Текст книги "Путь на юг"
![](/books_files/covers/thumbs_240/put-na-yug-11110.jpg)
Автор книги: Михаил Ахманов
Жанр: Боевая фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Может быть, он участвует в каком-то эксперименте? Предположим, этот приборчик, похожий на зажигалку, надо проверить в полевых условиях… Возможно ли это? Да, разумеется… Такая проверка вполне могла являться порученным ему заданием. Правда, оставалось несколько маленьких неувязок – скажем, какое отношение полковник Одинцов имеет к этой непонятной штуке. Что он должен проверить? И почему именно он? Наконец, каким образом эта вещица попала в мешок октарха Рахи? И не просто попала, а оказалась тщательно запрятанной…
Одинцов повертел блестящий параллелепипед в руках, еще раз попробовал осторожно стянуть прозрачный колпачок, но тот не поддавался. Вдруг у него мелькнула новая мысль; он прижал кнопку на торце и опять дернул колпачок. Раздался чуть слышный треск, и хрустальная чечевица, похожая на крохотную лупу с загнутыми краями, соскочила с корпуса. За ней тянулся жгутик тончайших проводов, веером разбегавшихся на конце и присоединенных к диску диаметром в три-четыре миллиметра. От диска в глубь устройства шел единственный провод, и Одинцов не сомневался, что он присоединен к контактной кнопке.
Прибор выглядел чрезвычайно простым – немалый опыт Одинцова подсказывал, что это скорее всего какое-то сигнальное устройство. Он придвинулся к окну, пытаясь в свете закатного солнца рассмотреть маленький диск. Полупрозрачная масса, а в ней – паутинная вязь блестящих жилок с утолщениями, похожими на бусинки… Несомненно, чип, микросхема. Однако раньше ему не доводилось видеть таких микросхем. В этом он был уверен, несмотря на провалы в памяти.
Аккуратно собрав прибор, он сунул «зажигалку» в тайник и потер кулаками уставшие глаза. Конечно, он не был специалистом по микроэлектронике, но, в силу прежних своих занятий, немного разбирался в подобных вещах. И сейчас преисполнился уверенности, что эту штуку сделали не на Земле.
Земля! Впервые подумав о ней, он замер, ожидая, что слово потянет цепочку ассоциаций. Но память по-прежнему молчала.
Солнце садилось. Огромная оранжевая тарелка, висевшая над морем, меняла цвет, отливая сначала ярко-алым, красным, потом – темно-вишневым. Внезапно по сторонам солнечного диска развернулись пылающие огненные крылья, потекли, заструились, охватывая горизонт. Море вдали сверкало багрянцем. Постепенно его гладкая поверхность темнела, становилась лиловой, поглощая окрыленное светило. Вдруг серебристые дорожки рассекли лиловую мглу, сверкнув в полумраке, будто клинки невероятно длинных рапир. Одинцов, потрясенный этой феерией красок, вздохнул и, высунувшись в окно, повернулся к востоку – там, одна за другой, стремительно всходили две луны.
Он вышел на палубу. На огромном плоту царили тишина и безлюдье, только у рулевых весел маячили неясные фигуры да часовой, покачивая дротиком, прохаживался вдоль борта. В топках очагов еще рдели угли, рядом с их теплыми боками скорчились женские фигурки. В загоне тоже было тихо; овцеподобные животные, сбившись в плотную кучу, мерно пережевывали жвачку, их кроткие глаза поблескивали в свете лун, серебристой и бледно-золотой.
Дверь в «лазарет» – так он назвал про себя жилище Артока – была массивной, прочной, окованной полосами темного железа. Одинцов постучал.
– Рахи, ты? Входи! – донесся приглушенный голос целителя.
