Читать книгу "Зазеркалье-2017. Стихотворения"

Март

 
Вот зима отступает
перед новой весной,
и над нами сияет
и слепит синевой
 
 
неба чистого глянец,
и вопит у ворот
то ли Мартовский Заяц,
то ли мартовский кот.
 

Ну что ж, прощай

 
Ну что ж, прощай, ты так решила,
и время побежало вспять.
Да будь я многорук, как Шива —
тебя уже не удержать.
 
 
И будет ночь, и будет утро,
и день назначенный грядёт,
и наша память-камасутра
чистейшим лотосом взойдёт.
 

Песенка о мессии

«Мессия не приходит, Мессия не звонит…

Горчайший декабрь – вопили заголовки газет…»

Шалом Ханох («Ждём Мессию»)

 
Мессия – он приходит каждый день:
на ужин или просто так – проведать,
о бирже, о погоде нам поведать
(и распинаться бедному не лень).
Мессия к нам приходит каждый день.
 
 
Мессия курит «Тайм» и пьёт вино,
талдычит о футболе, о России
и смотрит детективное кино,
как будто он совсем и не мессия.
Мессия курит «Тайм» и пьёт вино.
 
 
Мессия в полночь покидает нас,
мы ж не спешим воcлед ему пуститься,
хотя и знаем: уходя сейчас,
он может никогда не возвратиться.
Мессия в полночь покидает нас.
 
 
Уходит прочь в жару и в холода,
и мы следим за ним, не зная сами,
зачем следим,
и видим иногда,
как взмахивает нервно он руками.
Уходит он в жару и в холода.
 
 
А ночь бела, как сажа на Руси,
и на краю судьбы и мирозданья
что ловит он —
звезду или такси,
иль то, чему и вовсе нет названья?
А ночь бела, как сажа на Руси.
 

У Гроба Господня

 
Заботы забыты
в далёкой долине,
покончено с бытом —
мы в Иерусалиме.
 
 
За стенами града
жара, преисподняя,
но тень и прохлада
у Гроба Господня.
 
 
У Гроба Господня
зеваки толпятся
так, будто сегодня
вершится распятье.
 
 
У Гроба Господня
мы ищем спасенья
так, будто сегодня
грядёт Воскресенье,
 
 
так, будто сегодня
свершается чудо,
у Гроба Господня
рыдает Иуда.
 

Короче жизни

Короче жизни

 
Спалили всё дотла,
пьём горькую на тризне.
Любовь была?
Была,
увы, короче жизни.
 

Мы пьём с вареньем чай

 
Мы пьём с вареньем чай.
Нас осаждают осы.
Ты мой и труд, и май,
и рай простоволосый.
 
 
В узоре свитерка
всё сосны да осины.
И движется рука
вдоль талии осиной.
 
 
Твой утренний наряд
(раз-ряд!) меня тревожит,
и тела аромат,
и капельки на коже,
 
 
и голос с хрипотцой —
в нём слышу отголоски
симфонии ночной,
осоки шелест…
Осы
 
 
(о, порожденья сот,
о, жертвы вожделенья!)
пикируют с высот
в вишнёвое варенье.
 
 
Восторг (бон аппетит!),
мираж, оазис счастья —
и тонет индивид
в пучине сладострастья.
 
 
О, прерванный полёт,
о, угасанье звуков —
оса нектар свой пьёт
и гибнет в сладких муках.
 

Просил же: не руби сплеча

 
Просил же: не руби сплеча,
но ты – замашки басмача,
хоть грация кошачья,
а я – стенаю, плача.
Я – плач стены,
сей грозный плач
не о тебе,
моя палач!
 

Лишь дежавю

 
Не смерть, не смерч – лишь дежавю:
в который раз придёт прозренье,
и я в приметах отчужденья
их смысл нехитрый уловлю.
 
 
Не боль, не бой, лишь дежавю —
не мать, а мачеха ученья;
и, не дожив до возрожденья,
до воскресенья доживу.
 

