Текст книги "Креативность: Поток и психология открытий и изобретений"

Михай Чиксентмихайи
Креативность: Поток и психология открытий и изобретений

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ирина Ющенко

Литературный редактор: Наталья Нарциссова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Барановская, Елена Воеводина

Верстка: Андрей Фоминов

© Mihaly Csikszentmihalyi, 1996

© Перевод. ООО «Карьера Пресс», 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Благодарности

Идея написать эту книгу родилась в разговоре с Ларри Кремином, президентом Фонда Спенсера. Мы говорили о том, насколько важно было бы изучать креативность как процесс, идущий на протяжении всей жизни человека. Однако никто и никогда не проводил систематических исследований реально живших творческих людей. Фонд Спенсера не изменил своим принципам – профинансировал исследовательский проект, который должен был продлиться четыре года и закрыть этот пробел в человеческих познаниях. Если бы не грант фонда, вся многотрудная работа по сбору, записи и анализу долгих интервью была бы невозможна.

Этой работы не было бы, если бы в дело не внесли свой вклад респонденты – девяносто один человек, – интервью с которыми составляют основу книги. Все респонденты – люди весьма занятые, время их в буквальном смысле слова бесценно, и потому я глубоко признателен им за наши длительные беседы. Мне трудно выразить всю полноту своей благодарности, и я могу надеяться лишь на то, что полученный результат не заставит их пожалеть о потраченном времени.

В работе над проектом мне помогала группа аспирантов, зачастую привносивших в работу собственный творческий подход. Кое-кто из них выступил автором или соавтором посвященных проекту статей, напечатанных в специализированных журналах. Особенно весомый вклад в работу внесли четверо моих студентов, с первых дней принимавших участие в проекте и уже защитивших диссертации, – это Кевин Ратунде, Кейт Сойер, Джеанн Накамура и Кэрол Мокрос. Все другие студенты, активно принимавшие участие в работе, перечислены в списке интервьюеров, приведенном в приложении А.

В процессе сбора и анализа данных я постоянно советовался с другими учеными, специализирующимися на вопросах творчества. Не могу не упомянуть здесь Говарда Гарднера, Дэвида Фельдмана, Говарда Грубера, Иштвана Мадьяри-Бека, Веру Джон-Штейнер, Дина Симонтона, Роберта Стернберга и Марка Рунко – все они вольно или невольно приняли участие в разработке идей, о которых я пишу в этой книге.

В работе над черновыми вариантами рукописи мне помогали коллеги. Я особенно рад возможности поблагодарить за вдохновляющие замечания и критику своего старого друга Говарда Гарднера из Гарвардского университета. Его замечания неизменно били точно в цель. Уильям Дэмон из Университета Брауна предложил несколько великолепных идей, с помощью которых удалось заново выстроить содержание этой книги. Бенё Чапо из Университета Сегеда (Венгрия) привнес в работу взгляд человека из иной культуры.

Три главы этой книги появились на свет в Белладжо, куда я был приглашен Итальянским центром Фонда Рокфеллера. Остальные главы были написаны во время членства в Центре углубленного изучения бихевиористики (Пало-Альто), при поддержке Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. Макартур, предоставившего мне грант 8900078, а также Национального научного фонда, от которого был получен грант SBR–9022192. Я благодарен за возможность отдаться работе над рукописью целиком, не отвлекаясь на рутину, да еще в столь великолепном окружении.

Когда работа над книгой продвинулась достаточно далеко, следить за редактурой и прочими важными моментами взялась Изабелла Селега, тридцать лет назад великодушно согласившаяся выйти за меня замуж. Точно так же она помогала мне и в 1965 году, когда я работал над докторской диссертацией на ту же тему. Невозможно передать, скольким из достигнутого за эти годы я обязан ее любви и помощи (пусть и не без доли критики).

Никто из вышеперечисленных не повинен в недостатках этой книги – за это несу ответственность только я сам. А за то, что вышло удачно, я глубоко благодарен всем, кто помог мне в работе.

