Текст книги "Неожиданные кровавые развязки. α, β, γ"

Настоящий α

Я поправляю очки и смотрю на распластанную передо мной волосяную кучу. Руки дрожат, на лбу выступил пот. Омега стоит рядом и хихикает, голос его отдает прямо в уши справа и слева, хриплый старческий и чистый женский. Заглатывание пришлось ему по душе.

– Ну, что дальше?

– Поехали дальше, – он стоит чуть поодаль, но голос звучит прямо в ушах, меня дёргает, никак не могу привыкнуть к такой манере беседовать.

– Ещё много осталось?

Омега не отвечает, он подходит к трепещущей волосяной куче, делает маленький шажок вперёд и погружается в неё. Я медлю, и через мгновение выстрелившие из кучи черные нити, прилипают ко мне и затягивают внутрь, и мы стремительно ныряем в бездонную черную яму.

Мимо проносятся всклокоченные облака плотного дыма, фиолетовые, зелёные, розовые, и сквозь них проступают зеркала в винтажных рамах, и полки, а на полках книги, банки из кунсткамеры, наполненные формальдегидом, светящиеся болотным цветом, с зародышами уродов и гигантскими гусеницами и червями. Свистит ветер.

– Осталось много ещё? – кричу.

– Ты сколько раз брил голову, четыре, пять?

– Три!

– Значит ещё один, и будешь чист.

Я буду чист.

– Давай искать!

Мы летим дальше, зеркала загораются экранами телевизоров, в которых я вижу себя, проплывают повседневные картины: еду на работу, иду домой, с женой и детьми, я, я, и снова я, детство, школа, институт, вот я маленький, мне четыре, и у меня истерика, я не хочу идти в парикмахерскую и довожу отца до белого каления.

– Я буду плакать!

– Плачь.

– Я буду смеяться!

– Смейся.

Терпение отца на исходе, а я скачу на большой родительской кровати и рыдаю, отказываюсь одеваться, потому что в парикмахерской мокрой холодной водой мочат волосы, и при этом пахнет кисло, и всё это чудовищно противно.

– Я заболею!

– Ты не заболеешь.

– Заболею!

– Заболеешь – выздоровеешь.

От неминуемой расправы, к которой уже давно прибег бы любой другой родитель, меня спасет только многолетний педагогический стаж моего.

– Ну, давай одеваться, сколько можно, расскажешь им все свои пластинки.

Но я рассказал уже все пластинки, которые заездил до дыр, и Мульти-Пульти, и Кота в сапогах, и 99 зайцев, мне уже это неинтересно Я не хочу идти в парикмахерскую, волосы мочат холодной водой, и ты как будто голый.

– Нет, ты не голый, попробуй ка посиди там голый.

– Я буду плакать!

– Плачь.

– Я буду смеяться.

– Смейся.

Не хочу идти в парикмахерскую, не хочу стричься…

– Омега, долго еще?

Молчит.

– Омега!

– Тебе в чем сказать, в минутах, часах, месяцах? Может в годах.

Лучше, конечно в годах, но сознание не позволяет принять, сколько времени – человеческого времени – мы движемся внутри этой черной ямы, и высматриваем моего последнего ошмётка в высоких зеркалах. Я могу сформулировать это словами, но чувства отвергают слова, и поэтому я не верю, но хочу поверить, и когда я пытаюсь ощутить, что мы летим уже много лет, тело схватывает дрожью и мозг сковывает ледяным ужасом, как было в детстве, когда пытаешься почувствовать бесконечность. Ты можешь сказать «бесконечность», но попробуй её почувствовать.

– Много, много еще, Еще много лет, а тебе то чего? Ни есть, ни пить не хочешь. Трахаться – тоже не хочешь, – Омега хихикает мне в уши, – вот и все потребности, которые могли бы тебя умертвить. Лети себе и высматривай.

Это правда, все это бесконечное время не хочется ничего, это – путешествие в поисках очищения, это – единственное желание, которое наполняет меня в кромешной темноте – начать сначала, очищение во что бы то ни стало, даже если для этого надо убить, даже себя самого.

– Ты не ссы. Когда всё закончим, вернёшься в исходную точку, в воскресенье похмелишься, в понедельник пойдёшь на работу, хотя может уже и не будешь похмеляться, может, для тебя это уже будет неприемлемо, будешь очищенный, и кто его знает, какие у тебя будут желания, у очищенного.

В зеркалах вперемешку картины моей ежедневной рутины, а вот кальянная за мостом, где я встретил Омегу.

– Омега, можно я буду звать тебя Омегин, – спрошу я еще через несколько лет.

– Зови, как хочешь, мне посрать, можешь вообще никак не называть, можешь, кстати, вообще заткнуться и ничего не говорить.