Толкнув тяжелую створку, Одинцов переступил порог. Обширный покой освещали две масляные лампы; вдоль одной стены громоздился высокий, от пола до потолка, шкаф со множеством выдвижных ящиков – видимо, местная аптека. Посередине каюты темнел большой круглый стол, заваленный рукописями, за ним приютилось покрытое чистой тканью ложе. В углу – маленький очаг; в нем играло пламя, дым уходил в коленчатую трубу, выведенную наружу под самым потолком. Рядом с очагом, на стене, висел блестящий, как зеркало, щит.
Бар Занкор расположился за столом в покойном кресле. Кивнув Одинцову на табурет, он поднес к пламени лампы шандал с тремя тонкими свечками, зажег их и поставил рядом с гостем. Потом начал внимательно разглядывать его. Глаза у целителя были серыми, спокойными, хотя сейчас Одинцов заметил мелькнувшую в них тень озабоченности.
Внезапно бар Занкор сказал:
– Не понимаю… ничего не понимаю. По словам очевидцев, Рат приложил тебе пару раз… возможно, ты ударился головой о палубу… Но на затылке нет даже шишки! – Он пожевал тонкими губами. – А взгляд такой, словно на тебя свалилось бревно и вышибло остатки соображения! Что случилось, Рахи? Ты снова начал пить? Или нанюхался ксамитской травки?
Одинцов неопределенно пожал плечами. Этот человек был весьма проницательным, и, чем бы ни объяснялось его внимание к ничтожному солдату Береговой Охраны, оно явно не грозило неприятностями. «До тех пор, пока он думает, что перед ним Рахи, – отметил лжеоктарх. – А потому не будем лишать почтенного медика его иллюзий». Тактика оставалась прежней: сказать поменьше, выведать побольше. Возможно, получить при этом максимум удовольствия.
– Я не пьян и травку не нюхал, – осторожно заметил он. Потом добавил: – Еще бы раз встретиться с Зией… Вчера ломило в висках, но ее лечение прекрасно помогло.
– Намекаешь, что глупый старикан отвлекает тебя от более важных дел? Ничего, вся ночь впереди. – Занкор снова уставился на Одинцова, словно видел его впервые; в некотором смысле, так оно и было. – Чего-то ты недоговариваешь, молодой бар Ригон… И я хочу напомнить тебе слова покойного отца: можешь довериться человеку, который назовет твое второе имя… хайритское имя… – Он задумчиво помассировал бритый подбородок. – Мы, Ведающие Истину, знаем о судьбе старого Асруда… знаем, что он не сказал того, что желали услышать… Путь на Юг для империи по-прежнему закрыт, твой родитель мертв, а ты разжалован, лишен наследства и сослан в Береговую Охрану. Хвала светлому Айдену, что вам оставили пару деревень и дом в столице! Вы могли стать нищими, Рахи, ты и малышка Лидор!
Одинцов безмолвствовал, ошеломленный этим потоком новых сведений. Требовалось время, чтобы переварить их и осмыслить, а пока он старался только запоминать. Видимо, бар Занкор и не ждал от него ответа; целитель поднялся, энергично потер лысый череп и вскользь заметил:
– Пожалуй, ты прав, мой доблестный октарх. Молчание реже пакостит человеку, чем излишняя болтливость. Твой отец, конечно, не в счет, он молчал в силу печальных обстоятельств… – Целитель с грохотом выдвинул один из ящиков в необъятном шкафу и наклонился над ним, что-то разыскивая. – Итак, тебя здорово трахнули и отшибли память, свидетельством чего является твой странный вид, неуверенные движения и затуманенные глаза… хотя они слегка оживились, когда ты вспомнил о Зие… – Не прекращая говорить, Арток вытащил связку бурых сухих листьев, бросил их в медную чашу и пристроил сосуд на очаге. – Ну, раз болезнь установлена, перейдем к ее лечению. – Он кивнул на чашу, над которой завивался сизый дымок. – Я дам тебе прекрасное средство… прочищает мозги, как наждак – затупившийся меч. Ну-ка, вдохни!