Глава 1
Начнем сначала

Эта книга посвящена креативности[1]1
  Эта книга во многих отношениях является продолжением двух предыдущих – «Поток: Психология оптимального переживания», посвященной условиям, в которых жизнь становится осмысленным и захватывающим занятием, и «Эволюция личности», в которой речь идет о воздействии эволюции на жизнь и жизненный опыт человека. В настоящей работе я описываю и интерпретирую жизнь ряда выдающихся личностей, которые сумели сделать состояние потока перманентной составляющей своей жизни и в то же время способствовали развитию культуры.
  Кроме того, эту книгу можно отнести и к современной литературе по креативности. Я хотел бы отметить ряд работ моих коллег, труды которых повлияли на меня и создали контекст для данной книги; к тому же я намереваюсь кратко обрисовать последние веяния в области исследований креативности. Должен особо отметить, что это будет не обзор всех бесчисленных книг на данную тему, а лишь знакомство с активно работающими учеными и научными центрами, которые так или иначе повлияли на формирование моих взглядов на предмет исследования.
  Чтобы выстроить у себя – и, надеюсь, у читателя – в сознании четкую картину, начну с создания ментальной карты точек, где в настоящее время ведется активная работа по исследованию креативности. Отсчет начнем с северо-западной части Соединенных Штатов, затем переместимся на юг, восток и север, а после этого перейдем к исследовательским центрам за пределами США.
  Я начну этот список с Дина Кейта Симонтона из Калифорнийского университета (Дэвис). Вот уже несколько десятков лет Симонтон изучает креативность с историометрической позиции. Он активнее всех прочих ученых пишет о количественных тенденциях, которые обнаруживают корреляцию с творческими достижениями (например, Simonton, 1984, 1990а).
  Часть ранних исследований личности творческих людей – в основном архитекторов и людей искусства – была проведена в Калифорнийском университете (Беркли) Д. У. Маккинноном и его студентами. Работу в этом же направлении продолжил Фрэнк Бэррон, а за ним – Дэвид Гаррингтон в Калифорнийском университете (Санта-Круз) (MacKinnon, 1962; Barron, 1969; Harrington, 1990).
  Роберт Альберт и Марк Рунко из Клермон-колледжа (Южная Калифорния) ведут лонгитюдные исследования студентов, которые, предположительно, отличаются креативностью. Рунко, кроме того, является редактором-основателем издания Creativity Research Journal – одного из двух журналов, выпускаемых в данной области (Albert, 1983; Runco, 1994).
  Вера Джон-Стейнер из Университета Нью-Мексико проследила за развитием творческих идей, проанализировав записные книжки ученых, и вплотную занялась вопросами сотрудничества в группах, совершивших какие-либо прорывы (John-Steiner, 1985).
  Переместимся западнее. Чикагский университет также имеет долгую историю исследования творческих способностей у школьников (Getzels and Jackson, 1962) и людей творческих профессий (Getzels and Csikszentmihalyi, 1976), а в настоящее время ведет работу в ряде различных областей, о чем еще будет рассказано в данной книге.
  В Университете штата Мичиган Роберт Рут-Бернстайн и его команда по-прежнему берут интервью у видных ученых, продолжая тем самым сбор данных, начатый Бернисом Эйдусоном в 1958 году (Eiduson, 1962; Root-Bernstein, 1989).
  В Университете Карнеги – Меллона Герберт Саймон и его коллеги провели эксперимент с компьютерными программами, которые должны были воспроизводить процессы, идущие в мозгу при творческой деятельности и совершении открытий (Langley, Simon, Bradshaw and Sytkow, 1987; Simon, 1988).
  Пол Торренс из Университета Джорджии добивается весьма высоких результатов в своей лаборатории по изучению детской креативности (Torrance, 1962, 1988). В Северной Каролине действует Центр творческого лидерства, использующий накопленный опыт для стимуляции творческого начала в коммерческих и иных организациях.
  Говард Грубер из Колумбийского университета (Нью-Йорк) совместно с коллегами продолжает тщательный анализ творческой деятельности отдельных лиц на протяжении всей их жизни (Gruber, 1981; Gruber and Davis, 1988).
  Еще севернее, в Буффало (Нью-Йорк), Центр исследования креативности финансирует исследования, обменивается информацией с коммерческими организациями и выпускает Journal of Creative Behaviour, второй из двух журналов в данной области (Isaksen, Dorval and Treffinger, 1994; Parnes, 1967).
  Одним из наиболее видных и плодовитых теоретиков и исследователей в области когнитивных процессов (и креативности) человека является Роберт Дж. Стернберг (например, Sternberg, 1986, 1988).
  Как нетрудно догадаться, огромное количество ученых, занятых исследованиями креативности, обитают в Бостоне. Первым, разумеется, следует упомянуть Говарда Гарднера из Гарварда – его длительная работа в данной области недавно увенчалась искуснейшим исследованием семи выдающихся умов нашего времени (Gardner, 1988, 1993). Дэвид Перкинс из «Проекта Зеро» длительное время исследовал когнитивные процессы, задействованные при креативном мышлении (Perkins, 1981; Weber and Perkins, 1992). В Гарварде же работает и Тереза Амабиле, активно изучавшая творческое начало в детях, а затем переключившаяся на исследование креативности в коммерческих и иных организациях (Amabile, 1983б, 1990). Затем – Дэвид Фельдман из Университета Тафтса, пионер изучения одаренности, разработавший концепцию сфер в исследованиях когнитивного развития (Фельдман, 1980, 1994).
  И наконец, мы завершаем это воображаемое путешествие по Соединенным Штатам Университетом штата Мэн в Ороно, где психолог Колин Мартиндейл использует историографические методы при изучении пиков и спадов креативности в области изящных искусств; его работа аналогична той, которую ведет в Калифорнии Симонтон (Martindale, 1989, 1990).
  Если говорить об исследователях за пределами Соединенных Штатов, я бесконечно рад возможности обмениваться идеями с Иштваном Магьяри-Беком из Будапешта, некоторое время утверждавшим, что нам требуется новая дисциплина под названием «креатология», создание которой позволит избежать ныне бытующего и зачастую узколобого и однобокого взгляда на вопрос (Magyari-Beck, 1988, 1994). Взгляды Фаусто Массимини из Миланского университета оказали глубокое влияние на мое понимание культурной эволюции (Massimini, 1993; Massimini, Csikszentmahalyi and Delle Fave, 1988), а также на взгляды по другим вопросам. Роберта Милгрэм из Израиля продолжает психометрическую традицию тестирования креативности, зачинателем которой является Торранс (Milgram, 1990).
  Повторюсь: разумеется, все перечисленное – это не более чем верхушка айсберга; я упомянул лишь тех исследователей, кто ведет активную работу в данной области и с кем я знаком лично.


