Читать книгу "Баядерка должна умереть"

– Камни молчат, но критики – никогда, – сухо заметил Розенталь, не отрываясь от окна. – А вот этот молодой человек, – он кивнул в сторону двора, – который сейчас пытается балансировать на краю фонтана, похоже, уже считает себя новым Нижинским88
  Вацлав Фомич Нижинский – русский танцовщик и хореограф польского происхождения, новатор танца. Один из ведущих участников Русского балета Дягилева.


[Закрыть]. Боюсь, его ждёт разочарование, когда он обнаружит, что гравитация всё ещё существует.

Двужильная фыркнула, но в её глазах вспыхнул огонёк интереса.

– Вы слишком строги, Розенталь. Молодость должна быть немного беспечной. Иначе, зачем вообще заниматься искусством? Но, господин Жданов, что насчёт балерин? Есть ли среди них те, кто сможет выдержать наш… хм, скажем так, строгий подход?

Жданов задумался, перелистывая страницы.

– Есть одна. Виктория Стронская. Её техника безупречна, а страсть к танцу сравнима разве что с её же упрямством. Но, – он поднял взгляд, – упрямство, как вы знаете, может быть как благословением, так и проклятием.

– Упрямство, – вставил Розенталь, наконец отходя от окна, – это то, что заставляет их стоять у станка, пока ноги не откажут. Но это также то, что заставляет их игнорировать советы тех, кто знает больше. Надеюсь, эта Стронская научилась отличать одно от другого.

– Виктория Стронская, – вздохнула Двужильная, закрывая крышку рояля, – я её помню. Она улыбнулась, – есть что-то вдохновляющее в их наивности. Они ещё верят, что мир вращается вокруг них. И, возможно, именно эта вера делает их такими… интересными.

– И невыносимыми, – добавил Розенталь, – я не видел Стронскую во дворе.

– Видимо рейс из Владивостока задержали, – тихо произнёс Жданов, продолжая разглядывать список студентов в своих руках.

Конечно, в опоздании Виктории Стронской не был виноват Аэрофлот. Она прибыла в город ещё неделю назад и всё это время жила на яхте Фролова.

Она, уверенная в своём превосходстве над остальными участницами проекта, знала, что ей простят любой проступок, поэтому спокойно лежала на палубе яхты, раскинувшись, как кошка, которая нашла своё место под солнцем. Солнце ласкало её кожу, оставляя лёгкий розовый оттенок, будто природа сама решила добавить ей немного нежности. Ветер играл её волосами, разбрасывая их в беспорядке, но ей было всё равно. Она чувствовала себя свободной, как море вокруг, как небо, которое простиралось над ней безгранично.

Её глаза были закрыты, но она слышала каждый звук: крики чаек, плеск волн о борт яхты, тихий смех где-то вдалеке.

– Викуль, я сделал тебе коктейль, – его пальцы скользнули по её шее, длинной и гибкой, как у лебедя.

– Из чего? – не открывая глаз, спросила она. Губы дрогнули в ленивой улыбке.

– Персиковый сок и просекко.

– Нет, спасибо. Слишком калорийно. Я и так поправилась на твоей яхте.

– Но так нельзя, милая. Ты ничего не ешь, – его голос звучал мягко, но настойчиво. – Сегодня я видел, как ты жевала шоколадные эклеры и… выплёвывала их за борт. Это ненормально. Скоро у тебя не останется сил даже на любовь.

– Глупости, – рассмеялась Вика, прикрывая лицо шляпой. – На это у меня всегда найдутся силы.

Она чувствовала, как тепло разливается по телу при одной только мысли о сексе.

Они познакомились год назад, во время её гастролей. Яхта, шампанское, шёлковые простыни… она мечтала стать его женой. Но он уже был женат.

И Вика поклялась себе, что больше никогда не повторит этой ошибки.

Но едва сошла с трапа, набрала его номер.

Поскольку Фролов был единственным человеком в её жизни, который ничего от неё не требовал, а только давал. Он не заставлял её постоянно трудиться, оттачивать танцевальное мастерство, не ограничивал в еде, не будил до восхода солнца для занятий у балетного станка, а главное никогда не произносил слово «выше».

Это слово для Вики было самым ненавистным. Оно преследовало её всю жизнь. В шесть лет учительница хореографии, щёлкая костяшками пальцев по её подъёму, бросила матери: «Для балерины этого недостаточно. Нужен подъём выше».

И понеслось. «Подбородок – выше. Нога – выше. Батман – выше. Гран жете – выше. Выше, Вика! Ещё выше!» – этот рефрен звучал в её ушах даже во сне.

– Вика, перевернись, сгоришь.

Тёплые мужские губы вывели её из полудрёмы. Внутри потеплело – вот она, простая человеческая забота, которой ей так не хватало. Но он был женат, а роль любовницы напоминала ей вторые роли в кордебалете – всегда на замену, всегда в тени.

– Фролов… Мне нужно уехать, как только причалим.

– Жаль, – его голос не дрогнул.

– Занятия в «Антаресе» уже начались. Тебе, конечно, всё равно, но я приехала стать звездой.

Вика перевернулась на живот и снова задремала, оправдывая себя за связь с женатым тем, что ей всего лишь нужна была передышка. Целый год она трудилась, чтобы попасть на эту стажировку и теперь у неё есть грандиозный план. В котором всего два пункта, но зато каких: во-первых, получить главную роль в балетной постановке в Антаресе и по окончании стажировки отправиться в турне по Европе, где можно добиться приглашения в ведущие театры мира.