Тягучая песня прощанья

 
Тягучая песня прощанья,
высокая нота разлуки,
когда, вопреки обещанью
до гроба любить, ты разлюбишь.
И воздух, пропитанный склокой,
искрит и густеет меж нами,
и счастья былого осколки
терзают почище пираний.
В объятьях моих не проснёшься,
затем что – спиною друг к другу.
И если меня вдруг коснёшься,
отдёрнешь стремительно руку.
 

Не дольше века

 
Не дольше века…
Кончен бал.
И – не кончается.
Объятья?
Из уст (как в устье, проникал!)
теперь – упрёки и проклятья.
 
 
Постой, любимая, о нет!
Присядь, сомкни тесней (не вежды!) —
в ногах, известно, правды нет,
но нет её, увы, и между.
 
 
А выше – даже не ищи,
и глубже – тоже не усердствуй!
Мы лишь одни хлебали щи,
мы просто жили по соседству.
 

Прощай, Офелия

 
Таков классический сюжет:
уходишь ты, приходит рифма.
Прощай, Офелия, о нимфа,
в реке Забвенья брода нет.
 

На перроне

 
Вот жизнь твоя (уже чужая!)
отчалит поздней электричкой
и поплывёт, покатит мимо,
всё убыстряя ход.
Лицо в окне еще так близко,
но за стеклом
(не прикоснуться!)
не разобрать, что шепчут губы
уже чужие (всё ж твои!).
Ещё немного – и сольются
(о близорукость!)
очертанья
в размытый временем пейзаж.
 

И царапины, словно стигматы

«На снегу кувыркаются волки»

В. Высоцкий

 
Весь – желанье от пяток до холки,
эта сила всех прочих сильней.
На снегу кувыркаются волки,
мы с тобой – на снегу простыней.
 
 
Страстью схвачены мы и распяты
ровно в полночь при полной луне.
И царапины, словно стигматы,
на моей проступают спине.
 

Что твой кузнечик

 
Коленки врозь, что твой кузнечик,
не ждёт отныне человечек
благих вестей.
Раскинув ноги, точно крылья,
уходит в небо эскадрилья
его страстей.
 

В омут головой

 
Сквозь окно плывет закат
красной каравеллой.
Свитер (вот и весь наряд!)
носит королева.
 
 
Вечер тает, как свеча,
гул вокруг затих,
свитер с моего плеча —
на плечах твоих.
 
 
Кончен бал, проигран бой,
взорваны мосты —
словно в омут головой,
сбросишь свитер ты.
 

В таком вот разрезе

 
Ветвист сосудистый ампир,
кипит в нём тысяча ампер —
безумный внутренний мой мир,
где верю вам, как изувер,
где сам себе я – Агасфер,
где вы —
давленьем атмосфер,
и перст ваш перстнем —
Асмодей,
где вы – и морфий, и Морфей,
где,
сердца моего вампир,
вы мне – погибель,
я вам – пир.
 

Так близко

 
Так близко, что границ не разобрать
меж сном и явью.
Ковчег скрипит, качается кровать.
Не прав, не правлю.
 
 
Пучина…
Без руля и без ветрил,
и без – причалим.
Лишь чья-то
(Серафим иль Азраил?)
тень за плечами.
 

Наклон не сердца, головы

«У меня к тебе наклон лба…»

М. Цветаева

 
Наклон не сердца, головы —
лишь склонность, предрасположенье:
не равен угол отраженья
углу падения, увы.
 
 
Несовпадения углов,
а также градуса горенья
и разность в силе тяготенья —
всех наших дел удел таков.
 

Всё тот же день

 
Всё тот же день, всё тот же год
и час на циферблате.
И невозможен перевод,
и нет таких понятий,
и слов – и негде наскрести
средь тысячи наречий,
чтоб тьму и страсть перевести
на наше, человечье.
 

Любовь, пусть даже однодневка

«Тому назад минуту или две

сидела бабочка на рукаве.

Она была хрупка, была бела,

а улетела – как и не была.»