[Закрыть]. В ее основу легли истории наших с вами современников, которым это качество известно не понаслышке. Начнется книга с рассказа о том, что такое креативность, затем мы познакомимся с работой и жизнью творческих людей, а под конец посмотрим, как сделать свою жизнь похожей на жизнь тех креативных личностей, которых я изучал. В этой книге не будет простых решений, но будут свежие идеи. Истинная история креативности куда более сложна и необычна, чем часто пытаются изобразить излишне оптимистичные рассказчики. К примеру, я постараюсь объяснить, что идея или продукт, заслуживающие считаться креативными, являются плодом слияния множества процессов, далеко не всегда берущих начало в сознании одного-единственного человека. Добиться большей мощи креативности проще, если изменить окружающую среду, вместо того чтобы побуждать людей мыслить более творчески. Истинная победа креативности почти никогда не является результатом неожиданного озарения, вспыхнувшего вдруг, словно лампочка в темной комнате. Напротив, за этой победой обычно стоят годы упорного труда.

Креативность – главный источник смысла в жизни человека. На то есть несколько причин. Здесь я упомяну лишь две главные: во-первых, именно креативностью порождена большая часть того, что интересно, важно и присуще человеку. С точки зрения генетики мы на девяносто восемь процентов родня шимпанзе[2]2
  По разным оценкам, количество генов человека, совпадающих с генами шимпанзе, составляет от 94 до 99 процентов (Dozier, 1992, Diamond, 1992).


[Закрыть]; все то, что отличает нас от обезьян, – язык, ценности, склонность к художественному самовыражению, научно-техническая мысль – является плодом чьего-то острого ума, результатом, который был распознан, вознагражден и передан окружающим людям посредством обучения. Не будь в нас творческой жилки, отличить человека от человекообразной обезьяны было бы непросто.

Во-вторых, креативность прекрасна тем, что, участвуя в творческом процессе, мы чувствуем, что живем насыщеннее, чем в прочие моменты. Воодушевление, которое испытывает художник перед мольбертом или ученый в лаборатории, – чувство, очень близкое к ощущению идеальной самореализации, которую мы ищем, но так редко находим в жизни. Пожалуй, столь мощное чувство принадлежности к чему-то большему, чем мы сами, могут дать разве что секс, спорт, музыка и религиозный экстаз – даже если все перечисленное является лишь кратким эпизодом в жизни и не оставляет после себя следа. Креативность же дает нам результат, который делает наше будущее богаче и сложнее.

Понять, какая радость связана с творческим трудом, а также какие риски и тяготы ему сопутствуют, вы, вероятно, сумеете, когда прочтете отрывок из одного интервью, приведенного в этой книге. Его дала Вера Рубин, астроном, внесшая огромный вклад в понимание динамики движения галактик. Она рассказывает о своем недавнем открытии: звезды, принадлежащие к одной и той же галактике, не обязательно вращаются в одном и том же направлении; в пределах одной галактической плоскости их орбиты могут быть ориентированы как по часовой стрелке, так и против. Это открытие, как и многие другие до него, не было запланировано. Оно произошло, когда в руки исследовательницы случайно попали два изображения спектрального анализа одной и той же галактики с разницей в год. Сравнив тончайшие спектральные линии, указывающие на положение звезд на каждом из снимков, Рубин заметила, что за это время одни звезды сдвинулись в одну сторону, а другие – в противоположную. Рубин повезло: она стала одним из первых астрономов, получивших в свое распоряжение столь четкий спектральный анализ близлежащих галактик, – будь дело на несколько лет раньше, такие подробности не были бы видны на снимке. Однако сумела она использовать это везение только лишь потому, что многие годы занималась движением звезд. Открытие оказалось возможно оттого, что астроном заинтересовалась галактиками просто так, не стремясь доказать какую-нибудь теорию или создать себе имя. Вот что рассказала Рубин:

«Чтобы заниматься научными исследованиями, нужна немалая отвага. Нет, правда. Понимаете, вы вкладываете огромную часть себя, своей жизни, своего времени, но все это может оказаться впустую. Вы можете потратить пять лет на решение задачи, но еще прежде, чем вы закончите работу, может оказаться, что задача поставлена неверно. И это вполне реальный вариант. Мне, пожалуй, повезло. Я изначально пришла [в астрономию], будучи убеждена, что как астроном, как наблюдатель я должна просто собирать самые точные данные. Я считала, что моя задача – собирать ценную информацию для астрономического сообщества, но очень часто оказывалось, что от меня требуется нечто большее. Нет, я не была бы разочарована, если бы все ограничилось сбором информации. Но открытие – это всегда приятно! Этой весной я как раз открыла кое-что совершенно замечательное и помню, как захватывающе это было.

