Читать книгу "Зазеркалье-2017. Стихотворения"

Песенка

 
Изрезано небо стрижами
и держится на волоске,
разбитые, словно скрижали,
надежды – на чёрном песке.
 
 
И как же об этом стихами,
когда с циферблатов Дали,
расплавившись, время стекает,
и парус белеет – вдали.
 
 
Ах, если бы жить нам без фальши,
ах, если б сильнее любить,
но парус все дальше и дальше,
и дергает Парка за нить.
 

О жизни

 
Болезнь высокая?
Но как же
еще назвать мне сей недуг,
что нам дается лишь однажды
и точит тело, душит дух?
Берет не приступом – осадой,
и что ни выстрел – прямо в цель,
не устоишь, хоть стой, хоть падай —
сдаёт, сдаётся цитадель.
 
 
Недуг случайный и напрасный,
нам от него защиты нет,
и не об этом ли поэт:
мол, мама, болен я прекрасно…
Он, впрочем, где-то в 37
смог излечиться, да не всем
его показана метода —
кишка тонка,
не та порода.
 

Время

 
Ни запаха, ни цвета,
как присно, так и днесь
его всё время нету,
оно всё время здесь.
 
 
Часы, секундомеры —
лови скорей момент!
Но сеть пуста, химеры
простыл (а был ли?) след.
 
 
Чтоб хаосу дать меру,
не тратя время зря,
ужель принять на веру
абсурд календаря?
 

Постой

«…летит – коридором – каталка, как поезд – с людьми – под откос…»

Т. Пешкова

 
«Постой! По-стой!»
Увы, пустое —
перечить истине простой:
мы здесь на временном постое,
а вечный знаешь где постой?
 
 
И жизнь, как будто приживалка,
ютится где-то между строк,
но катит всё быстрей каталка —
не под откос, так под каток.
 

Отражения

 
вот и сегодня
сад молчаливых камней
я навещаю
 

 
в мраморе чёрном
что на могиле отца
вновь отражаюсь
 

 
в небо манящая дверь
ближе и ближе
бреясь отца я теперь
в зеркале вижу
 

Из провинции в столицу

Ах, из провинции в столицу
(Ностальгическое)

 
Ах, из провинции в столицу —
народ служивый и блатной
бухает, жрёт и матерится,
и донимает проводницу
своей душевной простотой.
 
 
Ах, из провинции в столицу —
вагон плацкартный, дух хмельной:
на верхней полке, как патриций,
лежу, в окно гляжу (не спится)
тверёзый, глупый, молодой.
 
 
Ах, из провинции в столицу —
три дня, три ночи куковать:
влюблюсь я в Нинку-проводницу,
как в Шамаханскую царицу,
хоть Нинка бандерше подстать.
 
 
Ах, из провинции в столицу —
стучат колеса вразнобой…
О, Нинка! Ты – императрица,
и коль в империи катиться,
то лишь с бедовою такой.
 
 
Ах, из провинции в столицу —
и всё на свете хорошо!
Дорога дольше века длится,
и шепчет мне императрица:
«Ну что ж ты сник, давай ишо».
 

Трамвай

«Трамвай пропал. Воргорметаллосбыт

сполна воздал Воргорэлектротрансу.»

В. Озеров

 
Жив Берлиоз – не жив гиперболид
в пустой конюшне горэлектротранса.
Пропал трамвай, и больше не болит
желёзка у железного пегаса.
 
 
Трамвай изъят, что твой аппендицит.
Покой обрёл вагоноуважатый.
Вот город мой, и я в нем – инвалид,
фантомной болью, как в тиски, зажатый.
 

История – мистерия

«Римская империя времени упадка

сохраняла видимость твёрдого порядка.»

Б. Окуджава

 
История – мистерия,
затёртая до дыр:
в развалинах империи
с мессией пьёт мессир.
Очередная серия
по телику идет:
как будто в СССРии
в припадке суеверия
ликует весь народ.
В залысинах и с проседью,
герои наших дней —
и на иконы просятся,
и лезут в мавзолей.
 