Одинцов, имевший опыт с афганской продукцией, которую тоннами жгли на кострах, потянул носом – на него пахнуло кислым и едким. Не гашиш, не опиум, однако сомнительное зелье… Вероятно, какой-нибудь местный наркотик… Он поглядел на бар Занкора. Целитель, широко распахнув дверь, подставил лицо свежему бризу.
– Смелее, октарх! Покончим с этим делом, и отправляйся в объятия Зии!
Дьявольщина! А вдруг поможет? Он поднялся, шагнул к очагу, невольно сдерживая дыхание. Сизый дым накрывал чашу плотным колпаком, напоминавшим шапку миниатюрного атомного взрыва; бурые листья сухо потрескивали, обращаясь в пепел. Бар Занкор запрокинул голову, свет серебристой и золотой лун играл в его глазах; кажется, он беззвучно смеялся.
«Проклятый колдун…» – подумал Одинцов, склоняясь над грибовидным облачком.
Он глубоко вдохнул. Молния прострелила виски, разорвавшись под черепом, словно граната. Еще раз, и еще… В памяти стремительным калейдоскопом начали раскручиваться беспорядочные кадры немого фильма. Назад… назад… назад…
Хрипло застонав, Одинцов выпрямился, обезумевшими глазами уставившись в блестящий полированный щит. Там отражалось чужое лицо, молодое, совсем незнакомое, с гривой светло-каштановых волос и серыми глазами. Лицо мужчины, еще не достигшего тридцатилетия и так непохожего на экс-полковника Одинцова…
Он вскрикнул и прижал ладони к вискам.
Глава 3
Проект
Он мчался в прошлое. Нет, не мчался – падал! Стремительно падал к тем годам, когда малолетний Гоша Одинцов катался с дружками на санках, а летом плавал в широкой Оби у Октябрьского моста, когда дни казались такими длинными, жизнь – бесконечной и не было на свете города лучше и уютнее Новосибирска. Далекие, такие далекие шестидесятые… детство, которое не возвратить… отец и мать, которых он похоронил пятнадцать лет назад, вернувшись из Анголы… Или из Никарагуа?..
Жили они у Золотой горки, на самой городской окраине, рядом с крохотной речкой Каменкой. Сюда по проспекту Дзержинского ходил трамвай, и кое-какие остановки Одинцову помнились: гостиница «Северная», Дворец культуры имени Чкалова, парк с каруселью и качелями. Во Дворец он бегал лет с двенадцати на секцию самбо – врал, что ему уже четырнадцать, потому что слишком юных борьбе не обучали. Но он был рослым и крепким пареньком настоящей сибирской закваски, из рода чалдонов, как говорил отец. В армии таких любили, определяя в элитные войска, в десант или морскую пехоту. И Гоше Одинцову в армии понравилось – возможно, потому, что попал он на базу под Севастополем, где готовили боевых пловцов. Для этого дела кондиции у него были самые подходящие: рост метр восемьдесят семь, вес под девяносто, крепкое сердце, здоровые легкие.
В пловцах, однако, он не задержался, слишком был сообразительный и перспективный, по мнению начальства. Направили его в Москву, в военное училище, затем на спецкурсы и во Вьетнам, на стажировку. Вьетнама он зацепил изрядно, восемь месяцев, до семьдесят пятого года, когда война закончилась. Был уже старшим лейтенантом и младшим военным советником, которому полагалось идти в атаку в первых рядах и уходить последним, прикрывая отступление. Имелись у него почетные награды, пуля в бедре, ожоги от напалма и привычка оборачиваться и оглядываться каждые тридцать секунд. Словом, был он подходящим кандидатом для повышения квалификации в Высшей школе разведки, куда его и отправили на пару лет. Ровно столько прожила с ним первая жена, Светлана, пока не выяснилось, что ни в Москве, ни в Подмосковье он служить не будет. В те годы закончилась дружба между Советским Союзом и Сомали, войска Мохаммеда Барре[2]2
Войска Мохаммеда Барре, диктатора Сомали (столица – Могадишо), вторглись в Эфиопию в начале 1977 года. До этого Советский Союз поддерживал и снабжал оружием и военными экспертами как Сомали, так и Эфиопию (президент – Менгисту Хайле Мариам), но в начавшемся конфликте принял сторону Эфиопии.