Мы с одним из моих учеников, молодым парнем, изучали галактики в скоплении Девы. Это самое большое из крупных скоплений рядом с нами. И вот, рассматривая все эти близлежащие скопления, я поняла, что мне очень нравится узнавать все подробности о каждой галактике.

Понимаете, мне всегда были интереснее всего их индивидуальные особенности, потому что эти галактики так от нас близко – ну, то есть в масштабах Вселенной, конечно. И я впервые работала с большой выборкой галактик, которые находились так близко, что можно было разглядеть массу мельчайших подробностей. И тут я обнаружила, что близ центра многих галактик происходят очень странные вещи – очень быстрое вращение, маленькие диски, множество всего интересного, и я буквально зациклилась на всех этих любопытных мелочах. Мы все изучили, измерили и стали думать, что же нам делать, потому что теперь у нас был целый пласт интереснейших данных. Я поняла, что одни данные были интереснее других по ряду причин, в которые я сейчас не буду вдаваться. И тогда я решила, что вначале напишу о галактиках с самыми любопытными явлениями в центре (хотя это не имело никакого отношения к изначальной цели моей программы). Очень интересных галактик было штук двадцать или тридцать, но я отобрала четырнадцать из них и решила написать работу об этих четырнадцати галактиках. У них у всех очень быстрое вращение в центре, в них много газа, про них можно многое сказать.

А одна галактика была просто невероятно интересна. Вначале я посмотрела на спектральный снимок 1989 года, а потом – на снимок, сделанный в 1990 или 1991 году. Поначалу я не поняла, что в них такого примечательного, но ничего подобного я прежде не видела. Понимаете, в галактике, в спиральной или дисковидной галактике, почти все звезды движутся по своим орбитам в одной и той же галактической плоскости относительно ее центра. И наконец я поняла, что в этой галактике одни звезды движутся в одну сторону, а другие – в другую, одни – по часовой стрелке, а другие – против. Но у меня было всего два снимка, это очень мало, поэтому выбор был – верить или не верить увиденному. Понимаете, сначала я бы описала только эту галактику, потом подумала бы, что снимки недостаточно качественные, показала бы их коллегам, они бы мне поверили, увидели бы эти две линии, а может быть, не увидели бы, и я заподозрила бы, что небеса сыграли со мной дурную шутку. И тогда я решила – прием заявок на пользование крупнейшими телескопами в 1991 году уже был завершен, – что весной 1992-го сделаю еще один снимок. Но тут у меня возникла идея. В моих снимках были кое-какие очень любопытные детали, и я вдруг… понимаете… я много месяцев пыталась понять, что же такое я вижу. Я обычно думаю в другой комнате. Сажусь перед таким причудливым телеэкраном, который у меня рядом с компьютером, и рассматриваю на нем очень четкие изображения спектральных снимков. С ними можно поиграть. Не знаю, как это получилось, но однажды я решила, что надо разобраться, в чем тут загвоздка на изображении. Я стала делать наброски на листе бумаги и внезапно все поняла. Описать это иначе было невозможно. Все стало удивительно просто и ясно. Не знаю, почему я не додумалась до этого два года назад.

Весной я занялась наблюдениями и попросила одного из коллег составить мне компанию. Мы порой работаем вместе. У нас было три ночи. Две из них мы так и не открывали телескоп, а третья была просто ужасная, но все-таки нам удалось кое-что получить. Мы получили достаточно снимков той галактики, и снимки вроде бы подтверждали мою теорию. А впрочем, это было уже неважно, потому что я знала, что все объяснила правильно.

Вот и вся история. Это интересно, очень интересно – найти что-то новое. Этой весной я должна выступать в Гарварде и, конечно, расскажу о своем открытии, тем более что два дня спустя его подтвердили два других астронома, которые тоже делали спектральные снимки той же галактики, но не анализировали их».

Итак, мы видим годы упорного труда, сомнений и попыток разобраться в вопросе. При благоприятном варианте развития событий тяжелую работу заслоняет собой успешный исход. Мы помним только лучшие моменты: жгучее любопытство, ощущение чуда, когда тайна вот-вот будет раскрыта, радость от найденного решения, которое открывает нам совершенно неожиданные закономерности. Многие годы монотонных вычислений оказываются скомпенсированы потоком новых знаний. Впрочем, даже если успех не приходит, творческий человек находит радость в том, что его работа сделана хорошо. Познание нового само по себе награда, даже когда никакого громкого открытия в итоге не происходит. Как и почему так получается – это и есть один из главных вопросов, которыми мы будем задаваться в нашей книге.