М. Щербаков

 
Она,
пусть даже однодневка,
саднит всегда;
опустим древко
копья ли, знамени
– – едино —
минувшее необратимо;
невстреча станет расставаньем,
почтим почившую вставаньем,
пусть нет её, и пусть едва ли
она была,
но называли
мы всё же нечто этим словом:
грань меж вчерашним днём и новым,
мираж неясный, наважденье
и сон за миг до пробужденья,
едва раскрывшуюся почку
и неотправленную почту,
и тайнопись творца и мага
пыльцой по крылышку имаго.
 

Навсикае

 
Се непростое ремесло —
привязанности отсекая,
как Одиссей от Навсикаи,
я навострю своё весло.
И в путь на родину —
к Итаке,
где ждут меня,
всё ждут —
не так ли?
 
 
А ты скорей востри секиру:
пиши острей —
и на стихиру,
пиши стихи – на стихи.ру,
пусть я прочту их и умру.
 
 
Секиры сверкают —
заточены остро.
Мы – кровные братья,
мы – кровные сёстры.
 
 
Друг друга любили,
друг дружку рубили,
пока не убили.
Звереют турбины:
 
 
и лайнеры злые
убитых уносят,
и косы косые
всё косят и косят.
 
 
Навсегда я,
моя Навсикая,
в своём сердце тебя высекаю.
 

Дичок, полукровка

 
Дичок, полукровка,
девчонка, плутовка,
сладчайшая, диво средь дев!
Какому Востоку,
какому пророку
ты свой посвящаешь напев?
 
 
Кто опыт твой лепит,
твой лепет, твой трепет,
голгофы бессонных ночей?
И где та обитель,
где тот победитель,
трофей (ты!) бесценный, но чей?
 
 
Мурлычь себе, киска
(но взор василиска!),
пой, пери, порхай, махаон.
Ты – муза Эрато,
снега Арарата,
луч света, Заветный Сион!
 

Зооморфизм

 
Человек человеку —
и волк, и товарищ, и брат,
так у нас на Востоке всегда старики говорят.
 
 
Мы с тобой одной крови,
сестра,
ты – мой волк, ты – мой брат,
в роще рыщем и в чаще,
всё чаще —
на фарт, наугад.
 
 
Алчут мяса клыки,
и ты воешь в тисках у тоски,
но, острее клыков, так до ласки охочи соски.
 
 
Не от мира сего наше братство,
судьбы нашей крен.
Только в плоть твою вжаться
и впиться, как Ромул и Рем.
 

Соло на ударных

 
«Пру-у-рву*»!
И пру, и рву,
и клочки летят в траву —
фантазирую – не вру.
 
 
А писать одну лишь truth,
словно пИсать на ветру-с.
 
 
Чем там пальцы —
ладаном?
Надо, Лада, лада нам —
с ладом и услада,
только нет с ним слада.
 
 
Беспризорница, княжна!
Ты вальяжна,
ты нежна,
ночь влажна,
и мне невмочь
провести такую ночь.
 
 
Ночь – причина
ночь порочна,
нет, не точно —
ночь барочна.
Едет почва,
крышу сносит
средоточье
боли – проседь.
 
 
Ах, пустите, чёрт, пустите
в райский сад хотя б проститься!
 
 
Всё.
Распад.
Рас пат.
Зеро —
необъятное зело!
 
 
Жизнь моя, иль ты – preview
к «я тебья, майн гот, люблью»?
 
 
Не пришёлся
ко двору,
но прошёлся
по ковру…
 
 
Смерть страшна и на юру —
даже на стихи dot ру!
 

* «Плодитесь и размножайтесь» (Быт. 1:22).

Обнажение Махи

«Я – Гойя!»

А. Вознесенский

«…дай стать твоею махой…»

Е. Гальперина

«По сути, обнажение

и есть изображение.»

Некто

 
Я – Гойя,
глухой я —
не слышу я шёпота страха.
Ты – маха.
К чему тебе эта рубаха?
Цветок твой – кровавее мака!
Не скрыть его в складках материй.
На теле
роса проступает желанья.
В постели
ты – лань, и ты жаждешь закланья.
И длани
твои подражают распятью,
и пламя
вздымается ввысь над кроватью.
Рискуя,
желая, горя, обожая,
рисуя
тебя,
я тебя обнажаю.
Долой
кружева, покрывала, оковы!
С тобой,
как цветы, мы срываем покровы.
 