[Закрыть] вторглись в Эфиопию, и наступил на Африканском Роге Страшный суд. Одинцов, оказавшись среди советников, отправленных в помощь эфиопам, попал в окружение, был захвачен в плен и очутился в тюрьме в Могадишо, где вынес жуткие пытки. Тут бы пришел ему конец, но в гавани Могадишо вдруг появился советский крейсер и высадил десантников, намекнув тем самым Барре, что русские своих не отдают. Конечно, крейсер пришел не только ради Одинцова; пока дружили с Сомали, специалистов из Союза слали сотнями, военных и гражданских. Всех их вывезли, а вместе с ними – два десятка искалеченных пленных советников. Одинцову сильно повезло: руки и ноги он сохранил и, как человек упорный, обид не прощавший, вернулся через месяц в Эфиопию вместе с кубинской дивизией.[3]3
В войне на стороне Эфиопии участвовали 18 тысяч кубинских солдат под командой тысячи советских офицеров. Именно этот корпус сыграл решающую роль в отражении сомалийской агрессии.
[Закрыть] Командовал батальоном и заработал новые награды, пулю в плечо и тропическую лихорадку. Вернулся на родину капитаном, выздоровел, затосковал и женился вторично, на Ольге, молодой сероглазой врачихе из военного госпиталя. Прожили тихо-мирно год, пока Одинцов осваивал на курсах ГРУ языки, электронику, диверсионное дело и остальные премудрости, какие положено знать разведчику. Тут и подоспел Афганистан, а с ним – конец семейному счастью.
И закрутилась, завертелась жизнь Одинцова на девятнадцать следующих лет: Афганистан, Иран, снова Афганистан, Никарагуа, Ангола, где он уже командовал полком кубинцев, другие страны и чужие города, горы, пустыни и джунгли, звания с орденами, раны и болезни, смерть соратников и врагов, а в конце пути – Босния, Сербия, Косово, минное поле и неуклюжий немец-миротворец, который, похоже, не мог отличить противотанковую мину от ночного горшка. В девяносто восьмом комиссовали Одинцова подчистую, и поехал он в Новосибирск, где, по месту призыва, полагались квартира и пенсия. Пенсию дали, квартиру, со скрипом, тоже, хотя особой радости при возвращении ветерана никто не проявил. Купив шкаф, телевизор, тахту, стол и пару стульев (больше ничего в комнате не помещалось), Одинцов прошелся по местам юности, заглянул на кладбище к родителям, встретился раз-другой с дальними родичами, троюродными сестрами и братьями, попробовал устроиться в военкомат, но места там были круто дефицитными. Соображал он быстро – не прошло и месяца, как понял, что не нужен ровным счетом никому. Стране не нужен тоже, ибо уходил служить совсем из другого государства, а нынешнее, пережившее приватизации и дефолты, его заслуг не помнило. И даже больше: кое-какие эпизоды прежних подвигов теперь могли сойти за преступления.
Прожить на пенсию было можно, но просто жить не хотелось; просто жить означало доживать. Стариться, ходить по врачам, лелеять мысли о прошлом, надевать мундир с медалями и орденами и стоять в нем перед зеркалом, вспоминая: что, где, когда… А с течением лет и это забудется, и станет прошлая жизнь такой же незатейливой, как настоящая: командировки и служба, служба и командировки, а в промежутках – два неудачных брака…
Возможно, этим бы и кончил полковник Одинцов, но судьба его хранила: месяца через три после демобилизации встретился он с Шаховым. Столкнулись они на Красном,[4]4
Красный проспект – центральная магистраль Новосибирска.