Ремейк

«А я иду, шагаю по Москве»

Г. Шпаликов

 
Да, навели в столице глянец
и монументов возвели.
И я здесь чистый иностранец,
засланец из чужой земли.
 
 
Жизнь уподобилась ремейку —
все та ж канва, все та же нить,
присяду, что ли, на скамейку
на Патриарших покурить.
 

Нехорошая квартира

 
Дом старинный, мрачный цоколь,
подворотня, двор…
Постой,
здесь ли Он копытом цокал
о брусчатку мостовой?
 
 
Коммунальная квартира —
сам маэстро Михаил
прописал в ней Князя мира,
чтоб Он в образе мессира
правил бал и суд творил.
 
 
Нынче здесь музей:
зеваки,
экспонатов пошлый хлам…
Только видится во мраке,
что собрался по углам:
тени чёрные роятся,
чутко дремлет чёрный кот,
и от праздных глаз таятся
Азазелло и Фагот.
 

Церковь Покрова на Нерли

 
Как в небо пущена стрела,
как красна девица бела,
знать, древле на краю земли
ее метели намели,
с тех самых пор который век
не тает на апсидах снег.
 
 
Отсюда, взгляд куда ни кинь,
такая даль, такая синь,
кругом покой, луга, луга,
и сладок воздух, как нуга,
и в каплях жемчуга трава,
и свет от храма Покрова.
 
 
Величественней храмы есть,
в них всё – тщета, гордыня, спесь.
В своем величии убоги,
помпезно высятся чертоги
дредноутами на мели,
но если вспомнишь вдруг о Боге,
 
 
то – в этой церкви на Нерли.
 

День разведчика

Любовь нечаянно нагрянет

 
Все доводы рассудка
отныне не в цене —
любовь такая шутка,
жестокая вполне.
Завьюжит, забуранит —
и не видать ни зги;
нечаянно нагрянет
и вышибет мозги.
 

Ко дню разведчика

 
Своенравная нимфетка,
мой сиятельный гаврош,
я возьму тебя в разведку,
если ты со мной пойдёшь.
 
 
Сан высокий, голос низкий —
вот такое, брат, кино:
станешь русской пианисткой,
и скрипачкой, и арфисткой,
и флейтисткой заодно.
 

Базару нет

 
Базару нет, такая, брат, фигня —
пора валить красиво, по-английски,
пора забыть мне очи одалиски
и прочия подробности ея.
 
 
Пора, пора – зачем же по ночам
я снова с ней (О времена! О нравы!)
такое вытворяю, боже правый,
что отдыхает, веришь, Джеки Чан?
 

Частушки фетишистские

 
Стану мучить я гитару,
чтоб не перейти на вой,
а в шкафу – аксессуары,
позабытые тобой.
 
 
Закурю-ка папироску,
хоть я вовсе не наркот —
эта маечка в полоску
мне покоя не даёт.
 
 
Побыла и улетела
милая моя отсель —
вот тельняшка, ну а тело
там, за тридевять земель.
 

 
В моём-то околотке
ни девушек, ни зги:
висят в углу колготки,
в колготках – ни ноги.
 
 
Мой шкаф, что твой Акрополь,
хранятся в нём по сей
день
стринги, но без попы
и прочих прелестей,
 
 
бюстгальтеры пустые —
ну все до одного.
Вокруг меня пустыня,
сплошное – никого.
 

Песенка про либидо

 
В огороде ли в саду
Фрейд посеял либиду,
и с тех пор цветёт всегда
пышным цветом либида.
Мы пороли ерунду
и пололи либиду,
мы топили либиду
то в вине, а то в пруду.
Ей же горе не беда —
не сдаётся никогда.
И куда я ни пойду,
всюду встречу либиду.
Нападают на людей
стаи диких либидей
и хватают за ребро,
лезут в самое нутро,
и гнездятся, как в гнезде,
в печени и знамо где…
 
 
Я возьму либёдушку
за крутое бёдрышко.
Хватит, люба, воевать —
наступает благодать:
наступает либидень,
всё ж иное – дребедень.
 