ЭВОЛЮЦИЯ В БИОЛОГИИ И КУЛЬТУРЕ

На протяжении едва ли не всей истории человечества способность творить считалась отличительной чертой высших существ[3]3
  Люди отличались креативностью на протяжении всей истории человечества, однако редко это сознавали. Так, например, цивилизация Древнего Египта многие сотни лет опережала все прочие в искусствах и технике, однако господствовавшая в ней идеология делала основной упор на соблюдение традиции. В средневековой Европе было немало святых и философов, которые открывали людям новые аспекты в жизни и мышлении, однако приписывали свои открытия вновь осознанной божьей воле, а не собственному творческому началу. Согласно традиционному христианскому подходу, способность к творению – прерогатива одного только бога, человек же лишь плод творения, сам творить неспособный. Очень мало внимания до недавних пор уделяла креативности и психология. В 1950 году, став президентом Американской ассоциации психологов, Дж. П. Гилфорд посвятил свою инаугурационную лекцию важности изучения креативности в дополнение к интеллекту. По иронии судьбы Гилфорд занялся этой темой потому, что ее изучение финансировало Министерство обороны. Во время Второй мировой войны авиационное командование решило, что для отбора лучших пилотов, способных действовать нестандартно в экстренной ситуации, одних тестов на интеллект мало. Так и получилось, что военные в собственных интересах подтолкнули Гилфорда к исследованию оригинальности и гибкости, а это, в свою очередь, дало толчок изучению креативности на протяжении многих десятилетий (Feldman, 1994, с. 4–7).


[Закрыть]. Религии всего мира родились из мифов о том, как бог или боги создавали небеса, земную твердь и воду. В какой-то момент были созданы и люди – мужчины и женщины – слабые беспомощные существа, игрушки гневливых богов. И лишь совсем недавно, по историческим меркам, картинка перевернулась: теперь творцами стали люди, а боги оказались не более чем плодом их воображения. И неважно, где и когда это переосмысление произошло – две с половиной тысячи лет назад в Греции или Китае, а может быть, на две тысячи лет позже во Флоренции. Главное – в масштабах насчитывающей многие тысячи лет истории человеческой расы перемены произошли сравнительно недавно.

Итак, мы по-иному взглянули на отношения, связывающие богов и людей. Несложно понять, почему так случилось. В период зарождения первых мифов о творении люди были беспомощными жертвами холода, голода, диких хищников и друг друга. Они не могли объяснить, что движет неумолимыми силами природы вокруг них – отчего идет дождь и встает солнце, на небе перемещаются звезды, одно время года сменяется другим. Исполненные благоговейного страха, они вслепую искали опору в этом загадочном мире. А затем, поначалу медленно, однако в последнюю тысячу лет все быстрее и быстрее, начали понимать, как все устроено на самом деле – микробы и планеты, ток крови и океанские приливы, и человек перестал ощущать себя беспомощным созданием. Мы, люди, строили огромные машины, укрощали энергию, преобразовывали по своему желанию и разумению само лицо Земли. Неудивительно, что, оседлав самый гребень эволюционной волны, мы в конце концов присвоили себе звание творцов.

Будет ли этот переход полезен человечеству или же станет причиной его падения – пока неясно. Нам было бы полезно понять, какую гигантскую ответственность налагает на нас эта новая роль. Древние боги – Шива, Иегова – были одновременно и создателями, и разрушителями. Мир существовал в шатком равновесии между божественной милостью и божественным гневом. Мир, в котором мы живем сегодня, тоже колеблется под влиянием наших противоречивых побуждений. Станет ли он в будущем прекрасным садом или бесплодной пустыней? Если мы будем игнорировать свою способность разрушать то, чем распоряжаемся, и слепо пользоваться новообретенной мощью – пустыни нам, скорее всего, не избежать.

Да, мы не в состоянии предвидеть, чем в итоге обернется наше творческое начало, наше стремление перекраивать мир по своему желанию, становясь главной силой, решающей судьбу каждого живого существа на планете. Однако мы можем хотя бы попытаться понять, что это за сила и как она работает. Ибо к добру или к худу, но будущее наше сегодня тесно связано с человеческой способностью к творчеству. Результат во многом зависит от того, о чем мы станем мечтать и как будем добиваться, чтобы мечты стали реальностью.

Эта книга – результат тридцатилетних исследований[4]4
  Я начал изучать креативность в 1962 году, готовя докторскую диссертацию, посвященную творческим процессам в группе студентов, изучающих искусство. В результате было написано большое количество статей и книга «Творческий взгляд», посвященная новым концепциям и методам изучения креативности и особенно «распознаванию проблем» (Getzels and Csikszentmihalyi, 1976). Системный взгляд на креативность я разработал значительно позже, уже в 1988 году, и с тех пор продолжал изучать эту тему при содействии моих студентов и коллег, в особенности Дэвида Фельдмана из Университета Тафтса и Говарда Гарднера из Гарварда (Csikszentmihalyi, 1988; Feldman, Csikszentmihalyi, and Gardner, 1994; Gardner, 1994).


[Закрыть], посвященных жизни и работе творческих людей, попытка приподнять завесу над загадочным процессом, благодаря которому у человека зарождается новая идея и новая мысль. Работая в этой области, я убедился, что для понимания природы креативности недостаточно обращаться лишь к тем людям, которые сумели реализовать свое творческое начало. Как звук падающего дерева в лесу не слышен, если некому его услышать, так и творческая мысль умирает, если некому ее воспринять и применить на деле. Без оценки внешнего компетентного наблюдателя невозможно точно понять, обоснованно ли называет себя креативным тот или иной человек.