 
Пусть сразу
из полымя тащат на плаху.
Спи разум.
Замри, обнаженною, маха.
 

Это было у Мора

«Королева просила перерезать гранат…»

И. Северянин

«…Гвоздика, роза, сусамбар и майоран ты для меня!»

Саят Нова

 
Это было у Мора,
а быть может, у Мура?
Нет, конечно, красивей
это было стократ:
королева у мола,
королева гламурна,
королева просила
перерезать гранат.
 
 
Завершалась прогулка,
и в груди бился гулко
крупный глупый карбункул
в восемнадцать карат.
Тонок стан, что осока,
точно сан, так высок он.
Истекал терпким соком
королевский гранат.
 
 
Не соната Шопена,
не узор гобелена,
только волны и пена,
только пенье зурны,
только тмин, только мята,
только слаще муската,
только цвета граната
беспокойные сны…
 

Говори мне «халва»

 
Эта ночь…
Это – тысяча томных ночей и одна.
Говори мне «халва» на своем тарабарском наречии —
я поверить готов и в Эдем, и в твое междуречье
и тебя осушить, как шербета пиалу, до дна.
 

Балет

 
Братаясь (Челубей и Пересвет!),
в немотстве многоактного балета,
душою я всегда полураздет,
а телом ты – всегда полу-Одетта.
 

В русле

 
В тебя впадаю —
пропадаю,
во весь опор гоню коней;
мы на краю, ты шепчешь:
«таю,
помедли,
дли,
помедле-нней…»
 

Нежнее тысячи ла-скал

 
Нежнее тысячи ла-скал —
так пел тебя и так ласкал:
то проникал,
то приникал,
теплее воска, твёрже скал.
Сводило скулы, и оскал
вдруг сквозь улыбку проступал,
и запредельный мой накал
взрывал тела,
и сотрясал
окрестности гортанный крик,
как будто разом сотни пик
вонзались в плоть.
О, дай, господь,
нам, грешникам,
и днесь,
и впредь,
и так (на пике!) умереть.
 

Не пальма и не пиния

 
Не пальма и не пиния,
но сохну, ангел мой, —
спаси и окропи меня,
своей водой живой.
 
 
Восстанет не убитый и
твоих коснется уст
агатовый, нефритовый,
гранатовый не куст.
 

В краю, где варятся медузы

 
В краю, где варятся медузы
в волнах, как в собственном соку,
и прислоняются мезузы
к дверному косо косяку,
на сковородке палестины
лежим пластами пластилина,
растаяв, слившись,
нас с тобой
не разольёшь теперь водою —
ни мертвой сдомской,
ни живою
геннисаретской,
ни святой.
 

Луна во славу Магомета

 
Луна во славу Магомета
взошла над шпилем минарета,
и на слюде Геннисарета
Иисуса видятся следы,
 
 
где горы розового цвета,
мы канули с тобою в лето,
как в воду древняя монета,
и утонули
до среды.
 

По стогнам Иерусалима

 
По стогнам Иерусалима
плетусь навроде пилигрима,
печаль моя неизлечима,
она, как водится, светла,
она полна тобой, вестимо,
скажи мне, детка Палестины:
ужель вчера невозвратимо,
как в песне у того битла?
 

В сугробах простыней

 
В сугробах простыней кровать
давай оставим остывать,
давай преломим круассаны
и сядем кофе попивать;
 
 
и будут в комнате витать
и запах сдобы, и истома,
и страсть, густа, хоть невесома, —
и трудно станет вдруг дышать…
 

Ложусь на дно

 
Ложусь на дно, как рыба сом,
и снится мне престранный сон,
закрученней, чем круассан
и пара наших хромосом.
Я вижу локон и висок,
и как бурлит по венам сок,
и слышу:
твой негромкий стон,
как лист, слетает, невесом,
и ангелов поющих сонм…
 
 
Плесни-ка мне ещё, гарсон.
 