Частушки диссонанса когнитивного

 
Ты сумела завести
граммофон старинный —
у моей у зависти
нынче именины.
 
 
У твоей у гордости
нынче пир горою —
не держу тебя в горсти,
а хотел, не скрою.
 
 
Этакие крайности —
точно нож в бочину,
и в какой же край нести
мне печаль-кручину?
 
 
Ох, не может повезти
детям декаданса —
нет печальней повести,
круче диссонанса.
 

Я не Ульянов-Ленин

(Песенка)

 
Я не Ульянов-Ленин
и не грядущий хам,
паду я на колени:
пусти меня в свой храм!
 
 
Я прокляну свободу
и, грешный человек,
войдя под эти своды,
останусь здесь навек.
 
 
Отброшу все сомненья —
лишь ты мне божество!
Твой храм – венец творенья,
природы торжество.
 
 
На болевом пороге
вхожу в твою зарю —
в чудесные чертоги,
в огне твоём горю.
 
 
Симфония, осанна,
хорал сладчайших мук —
не Органа – оргАна
струится чистый звук.
 

Песенка песенок

 
Как сладок здешний виноград
и как душист терновник;
в твоём саду я сам де Сад
и саддукей-садовник.
 
 
В лесу я – леший и Лесков,
и хитрый лис – лесничий, —
пью не из чаш (из лепестков!)
настой твой земляничный.
 
 
Не предлагай мне только груш
(объелся прошлой ночью!).
Грустишь? – Но я, хоть старый груздь,
всё ж борозды не порчу.
 
 
Я старый и влюблённый груздь —
ни кожи пусть, ни рожи;
люблю не грудь твою, а грусть,
но грудь, конечно, тоже.
 

Итоговая песенка

 
Театр был полон, вьюнош тоже —
надежд, любви, идей…
Облом!
Иным достались дамы, ложи,
он лишь присутствовал при том.
 
 
На входе сдав невзрачный ватник,
мнил, что в преддверии конца
дверь распахнёт пред ним привратник
и выдаст шубу из песца.
 
 
Спектакль окончен, к гардеробу
толпа усталая бредёт,
и лишь замызганную робу
мне гардеробщик подаёт.
 

 
Подобьём бабло, приятель:
ты ни разу не кумир,
не воитель, не ваятель,
не мочалок командир
 
 
и не поставщик известий,
не изгнанник, не изгой,
никакой невольник чести
и крамольник – никакой.
 
 
Не убит и не контужен
и не влез на пьедестал…
Так на кой же ты ей нужен —
серый, словно кардинал?
 

не-Детские песенки

 
Наша Таня тихо плачет,
громко плакать Тане в лом,
ну а кумушки судачат:
«поделом ей, поделом».
 
 
Так недавно, глаз не пряча,
в номера счастливой шла,
где ж теперь брутальный мачо,
с кем шампанское пила?
 
 
Улетучилась удача,
кум милёнка сторожит,
и кругла она, как мячик,
и тошнит её, тошнит.
 

 
Шла Саша по шоссе,
сосала сушку Саша,
так шла во всей красе,
что не бывает краше.
 
 
При виде сей жены
проезжие грузины,
как громом сражены,
бросали лимузины.
 
 
Водители такси
потели, рот разиня,
и, мучая шасси,
внезапно тормозили.
 
 
Узрев сей натюрморт,
какой-то дальнобойщик
стоял ни жив ни мёртв,
а ждали его в Польше.
 
 
Забыв велосипед
и подавившись криком,
какой-то логопед
сейчас же стал заикой.
 
 
Шла Саша, как на бал,
бетонкой, как проспектом,
и честь ей отдавал
ГИБДД инспектор.
 