Если смотреть на ситуацию под этим углом, тогда креативность возникает в результате взаимодействия системы, состоящей из трех элементов: (1) культуры, содержащей символические правила, (2) человека, который привносит нечто новое в символическую сферу, и (3) сообщества экспертов, которые распознают новую идею и оценивают ее. Для возникновения творческой идеи, явления или открытия необходимы все три составляющие. Так, если мы возьмем историю об открытии, совершенном астрономом Верой Рубин, то увидим, что случившееся было бы невозможно, не имей она доступа к веками копившемуся массиву данных о движении небесных тел, доступа к учреждениям, распоряжающимся работой крупных современных телескопов, не будь у нее критического отношения со стороны других астрономов и их же периодической поддержки. Я считаю, что все перечисленное – не случайные факторы, ненароком повлиявшие на взгляды ученого, но важнейшие составляющие творческого процесса, ничуть не менее важные, чем собственно работа исследователя. Именно поэтому в своей книге я пишу о сфере и профессиональном сообществе почти столько же, сколько о собственно творческих людях.

Креативность – это культурный эквивалент процесса генетических перемен, благодаря которому вершится биологическая эволюция. Мы не осознаем этого, но в наших хромосомах происходят случайные изменения, которые в один прекрасный день проявляются, наделяя ребенка новым свойством, которое, оказавшись полезным, имеет немало шансов быть передано потомкам. Большинство новых характеристик никак не влияют на способность человека к выживанию и спустя несколько поколений могут снова исчезнуть. Однако некоторые все же оказываются полезны, за их счет и происходит биологическая эволюция.

В культурной эволюции[5]5
  Культурная эволюция. Для культурной эволюции креативность – это то же самое, что генетическая мутация в биологической эволюции. К этой идее я впервые пришел, читая эссе Дональда Кэмпбелла, посвященное эволюции знаний (Campbell, 1960). Впервые такой подход продемонстрировал Тейяр де Шарден в спекулятивном, но крайне занимательном труде «Феномен человека» (Teilhard, 1965). Концепция мема как культурного аналога тому, что в биологии называется геном, позаимствована мною из работы Ричарда Доукинса (1976). Эти вопросы подробно освещены в других моих работах (Csikzsentmihalyi, 1993, 1994).


[Закрыть] нет механизмов, эквивалентных генам и хромосомам, поэтому новая идея или открытие не передается следующему поколению автоматически. Знание о пользе огня, или колеса, или атомной энергии не встроено в нервную систему младенца, рожденного после совершения открытия. Каждому ребенку приходится всему учиться заново. Аналогом генов в процессе эволюции культуры являются мемы, или единицы информации, которую мы должны усвоить, чтобы культура продолжила свое существование. Языки, числа, теории, песни, рецепты, законы, убеждения – все это мемы, которые мы передаем нашим детям, чтобы информация не пропала. Творческий же человек изменяет эти мемы, и, если достаточное количество нужных людей сочтет такие изменения благом, они тоже станут частью культуры.

Таким образом, для того, чтобы понять суть креативности, недостаточно изучать лишь тех, кто внес наибольший вклад в создание новой идеи или явления. Их вклад, безусловно, важен и необходим, но это лишь одно звено цепи, одна фаза процесса. Если я скажу, что Томас Эдисон изобрел электричество, а Альберт Эйнштейн открыл относительность, это будет не более чем удобным упрощением. Такое описание соответствует издревле заложенной в нас любви к историям, которые легко понять и в которых обязательно действуют герои-сверхлюди. Но ведь открытия, совершенные Эдисоном и Эйнштейном, были бы невозможны, не будь у этих ученых знаний, полученных от предшественников, не будь интеллектуальных и социальных связей, стимулировавших их мышление, не будь социальных механизмов, благодаря которым их открытия были признаны и весть о них распространилась повсеместно. Сказать, что Эйнштейн создал теорию относительности, все равно что утверждать, будто искра сама зажгла огонь. Да, конечно, без искры не обойтись, но если бы не было к ней в придачу воздуха и трута – не было бы и пламени.

В этой книге я не стану писать о толковых замечаниях, которые частенько отпускают дети, или о творческом начале, свойственном каждому из нас просто потому, что у нас есть разум и способность мыслить. Не будет здесь и рассказов о хитроумных способах заключить бизнес-сделку, придумать новый рецепт фаршированных артишоков или разукрасить гостиную к празднику. Все это – креативность с маленькой буквы[6]6
  В настоящее время разгорается спор об определении креативности – см. выпуск Creativity Research Journal за 1995 год. Темой дискуссии является вопрос о том, нуждается ли идея или продукт в социальном одобрении для того, чтобы считаться креативными, или же достаточно того, что обладатель идеи сам считает ее креативной. Это старый парадокс, который пытался разрешить почти полвека назад Морис Стайн (Stein, 1953), разделивший этот феномен на субъективную и объективную фазы. Однако за все это время вопрос так и не был разрешен окончательно, причем обе стороны приводят серьезные доводы в пользу своей правоты. Сам я предпочел бы рассматривать креативность как субъективный феномен, однако, к сожалению, никакого реального способа это сделать я не вижу. Как бы мы ни ценили личный инсайт и субъективное озарение, мы не можем отличить иллюзию от реальной креативной мысли, если не станем использовать какие-либо критерии – логики, красоты, полезности. А в тот момент, когда возникнет критерий, на сцену выйдет социальная или культурная оценка. Поэтому мне пришлось разработать систематический взгляд на креативность, в рамках которого творческий процесс оказывается вынесен за рамки сознания одного человека.
  Я отдаю себе отчет в том, что такой подход идет вразрез с давно и прочно укоренившимися взглядами. Сегодня мы, безусловно, убеждены, что любой человек имеет право на креативность и что, если идея кажется вам интересной и свежей, ее следует считать креативной, даже если с вами никто не согласен. Да простит меня «дух времени», но я все-таки постараюсь объяснить, почему такой подход не слишком эффективен.