Песенка об острове Невезения

 
Остров Невезения,
Африка, жара —
дома запустение
нынче, как вчера.
 
 
В гуще населения
мы, который год, —
изгнанный в рассеянье
избранный народ.
 
 
Разными маршрутами
в разных поясах,
будто перепутали
стрелки на часах,
 
 
пилигримы вечные,
мытари Итак —
к месту нашей встречи мы
не придём никак.
 
 
Знать, со дня рождения
наш с тобой удел:
воссоединения
жаждать
душ и тел.
 
 
Делим сокровенное,
дышим в унисон,
только в заповедное
погрузившись —
в сон.
 
 
Ухожу в нирвану я,
наважденье для,
вот обетованная,
стало быть, земля:
 
 
область незалежности,
вечный лени-град —
здесь для пущей нежности
никаких преград.
 
 
Здесь в грехах не каются
(упаси господь!),
и в одно сливаются
наши кровь и плоть.
 
 
Близится спасение…
 
 
Но опять с утра —
остров Невезения,
Африка, жара.
 

Куда деваться моряку

 
Ещё хранятся в простынях
твой дух и очертанья тела,
и отраженье в зеркалах
ещё почти не потускнело,
 
 
но чай, оставленный тобой,
в стакане старится и стынет,
и стало эхо на постой
в квартире стылой и пустой.
В «скайп» захожу – тебя в сети нет.
 
 
О, этот чёртов интернет,
о, паутины вид брутальный —
меня, как муху, на обед
паук готовит виртуальный.
 
 
Лежу («Титаник» на боку!),
открыв кингстон (привет красотке!),
куда деваться моряку
с подводной, извините, лодки?
 

Меж нами вздымаются анды и альпы

 
Меж нами вздымаются анды и альпы,
бурлящий поток ИнтерЛеты течёт.
Невольники пола, заложники скайпа,
давно модератор нас взял на учёт.
Заюзали, лузеры, музу Эрато
и не утолили голодных страстей,
но терпит покуда нас Администратор
Системный —
вершитель судеб
и сетей
хозяин бессменный.
Я чувствую кожей,
как время уходит и сходит на нет,
давай что осталось на скорость помножим —
на скорость сближенья планид и планет.
 

Кликни нежно

«Тятя! тятя! наши сети…»

А. С. Пушкин

 
Ты живою водой напои меня,
я от мёртвой мертвее покойника.
Кликни нежно (окликни!) по имени —
и пропал (как и не был!) покой навек.
 
 
Моя милая, нежная, чуткая,
наша связь (вот и смел!) интернетова,
что же сердце (а думал ведь – нет его!)
скачет мячиком каучуковым?
 
 
Входишь в сеть, а выходит,
что в сЕти бед
попадаешь и стонешь, и корчишься —
и печальнее чата на свете нет,
если встретились два одиночества.
 

Виртуальные страсти

«Я выдумал вас. Только.»

В. Соснора

«Познав страстей реальных сущий ад

и в виртуал сбежав от их напасти, вдруг понимаешь, что и здесь кипят

вполне себе нешуточные страсти.»

Т. Черкашина

 
В сеть захожу, забрасываю сети:
улов хорош, но слишком —
перебор…
Твои фантомы бродят в интернете,
я с ними затеваю разговор.
 
 
Их несколько и, стало быть, нисколько,
и встрече быть невстречей,
что же боль
(ведь страсти эти выдуманы – только)
терзает так реально нас с тобой?
 

 
Бежать от жизни в интер?…
Нет.
Повсюду страсти роковые,
и виртуальностью побед
не излечить сердца больные.
 

И я тебя, как мазохист

 
и я тебя, как мазохист
свою возлюбленную – боль,
как алкоголик – алкоголь,
как бомбу – смертник-террорист,
 
 
больней, чем жить-и-быть,
сильней, чем пить-дышать,
и чем акула – плыть,
а ласточка – летать,
тебя,
как Одиссей —
немолчный зов Сирен,
как полюс – Амундсен,
улыбку – Гуинплен
как Прометей – скалу,
и хромоту – Гефест,
и наркоман – иглу,
и Назарей – свой крест,
 
 
тебя одну – всегда:
вчера и днесь, и впредь,
неотвратимей – да! —
чем нас с тобою – смерть.
 

