. Все-таки Кэтрин послала мне знак».
Она ответила дрожащим голосом:
– Да, я очень хорошо ее знала и хочу рассказать вам о ней. Очень важно, чтобы вы все узнали, пока еще не поздно. Вы могли бы навестить меня завтра?
– Только ближе к вечеру. Утром у меня прием в кабинете, затем назначена встреча в Нью-Джерси, которую нельзя отменить. Думаю, что смогу подъехать к вам часов в пять.
– Прекрасно. О Моника, я так рада, что вы позвонили. Тони назвал вам мой адрес?
– Да, у меня он есть. Миз Морроу, один вопрос. Мы говорим о приемной матери моего отца или о моей бабушке по материнской линии?
– Я говорю о настоящих родителях вашего отца, ваших кровных бабушке и дедушке. Моника, я очень устала. Весь день в разъездах. До завтра постараюсь прийти в себя. С нетерпением буду ждать нашей встречи.
Оливия повесила трубку. Она чувствовала, что готова расплакаться, и не хотела, чтобы Моника догадалась об этом по ее голосу.
Она закрыла глаза и сразу же уснула. Во сне она грезила о встрече с молодой женщиной, внучкой Кэтрин и Алекса. Но ее разбудил снова зазвонивший телефон.
Теперь это был Клей Хэдли.
Полусонная Оливия сказала ему:
– О, Клей, я так счастлива. Мне позвонила Моника Фаррел. Представляешь? Она мне позвонила! Это знак свыше. Я хочу ей все рассказать. Для меня это такое облегчение. Теперь я могу спокойно умереть.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?