[Закрыть] около Театра оперы и балета, куда Одинцов, любивший музыку, заглядывал с тоски. Но в этот вечер не пришлось ему слушать «Князя Игоря» и любоваться на половецкие пляски; Шахов потащил в ресторан, долго расспрашивал о житье-бытье, интересовался, не забыл ли Одинцов испанский и английский и помнит ли еще, где у винтовки мушка, а где – приклад. Это назойливое любопытство скоро Одинцову надоело, и он решил, что прежний сослуживец устроился, должно быть, в каком-то бизнесе, где нужен переводчик или охранник. Или – не ровен час! – киллер.
Но все оказалось намного сложнее. Был не бизнес, а Проект, какая-то международная авантюра вроде обводнения Сахары или полета на Марс; были в этом Проекте разные люди, ученые и военные, россияне и американцы; и были два филиала, один в пустыне Нью-Мексико, другой – в Сибири, к северу от ее неофициальной столицы. Пункт Баргузин на берегу речушки Барлак, в дебрях за поселком Мочище… Речка такая была Одинцову известна, и в Мочище он бывал, а вот про Баргузин не слышал ни разу. Теперь услышал, однако; а через день сидел в кабинете Шахова в этом самом Баргузине.
* * *
Проект, в нынешнем его сугубо мирном виде, родился из строго секретных программ по разработке психотронного оружия. Влиять на умы сограждан и врагов, союзников и избирателей – мечта любой практичной власти, желающей стабильности, то есть сохранения своих позиций, привилегий и аппарата принуждения. В прошлом власть достигала этой цели косвенными и прямыми методами, пропагандой, подкупом и устрашением диссидентов, но даже самые из них прямые, вроде концлагерей и массовых казней, были не столь эффективными, как хотелось. В последнюю треть двадцатого века идеи биологов и физиков, исследовавших мозг и связанные с ним загадочные феномены, телекинез и телепатию, уже не казались чистой фантастикой. То, что являлось раньше прерогативой сомнительных обществ спиритов, внезапно передвинулось в разряд научных разработок, которые стоит финансировать с надеждой на успех. Продукт, конечно, новый, с гипотетической ценностью – но вдруг?.. Опять же о телепатии и тому подобных чудесах речи не велись, а тема исследований звучала вполне солидно и серьезно: о влиянии на мозг и нервную систему человека высокочастотных электромагнитных полей.
В Советском Союзе эти работы были начаты осенью 1972 года под руководством Дейча и Скульского. Дейч был теоретиком и ловким краснобаем, Скульский – практиком, имевшим выход в КГБ и Министерство обороны. После нескольких месяцев споров, торговли и закулисных интриг обе эти организации решили профинансировать исследования, учредив на паях новый институт. По соображениям секретности его разместили не в Европейской части СССР, а под Новосибирском, который, с одной стороны, был удален от глаз возможных наблюдателей, с другой же – обладал необходимым научным и техническим потенциалом. Так появился Баргузин – два трехэтажных корпуса НИИ, общежитие и все положенные службы, от вертолетной площадки до постов охраны.
Шахов курировал этот комплекс с восемьдесят шестого года, когда затраты психотронщиков перевалили за двести двадцать миллионов. Немалая сумма! К тому же имевшая тенденцию к росту, тогда как держава, наоборот, беднела и скудела. Что до конечного продукта, волшебного пси-излучателя, то он был вещью виртуальной – как будто бы существовал, но в опытных образцах, которые работали когда хотели. С тоской мечтая о госиспытаниях, Шахов подписывал Скульскому сметы и отчеты и думал: веревка уже намылена, кому-то придется отвечать. Думал и о том, что кандидат в петлю уже имеется: генерал Шахов, начальник отдела научных исследований ГРУ.