Покуда что-то в нашей власти

«О, как на склоне наших лет…»

Ф. И. Тютчев

 
Покуда что-то в нашей власти,
играй, маэстро, флажолет —
как обертон охрипшей страсти
на фоне зим, на склоне лет.
 

Памятник себе…

Я – памятник

 
Воздав хвалы судьбе
за редкие удачи,
я – памятник себе,
пока еще ходячий.
 

Книга жизни

 
Пролог писали без меня,
и так же эпилог напишут,
сюжет – соавторство, не боле,
финал – простите, плагиат.
Чего в итоге мы хозяин?
Стиль и курсив?
И то – вопрос.
 

А в чем вопрос?

 
Бредём – устали
(путь неблизкий),
влачим труды свои и дни:
экстаз экзистенциализма
уже любовному сродни.
 
 
Себя самих познать не чая,
живём навынос и вразнос.
Чего б нам – водки или чая?
Вот в чём вопрос.
 

В тени воздвигнутых голгоф

 
Итак,
быть богом обречён
лишь тот, кто послан был на муки, —
открывший для объятий руки
сражён изменой,
не мечом.
 

 
В тени воздвигнутых голгоф
не раздавай блудницам миро,
не распинай себе кумира
и не плоди себе богов.
 

Сумерки

 
Распять
раз пять —
всего делов,
и с каждым веком казнь лютей;
но прежде сумерек богов
наступят сумерки людей.
 

Мой друг – семит Али Мухаммад

 
Мой друг – семит Али Мухаммад —
пророка чтит, не пьёт вино,
телегу нашу на ухабах
трясёт, трясёмся заодно
мы в ней.
Нам тесно, неуютно,
но друг без друга – никуда.
А в чёрном небе месяц – плут он,
и с ним беспутная звезда.
 

Гора, как жертвенник

Лесные пожары, бушевавшие на горе Кармель в декабре 2010 года, унесли жизни 44 человек.

 
День сгорел не свечкой ханукальной,
день обуглился свечою поминальной.
Зеленоглазый Элоким!
Где зелень глаз твоих?
Горим.
 

 
То шестикрылый серафим
крылами огненными машет,
и застит небо чёрный дым,
и ночь хоронит день вчерашний.
 

 
Гора, как жертвенник, дымится,
исполнился, как видно, срок,
летит по небу колесница,
и вся в огне,
и в ней пророк.
 

Спасатель

 
На солнце мается матрона,
блестит Геннисарета гладь,
не опуская мегафона
и не спускаясь с вышки-трона,
зовет спасатель Бени мать
 
 
(Мария, Марфа, Руфь, Матрёна
ему не думают внимать).
 
 
Почти библейская картина:
кораблик по морю плывёт,
от зноя легче стеарина,
свечою тает палестина,
и тает в дымке самолёт.
 
 
Толпа под зонтиками тает,
жары не в силах перенесть,
спасатель лишь не покидает
свой пост и тем один спасает
эпохи совесть, ум и честь.
 
 
Нет, не пройдёт здесь искуситель
ни посуху, ни вплавь, ни вброд;
не дремлет пляжа повелитель —
Спасатель и почти Спаситель,
Надежда наша и оплот.
 

Назаретянка

 
Вот и нимб над горою Фавор.
 
 
Зашвырнув в чёрный омут луну,
подбирается ночь, точно вор,
к выходящему в чащу окну.
 
 
Там, внутри, за окном полумрак,
запах кофе, духов, сигарет,
на столе недопитый коньяк,
два бокала, коробка конфет.
 
 
Был мужчина небрежен, небрит,
впрочем, всё же какой-никакой,
а мужчина.
Теперь она спит,
утопая в подушке щекой,
 
 
не задернув нелепых гардин,
сбросив на пол нехитрый покров.
 
 
Назарет, ты её не буди
звоном утренних колоколов.
 