 
Вышел немец из тумана,
вынул Ницше из кармана,
вышел некто из Ирана,
вынул суру из Корана,
вышел мирный гражданин,
вынул бомбу из штанин.
 
 
Вышел Зигмунд из алькова,
изронил златое слово,
вышла бл@дь из ресторана
принца ждать а-ля Диана,
вышел следом Дон Жуан,
вынул свой даосский ян.
 
 
Вышел Ельцин из шалмана,
вынул шапку атамана,
вышел Штирлиц из экрана,
вынул джокер из Беслана,
вынул Освальд дробовик,
вышел новый боевик.
 
 
Вышел ёжик из тумана,
вынул ножик из кармана,
вышел злобный Буратино,
вынул фильмы Тарантино,
дернул чурка за колечко,
вот и нету человечка.
 
 
Вышел мэтр из тумана,
вынул ноты из кармана,
вынул вихрь из урагана
и вдохнул в латунь органа,
потому что вышел Бах
не на глиняных ногах.
Потому что только Бах
не на глиняных ногах.
 

Песенка о высшей мере

 
Достойна ты не полумер,
а – высшей меры.
Как говорится, а ля гер
ком а ля геро.
 
 
Но поединщик аккурат
не вышел рожей.
Какой лишенцу зиккурат,
какое ложе?
 
 
Не вышел статью, и челом
не выше крыши —
зашёл (и то с большим трудом)
и сразу вышел.
 
 
Где враг красивый сам собой
(молчать гусарам!)?
Каким склонился б над тобой
он комиссаром!
 

Страдания сетевые

«Я с тобой не нежен и не груб»

С. Есенин

 
Я не нежен и не груб,
ты же – ноль вниманья.
Отправляю на ютуб
все свои страданья.
 
 
С той поры, что мой фейсбук
виснет то и дело,
сколько губ и сколько рук
ты забыть успела?
 
 
Не жалей, и не люби,
и не жди известий —
ни вайфай, ни юэсби
не сведут нас вместе.
 

Песенка ревности

«Как живётся вам с другою…»

М. Цветаева

 
Привет, моя Богиня,
всё ль у тебя ништяк?
Ну, как тебе с другими,
с безбожниками – как?
 
 
Пустуют пьедесталы,
пируют мужики —
то гунны, то вандалы,
но больше – мудаки.
 
 
Ни гимнов, ни молений,
и возведён на трон
не трубадур, не гений —
сплошной тестостерон.
 
 
Потребностями тела
пренебрегать смешно,
а нимб – такое дело,
не каждому дано.
 
 
Люби свою богиню,
убогий богомаз,
и, коль нельзя святыню,
целуй иконостас.
 

Песенка о неверной Елене

 
Во всём, что ни случится,
один повинен рок.
Жила-была царица —
слаба на передок.
Пробило на измену,
и вся-то недолга —
Парис имел Елену
а Менелай – рога.
 
 
Летит воздушный шарик,
бренчит в кармане медь;
не сами мы решаем —
иметь иль не иметь.
Измена-перемена,
злодей-прелюбодей.
Улыбка Гуинплена —
история людей.
 
 
Кому сие соитье —
лишь пошлый адюльтер,
а для иных – событье
из самых высших сфер.
Не убоясь укора,
(поэту чёрт не брат!)
ах, из какого сора
историю творят.
 
 
Летит воздушный шарик,
бренчит в кармане медь;
не сами мы решаем —
иметь иль не иметь.
Измена-перемена,
злодей-прелюбодей.
Улыбка Гуинплена —
история людей.
 
 
На Трою как Паллада
ведет ахейцев флот,
расскажет Илиада,
да кто ж его прочтёт
хотя б до середины,
сей список кораблей —
скучны нам слог старинный,
дела минувших дней.
 
 
Летит воздушный шарик,
бренчит в кармане медь;
не сами мы решаем —
иметь иль не иметь.
Измена-перемена,
злодей-прелюбодей.
Улыбка Гуинплена —
история людей.