[Закрыть], важная составляющая повседневной жизни, которую нам, безусловно, следует всячески развивать. Но для того чтобы справиться с этой задачей, вначале необходимо понять, что такое Креативность, – и именно о ней пойдет речь в книге.

ВНИМАНИЕ И КРЕАТИВНОСТЬ

Креативность – по крайней мере, в том понимании, в каком она обсуждается здесь, – это процесс, посредством которого изменяются пространства символов в культуре. Новые песни, новые идеи, новые механизмы – все это плоды креативности. Но изменения эти происходят не автоматически (в отличие от процессов в биологической эволюции), и потому нам следует знать, какую цену приходится платить за креативность. Чтобы изменить традиции, нужно серьезно потрудиться. Те же мемы, например, нужно вначале заучить и лишь после этого их можно будет изменить. Музыкант должен изучить музыкальную традицию, нотную запись, способы игры на инструментах и только после этого может попробовать написать новую песню. Изобретатель должен изучить физику, аэродинамику, узнать, почему не падают птицы, и только потом он сможет изобрести новый тип самолета.

Стремясь что-либо узнать, мы должны обратить свое внимание на информацию, которую придется изучить. А внимание – ресурс ограниченный[7]7
  Многие психологи отмечают тот факт, что всякое намеренное действие требует внимания и что наша способность уделять чему-либо внимание ограниченна (например, Hasher and Zacks, 1979; Kahneman, 1973; Simon, 1969; Treisman and Gelade, 1980). Я считаю, что ограниченность внимания является одним из самых серьезных лимитирующих факторов, влияющих на человеческое поведение и объясняющих массу разнообразных феноменов, начиная с того, почему мы так стремимся к приобретению экономящих нам силы приспособлений, и заканчивая тем, почему мы обижаемся, если наши друзья уделяют нам мало внимания (Csikszentmihalyi, 1978, 1990; Csikszentmihalyi and Csikszentmihalyi, 1988).


[Закрыть]. За единицу времени мы можем обработать лишь определенное количество информации. Точно этот предел неизвестен, но никто не усомнится в том, что, например, изучать одновременно физику и музыку невозможно. Нельзя хорошо учиться, если одновременно с этим ты принимаешь душ, одеваешься, готовишь завтрак, ведешь машину, беседуешь с супругом и так далее, то есть делаешь другие вещи, без которых не обойтись, но которые тоже требуют внимания. Суть в том, что значительная доля этого ограниченного ресурса – нашего внимания – тратится на выполнение задач, обеспечивающих нормальное течение жизни изо дня в день. И остающееся нам в жизни количество внимания, которое мы можем употребить на изучение определенного пространства символов – той же музыки или физики, представляет собой лишь малую долю от этого и так невеликого объема.

Из этого простого соображения следует несколько важных логических выводов. Для того чтобы достичь креативности в существующей сфере деятельности, необходимо уделить ей максимум внимания. Вот почему Греция V века до н. э., Флоренция XV века и Париж XIX века стали местами, где в условиях достаточно высокого благосостояния человек мог учиться и экспериментировать, занимаясь вещами, никак не связанными с выживанием. Кроме того, весьма вероятно, что центры креативности возникали на стыке различных культур, там, где разные взгляды, образ жизни и знания смешивались, а наблюдавший это человек начинал проще воспринимать новые комбинации идей. В единообразных, ригидных культурах для освоения нового образа мышления требуется приложить значительно больше усилий. Иными словами, креативность скорее проявляется там, где новые идеи встречают меньше сопротивления.

Культура развивается, и человеку становится все сложнее овладевать несколькими областями знаний одновременно. Неизвестно, кто был последним настоящим человеком Возрождения, но в какой-то момент, уже после Леонардо да Винчи, стало невозможно в достаточной мере овладеть всеми искусствами и науками, с тем чтобы стать экспертом во всех областях, а не в одной небольшой области. Сферы стали разбиваться на субсферы, математик, овладевший алгеброй, может не слишком хорошо разбираться в теории чисел, комбинаторике, топологии – и наоборот. Если в прошлом один и тот же мастер, как правило, и писал картины, и ваял скульптуры, и чеканил по золоту, и создавал архитектурные проекты, то сегодня каждой из этих областей занимается представитель отдельной профессии.