Почто тебе опять неймётся

 
Почто тебе опять неймётся,
почто не пишется стихов,
зачем не мотовствО – немОтство,
гнетёт тебя сильней оков?
 
 
Почто без меры пьёшь ты виски,
почто виски с досады трёшь,
почто ты даже к одалиске
нейдёшь, скажи, ядрёна вошь?
 
 
Какая мука укусила
тебя за совесть, ум и честь?
Как там у Льва (не у Кассиля),
мол, аз воздам?…
 
 
Всё так и есть.
 
 
Води пером, ходи за плугом —
но изменить судьбу (судьбе)
тебе невмочь, и по заслугам
воздашь ты
сам
собой
себе.
 

Охоту к перемене мест

 
Охоту к перемене мест
с успехом заменяет квест;
жизнь пустмодерна и пруста,
дни облетают как с куста —
чем меньше остается дней,
тем виртуальней и бледней
приметы всякого родства
и реже дым отечества.
Кровать двуспальная (Прокруст!)
берёт в тиски (и скрип, и хруст!)
твой – мастодонт, анахронизм —
хрипящий хилый организм.
 

О, мой двойник, тебя я узнаю

 
О, мой двойник, тебя я узнаю
по родинке над верхнею губою —
ты в зазеркалье, стало быть, в раю,
и мне не по пути (пока) с тобою.
 
 
Моргает мне твой левый (правый?) глаз,
ты вскинул брови, лоб в морщинках сузил,
а за тобой мне виден унитаз,
кабинка душевая (вот те раз!) —
твой рай, дружок, похож на мой
санузел.
 

Штормит не только за бортом

 
Штормит не только за бортом,
бунтовщиков – на реи!
Иль я не грозный капитан?
Но я и экипаж —
я сам себя казню,
потом
я сам себя жалею
и сам себя почти всегда
беру на абордаж.
 
 
И миротворец, и другой —
безжалостный воитель —
который год, владея мной,
все спорят о паях.
Неравный бой, не равных бой —
ликует победитель
и пляшет на костях моих
в моих же сапогах.
 

Недетское

 
Ну что, мой друг курилка, чудный вид?
Мальбрук не собирается в поход,
и в комнате ойстрах и айболит
дежурят дни и ночи напролёт.
 
 
То присказка, терпи, мой дуралей,
а сказочка начнется в свой черёд,
когда тебя прихватит барналей
и, бормоча, проглотит бармаглот.
 

Давно ли пили мы на брудершафт

 
Давно ли пили мы на брудершафт,
мой лепший кореш, брат мой бледнолицый,
а вот, поди ж ты, климат и ландшафт
успели кардинально измениться
с тех пор,
и дни не те в календаре,
не та страна, не те автомобили,
не то тысячелетье на дворе,
и женщины, которых мы любили,
не те.
 

И не век-волкодав

 
И не век-волкодав,
и не волк-каннибал,
и не лев,
и неправ,
я не правлю свой балл.
Жизнь течет как течет —
растекаюсь по ней,
как не мысь…
«Незачёт»
ставь в зачётке моей.
 

Чтовименитебемоём

 
Кто правит бал,
а кто – лишь балл…
Не я,
не правлю, не пытаюсь,
поскольку в глубине зеркал
седых почти не отражаюсь.
 
 
Всё уже жизни окоём,
расплывчивей границы слова…
Я не священная корова —
чтовименитебемоём?
 

Пока ещё что-то вертится

 
Пока ещё что-то вертится,
не ярок, но теплится свет,
давай же не будем, ровесница,
считать, сколько прожито лет;
 
 
как будто и нет неизбежного,
так, словно случайна, печаль,
а жизнь, попрошайка и беженка,
всё смотрит обиженно вдаль.
 

Там, вдали

 
«Вот и лето прошло» – будто сказано нами,
неба выцветший шёлк истрепался, что знамя.
 
 
Порван стяг, прорван фронт и проиграна битва,
и острей горизонт, чем опасная бритва.
 
 
Там, вдали, за рекой, за чертой, за кордоном —
полыхающий зной, наша жизнь из картона.