К концу восьмидесятых эти грустные раздумья завершились тем, что Шахов внедрил в Баргузин своего человека, весьма заслуженного в научном мире и опытного во всяческих разборках, какие случаются среди ученой братии. Академик Хейно Эмильевич Виролайнен был биофизиком, генетиком и микробиологом с широким спектром интересов; они простирались от компьютерного моделирования физиологии простейших до генной инженерии и создания штаммов бактерий, способных вырабатывать смертельные яды и целительные средства. В течение последних лет он руководил лабораторией в ВБЦ[5]5
ВБЦ – Военный бактериологический центр, в лабораториях которого производилось бактериологическое оружие. ВБЦ располагает богатейшей коллекцией микроорганизмов (в том числе – видоизмененных и модифицированных), вызывающих смертельные болезни.
[Закрыть] под Свердловском, выращивая бациллы тетрачумы, гиперСПИДа и ультрахолеры, от которых не было спасения. Из-за распада Союза эта тематика была исчерпана; теперь в России полагалось думать не о новых вирулентных формах, а о том, как, не вызвав эпидемии, уничтожить уже разработанные. Виролайнен, с легкостью менявший курс своих исследований, закончил с простыми организмами и обратился к сложным, занявшись биофизикой мозга и процессами мышления. В ВБЦ средств на это не имелось, однако в Баргузине были нужные специалисты и оборудование, и Виролайнен туда перебрался с большой охотой. Разумеется, с помощью Шахова, с которым приятельствовал не первый год.
Результаты этого внедрения сказались с удивительной быстротой. Хейно Эмильевич, ходивший рядом со смертью много лет, сам был безжалостен, как тетрачума, и смертоносен, как ультрахолера; к тому же он не терпел профанаций в науке и тем более мошенничества. Прошло несколько месяцев, и Скульский скончался от инфаркта, Дейч эмигрировал в Израиль, два завлаба были уволены, и два попали на скамью подсудимых. Такая активность напугала Шахова: пси-излучатель оказался мифом, растрата средств – реальностью, и все это, вместе с инфарктом Скульского, могли повесить на него.
Но Виролайнен не подвел, отыскав в самый критический момент нечто любопытное, такое, что в какой-то мере оправдывало разбазаренные средства. Феномен ДС, или девиации сознания, как его назвали, в военной сфере был бесполезен, поскольку требовал громоздкого и очень дорогого оборудования, а также солидных энергозатрат, распространяясь притом на малую область – иными словами, являлся не протяженным, а локальным. Однако с этим разобрались не сразу, тогда как факт открытия – возможно, эпохального – был налицо. Шахов, опытный политик, не стал дожидаться, пока в разведке и военном ведомстве прикинут, стоит ли ДС затраченных денег. Напирая на уникальность новой программы, которую требовалось укрепить руководящими кадрами, он добился перевода в Баргузин, после чего историю с пси-излучателем похоронили в секретных архивах. Отныне существовал совсем иной проект, имевший реальные успехи и не отягощенный прошлыми долгами, – Проект ДС, или программа Виролайнена – Шахова.
Все было бы прекрасно, если б не обвал начала девяностых.
Обвал всего: рубля, доверия, науки с производством, партийной системы, державы… И в этих условиях можно было бы существовать, так как ничего в Баргузине не пропало и не рассыпалось в прах, ни здания, ни люди, ни приборы. Но бездонный карман Минобороны вдруг оказался пустым, а новые разведструктуры денег тоже не имели и пребывали даже не в девиации, а в помраченном сознании. Спас Виролайнен; связался с коллегами, отбывшими за океан, и выяснил, что в Штатах, в рамках Crazy Project, также идут разработки психотронного оружия, и с тем же успехом, как у покойного Скульского и ренегата Дейча. Возможно, Нику Форду, шефу Crazy, удалось бы доить Пентагон еще пару лет, но громкий скандал был неизбежен, а вместе с ним – сенатская комиссия, облава СМИ, потеря репутации и, не исключалось, тюрьма. Поэтому доктор Форд был готов к тесным контактам и взаимовыгодному обмену: эффект ДС и научная слава – на гарантии финансирования.