Таким образом, получается, что по мере развития культуры специализированные знания получают приоритет над общими. Чтобы понять причину этого, вообразим себе троих людей: первый изучает физику, второй – музыку, а третий – сразу и физику, и музыку. При прочих равных человек, изучающий физику и музыку одновременно, вынужден будет делить свое внимание между двумя сферами деятельности, в то время как первые два человека смогут сконцентрироваться каждый на одной-единственной. Как следствие, оба специалиста получат возможность изучить свою область глубже и их познания будут пользоваться бо́льшим спросом, нежели познания разносторонней личности. Со временем власть и контроль над различными культурными институтами неизбежно переходят к специалистам.

Конечно, у тенденции к специализации есть не только положительные стороны. Она вполне может привести к фрагментации культуры, описанной, например, в библейской притче о Вавилонской башне. Кроме того – и мы будем говорить об этом на протяжении всей книги, – креативность вообще подразумевает нарушение границ сфер, то есть, к примеру, химик, приложивший принципы квантовой механики – вотчины физиков – к области молекулярных связей, сделает более весомый вклад в химию, нежели его коллега, не выходящий за границы своей области. Однако следует понимать и то, что при наших скромных ресурсах внимания и при растущем количестве информации в каждой из областей специализация представляется неизбежным исходом. Эта тенденция может быть обращена вспять, но лишь при условии, что мы сознательно станем искать альтернативу; если же нет, тогда ситуация будет развиваться именно так.

Еще одним следствием ограниченного внимания является то, что творческих людей зачастую считают странными[8]8
  Творческих людей зачастую считают странными. Среди перечисленных в ходе исследований черт, приписываемых творческим личностям, были такие, как импульсивность, нонконформизм, стремление устанавливать собственные правила, склонность к одиночеству и незнание своих пределов. Наименее типичными для творческой личности были названы такие черты, как практичность, зависимость от окружающих, ответственность, логичность, искренность (McKinnon, 1963; Sternberg, 1985; Westby and Dawson, 1995).


[Закрыть] или даже заносчивыми, эгоистичными и равнодушными. Следует помнить, что все это – не характерные черты творческих личностей, а черты, которые мы приписываем им, исходя из нашего собственного восприятия. Если человек сконцентрировал все свое внимание на физике или музыке, а нас игнорирует и даже не помнит по имени, мы считаем его заносчивым, хотя на самом деле он мог бы быть очень милым и дружелюбным, если бы только сумел отвлечься от области, в которую погружен. Если человек так увлечен какой-то сферой деятельности и не в состоянии принимать в расчет наши желания, мы говорим, что он бесчувственный и эгоист, пусть даже на самом деле он далек от такого отношения к окружающим. Если он делает свое дело, не обращая внимания на планы окружающих, мы называем его бесцеремонным. Но ведь практически невозможно изучить какую-либо область так глубоко, чтобы изменить в ней что-то, не уделяя этому все свое внимание и не представая заносчивым и равнодушным эгоистом в глазах тех, кто заявляет свои права на внимание творческой личности.

По сути, творческие люди вовсе не равнодушны к окружающим, не заняты только одним, не эгоистичны. Совсем напротив: им нравится перебрасывать мостик между соседними областями знаний, они в принципе заботливы и чувствительны. Однако принятая ими роль неизбежно подталкивает их к специализации и самофокусированию. Существует множество парадоксов, связанных с креативностью, но именно этого парадокса избежать бывает труднее всего.

ЗАЧЕМ ИЗУЧАТЬ КРЕАТИВНОСТЬ?

Присматриваться к жизни креативных людей и к контексту их достижений полезно по двум причинам. Первая очевидна: результаты креативности делают нашу культуру богаче и опосредованным образом повышают качество нашей жизни. А кроме того, воспользовавшись полученными в результате наблюдений знаниями, мы можем сделать более интересной и продуктивной собственную жизнь. Я подведу итоги этого исследования и расскажу, как можно обогатить свою повседневную жизнь, в последней главе книги.

Некоторые утверждают, что изучение креативности – это доступный немногим избранным способ уйти от самых насущных человеческих проблем. Вместо этого нам следует сконцентрировать усилия на борьбе с перенаселением, бедностью, снижением мыслительной деятельности. Исследование креативности, таким образом, ненужная роскошь. Однако этот подход отличается некоторой близорукостью. Во-первых, новые и реально действенные решения проблемы нищеты или перенаселенности не возникнут по мановению волшебной палочки. Чтобы решить проблему, надо уделить ей массу внимания и подойти к делу творчески. Во-вторых, чтобы жизнь была хороша, недостаточно удалить из нее все плохое. Нам нужна позитивная цель – если ее нет, зачем вообще куда-то двигаться? Одним из ответов на этот вопрос является как раз креативность, которая дарит нам один из самых восхитительных способов прожить жизнь. Изучая патологии, психологи многое узнали о том, как мыслит и чувствует здоровый человек. Пациенты с мозговыми нарушениями, невротики, правонарушители являют собой контраст, в сравнении с которым нам легче понять, как функционирует нормальный мозг. А вот о другом конце этой шкалы, о людях, непохожих на других в хорошем смысле этого слова, мы знаем совсем мало. Однако, если мы хотим понять, чего не хватает в нашем существовании, есть смысл изучать именно тех, кто живет полной и богатой жизнью. Это и есть одна из причин, заставивших меня написать эту книгу: я хотел лучше понять, как живут те, кто удовлетворен жизнью более остальных.