Но чудовище тоже не может без общения, и пройдет год или десять, и оно мне расскажет, скрипя в уши на разные голоса, как давным-давно, настольно давно, что даже я в этой чёрной яме не могу осознать этот срок, он был ошмётком, и как его нашел Альфа, но не смог убить, потому что тогда, неизвестно откуда, появился Уголёк, черная псина, он повалил Альфу и стал грызть, а Омега всадил своему Альфе в голову самурайский меч по самую рукоятку, пробил деревянный пол в каком то японском борделе и пригвоздил навсегда. Тогда ощмёток и стал Омегой, но вопреки ожиданиям, он не стал защищать ошмётков, а наоборот, выбирал какого-нибудь альфу и помогал ему побыстрее уничтожить всех его ошмётков.

– Омегин, а почему ты выбрал меня?

Молчит.

– Омега!

– А ты не понял разве?

Омега фиксирует лицо бледной девушки со впалыми щеками и улыбается, и два нежных голоса шепчут в уши.

– Потому что ты – о@уенный.

– Может, избранный?

– Да ну, на@уя эти понты, просто – о@енный.

Да, а ведь – правда, а ведь именно это и нужно было услышать, тому, кто всё это написал, и нет ничего важней.

Омега переворачивается вниз головой и, ввинчиваясь в черноту, уносится от меня, и я слышу его крик, скрипящий в ушах:

– Ты о@уеный, Лёха!

Да, я о@уенный… Что?

– Омегин, но я же не Лё…

Блин, кто меня тянет за язык.

Конец

И нет ни времени, ни желаний, ни тоски, только бесконечное погружение во тьму в поисках очищения. Иногда я пытаюсь понять, как давно мы начали свой полет, обращаюсь к Омеге, но он меня не понимает, поскольку в его реальности времени нет, ни самого времени, ни понятия о нём. Тогда я представляю себе тиканье часов, чтобы хоть как-то почувствовать течение четвёртого изменения: тик – месяц, так – год, бомм – десять лет.

…тик…

…так…

…бомм…

…тик…

…так…

…бомм…

…вроде он не услышал, что я не Лёха, он меня с кем-то перепутал? Какая разница, для него же все имена одинаковы, поэтому не важны, главное, что количество перерождений точно записано, количество твоих ошмётков, – Слушай, а как ты хочешь последнего умертвить, сам или Омегу попросишь, заглатывание, это конечно, эффектно, но хлопотно очень, выматывает, – Сам, – Молодец, а как? – на экранах зеркал картинка сменяется изображениями разнообразного оружия и прочих всевозможных инструментов умерщвления: пистолеты, ножи, веревки, какие-то игольчатые булавы, а вот банки с кислотой, скальпели, бритвы, любой стиль, любой способ, я долго рассматриваю тесак с широким лезвием, но в итоге выбираю красивое охотничье ружьё, – слушай, а почему там гитлер был, ну, почему именно гитлер? – просто под руку подвернулся, – да ладно, – Омегин хихикает, – просто вот так взял и именно гитлер и подвернулся!

Хохот отдает в ушах справа и слева на разные голоса.

– А ну ка стоп, назад!

Омегин зависает передо мной и внимательно смотрит на одно из зеркал, я тоже смотрю, но пока не могу разглядеть изображение за клубами зелёного дыма.

– Ты точно не помнишь, когда тебе в первый раз побрили голову?

– Нет.

– Вшей ты принес, из больницы, гайморит, помнишь?

– Да, но мне же…

– Сначала уксусом травили, в целофановом пакете на башке сидел, а потом не помогло и пошли к знакомой парикмахерше, и попросили, чтобы она тебя побрила на лысо. Помнишь?

Я, не мигая, смотрю на расползающиеся клубы дыма, открывающие передо мною большое зеркало в позолоченной раме. В ушах звенит, кровь прихлынула к мозгу.

«Я буду плакать».

Моя рука с хрустом впивается в ствол ружья.

«Я буду смеяться».

Дым рассеивается.

На прозрачной поверхности зеркала…

За клоками зелёного дыма…

Звон в ушах – но я слышу слова…

Слова из стеклянной глубины иголками пронизывают барабанные перепонки. В свинцовой плёнке зеркала, я вижу себя. Я прыгаю на большой кровати. Мне четыре года и я не хочу идти в парикмахерскую. В носу кислый уксусный запах. Вчера мы приехали из больницы домой.

Омега приближается ко мне вплотную. Его физиономии меняются с бешеной скоростью. Парень-девушка-старик.

Он берет мою руку, судорожно сжимающую ружье, в свои скрюченные ледяные лапы.

Два его голоса отдают железом в ушах:

– Готов?