Вскоре обе программы, российскую и американскую, рассекретили, затем объединили в общий проект, имевший чисто научное значение, но на всякий случай оставшийся под эгидой Пентагона и Минобороны РФ. Финансирующим органом стал Фонд перспективных исследований МТИ,[6]6
МТИ – Массачусетский технологический институт, один из крупнейших научных и учебных центров США.
[Закрыть] организация богатая и щедрая; в Баргузине появились куратор и испытатели из Штатов, в Нью-Мексико, у Форда, – семь российских ходоков и полный аналог установки, созданной Виролайненом. Славу тоже поделили на двоих: патент на открытие был выдан Виролайнену и Форду. Конечно, Хейно Эмильевич не прыгал от радости при таком повороте дела, зато в Баргузине возвели стартовый комплекс и, заключив контракт с Российской армией, набрали испытателей. Парни были экстра-класса, из самых элитных частей, готовые на все – в Проекте платили без всяких задержек и по боевому расписанию.
Что же до самой проблемы, подлежавшей изучению, то она претерпевала с течением лет определенную метаморфозу. Вначале, как казалось сотрудникам Виролайнена, можно было говорить о ярких миражах, о странных галлюцинациях под действием высокочастотного, определенным образом модулированного поля. Потом зашептались о радикальной перестройке нейронных связей, об экстракции памяти, индивидуальности и интеллекта, о передаче этих атрибутов сознания подходящему бионосителю, о квазиматрице мозга, аналоге души, способной преодолевать пространство в считаные мгновения – возможно даже, туннелировать сквозь темпоральные барьеры, что отделяют Настоящее от Прошлого и Будущего. Безусловно, эти вопросы были фундаментальными, но старый мудрый Виролайнен, после десятилетних трудов в Проекте, настаивал на более общих формулировках. По его мнению, речь шла о теории множественности измерений или реальностей Вселенной.
Основания для этого были. В самых первых экспериментах испытатели будто впадали в кому, наблюдая странные картины – точнее, проблески картин, ибо период наблюдения оказался чрезвычайно кратким, не позволявшим разглядеть какие-то подробности. Это вполне могло быть иллюзией, эйфорическим сном, и такой поворот событий выглядел неприятно: получалось, что изобретен волновой наркотик, конкурент гашиша и марихуаны. Но проверки временем эта идея не выдержала. В девяносто четвертом году капитан Чернов, усевшись под колпаком излучателя, отключился на целых тринадцать секунд – срок, названный впоследствии «черновской дюжиной». Ему явился древний лес с гигантскими папоротниками, причем видимый словно бы с высоты, в непривычном ракурсе; над лесом парили какие-то твари, похожие (согласно очень приблизительному описанию Чернова) на птеродактилей.
Проверенные в опыте с Черновым способ модуляции и частота стабилизирующего поля позволили осуществить несколько удачных погружений, длившихся от пяти до девятнадцати секунд. Ходоки (именно тогда возник этот термин) видели разное: вулканы, растянувшиеся цепью вдоль горизонта и извергающие в багровое небо пламя и дым; поверхность мелкого моря или большого озера, берег, заваленный камнями, и огромных крабов или пауков в бурых панцирях, которые ползали по отмелям; массу насекомых, термитов или муравьев, шевелящихся на дне неглубокой впадины; чудовище с острыми клыками, напоминавшее тираннозавра или другого доисторического хищника. Анализ этой информации будто бы подсказывал, что испытатели (вернее, их разум, поскольку тело оставалось в каталепсии) странствуют в далеком прошлом, в эпохе динозавров и в более ранние времена. Эта гипотеза была опровергнута в очередном погружении, когда ходок увидел звездное небо, абсолютно не похожее на земное в любой геологический период: в нем светилось сконцентрированное в зените скопление звезд и горели три спутника, каждый величиной с Луну.
Аппаратура совершенствовалась, срок погружения рос, достигнув минуты, набор увиденных картин расширялся с каждым месяцем. Пустынные или полные жутких тварей пейзажи сменялись более привычными: город в кольце скал, с валами и стенами, протянувшимися от утеса к утесу; люди, скользящие в лесу, среди деревьев с фиолетовой корой – не охотники, а явно воины, смуглые, полуголые, с большими серповидными клинками; отряд всадников, оседлавших животных, подобных четырехрогим быкам; странная машина, треугольная, с прозрачной сферой в центре, мелькнувшая под облаками; фантастический дворец в виде хрустальной сияющей башни, врезанной в склон холма. Были видения и пострашнее – огромная зубастая пасть над головой, копье, летящее прямо в грудь, стая волков или собак, окруживших наблюдателя в заснеженном поле. Намек, что погружения не безопасны, явный намек, который подтвердился случаем с Черновым.
Он умер во время своего второго странствия. Смерть была не мгновенной: тело под раструбом колпака вдруг затрепетало, дернулось, затем, в течение пяти минут, стали исчезать рефлексы, не шевелились веки, прекратилось сглатывание, начал падать пульс. Чернов – или скорее его тело – погибло от асфиксии, от остановки дыхания, и выглядело это так, будто мозг испытателя опустел, лишившись разума, памяти и даже врожденных инстинктов. Этот печальный опыт был истолкован однозначно: в том мире, где оказалось сознание Чернова, произошла трагедия. Возможно, он попал в эпицентр катастрофы, в жерло вулкана или в ледяной океан, возможно, был убит человеком или зверем. Это сочли редкой случайностью, но через полгода все повторилось: погибли еще двое, точно с такими же симптомами. Подобный случай, но единичный, произошел у Форда.
Как временами бывает, смерть принесла больше данных, чем возвращение и жизнь. Виролайнен выдвинул гипотезу, что при определенной частоте электромагнитного поля разум на несколько секунд переносится в другое тело и другое место, а затем скользит или выныривает в свое привычное вместилище. Место или места, куда попадали испытатели, Форд назвал Зазеркальем, что Виролайнену не нравилось: термин казался ему каким-то мистическим, и он предпочитал говорить о Месте по Ту Сторону, хотя и в этом таилась неопределенность. По Ту Сторону чего? Земного неба? Солнечной системы? Галактики? Или Реальности?..
Это подлежало дальнейшим и самым тщательным исследованиям. Что бы там ни утверждали психологи, Виролайнен не сомневался, что сможет послать испытателей на Ту Сторону на часы, на дни и даже месяцы. Либо метод станет более надежным, либо найдется человек, способный преодолеть шоковое состояние, освоиться в новом теле, каким бы оно ни оказалось, и вернуться, поведав, где он был и что увидел. Прямым следствием этих надежд явилась новая система тренировки испытателей, которых учили всему, что помогает выжить, от добывания огня до схваток на мечах и алебардах. Предполагалось, что все эти навыки сохранятся, в какой бы ипостаси ни возродился ходок, хотя, конечно, сомнения были – не исключалось, что погружение преобразует его в зверя.
Кроме специальной подготовки, необходимых технических средств и штата опытных инструкторов, были приняты другие меры безопасности. В подвале стартового комплекса был оборудован гипотермический блок, на тот случай если испытатель исчезнет на несколько дней или тем более месяцев. Его телесную субстанцию предполагалось не замораживать, однако хранить в особом консерванте, при температуре чуть выше нуля по Цельсию, подключив к приборам принудительной жизнедеятельности. Эту биосистему, столь же уникальную, как установка Виролайнена, разработали в Российском центре трансплантологии. Медицинскую группу в Баргузине расширили до отдела, включив в нее опытных врачей-реаниматоров; предполагалось, что при длительном погружении они станут дежурить у тела ходока круглые сутки.
Большего ни Виролайнен, ни Шахов, ни их заокеанские партнеры сделать не могли. Всем остальным распоряжалась Госпожа Удача.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?