Во-вторых, найти доброго, обеспеченного мужчину, который бы взял на себя заботы о ней. Потому что прима не должна беспокоиться о хлебе насущном. Приме нужна надёжная гавань, где не услышишь: «Выше, ещё выше!».

Сон был сладким, как летний персик, но Виктория проснулась от холода. Дрожь. Ветер, солёный и резкий, трепал волосы. И эта странная темнота – ни солнца, ни облаков, только серое марево, нависшее над яхтой.

«Неужели проспала?» – подумала она, садясь и обхватывая колени.

Тишина. Слишком тихо.

– Эй, кэп! – её голос сорвался на крик. – Почему мы стоим? Мне же в «Антарес»!

Ни ответа, ни шороха. Она спустилась в кают-компанию, кутаясь в банный халат. Пусто.

– Что за чёрт, куда все подевались? Фролов, я спрашиваю, почему мы стоим!? А-ну-ка быстро поднимай якорь и заводи мотор, или как там это называется, – глядя на открытую дверь каюты капитана, прокричала Вика, уверенная, что её дружок мог просто-напросто завалиться спать. Но, к её удивлению, каюта была пуста – смятая постель, синий палантин, стопка документов. Бутылка минералки. Она сделала несколько жадных глотков и стремглав помчалась в рулевую рубку, надеясь там застать помощника своего друга, худого парня с вечно обиженным лицом – единственного члена экипажа, который вышел сегодня в море вместе с ними.

Дверь в рубку поддалась не сразу, но в тот момент, когда холодное массивное полотно покатилось, открывая взору хорошо знакомое пространство с приборными панелями и полированным штурвальным колесом девушка невольно вскрикнула и замерла с гримасой ужаса на обгоревшем на солнце лице. Прямо напротив двери на пустующем кресле капитана блестело яркое пятно кроваво-красного цвета, такие же пятна были растоптаны ботинками с грубым протектором на полу и недалеко от небольшого стеклянного холодильника.

С открытым ртом, тяжело дыша, Вика попятилась назад, а потом снова помчалась в кают-кампанию и плотно закрыла за собой дверь:

– Нет, нет, нет. Это всего лишь кетчуп или может густое вино! А может просто страшный сон. Ничего не случилось, – успокаивала себя Вика, озираясь по сторонам, словно ждала, что в любую секунду на неё кто-то может напасть. – Всё будет хорошо, это просто сон.

Паника охватила её, не давая здраво мыслить. Телефон дрожал в руках. Она набирала номер за номером – друзья, полиция, родители, не понимая, что связи нет. Слёзы текли по обожжённым щекам, солёные капли жгли волдыри от солнечных ожогов.

– Как я покажусь в «Антаресе» с таким лицом?

Вика выползла из-за дивана, прильнула к иллюминатору. Стуча зубами от страха и волнения она стала всматриваться в даль, пытаясь понять далеко ли яхта от берега. Туман. Густой, непроглядный и только бледный луч маяка, как стальной нож, резал темноту.

– Господи, в такую тьму в нас может кто-то врезаться!

Она бросилась к выключателю, споткнулась, упала. Колено заныло.

– Пять стадий принятия… Отрицание, гнев… Чёрт с ними! Действуй, Вика, – стала уговаривать себя девушка, – давай вставай, выше голову, выше! – произнесла она ненавистное, но побуждающее к борьбе слово.

Выскочив на палубу, чтобы зажечь фонарь на носу, Вика сделала несколько глубоких вдохов. Запах моря, йода, сырости. Заметив ещё одну дверь, которая вела в машинное отделение, девушка подумала, что осталось ещё одно не исследованное помещение, но пытаясь отпереть его, вдруг поняла, что луч маяка сместился.

Яхта не стояла на якоре. Она дрейфовала.

– Не может быть… – Вика прислонилась к стене, чувствуя, как холодный глянец обшивки впивается в спину. – Я здесь одна и меня уносит в море.

Глава 3

Смена декораций

Диме казалось, весь мир лежал у его ног. Он ощущал это каждой клеткой – вибрацию толпы, крики фанатов, шёпот за спиной: «Это же он!». Деньги текли рекой, подпитывая бесконечную гонку за новыми кайфами. Быстрее, выше, сильнее, ярче.

Но чем больше он получал, тем меньше чувствовал.

Первая пьяная ночь казалась приключением. Вторая – бунтом. К пятой он уже не помнил, почему вообще начал. Друзья сменялись, девушки цеплялись за его славу, а в голове гудел один и тот же вопрос: «Это всё?».

Слава – наркотик.

Она не убивает сразу. Она медленно разъедает душу, подменяя реальность дешёвым блеском. Дима пил, кутил, тратил бешеные суммы на вещи, которые наутро уже не радовали. А потом наступали дни, когда он просыпался в чужой квартире, с пустотой в груди и трясущимися руками.

Он нашёл старую запись – себя в двенадцать, играющего «Зиму» Вивальди. Чисто. Гениально. Без единой фальшивой ноты.

А потом взглянул в зеркало.

Отражение ухмылялось: красные глаза, татуировки, золотые грилзы99
  Съёмные декоративные накладки на зубы, которые изготавливаются индивидуально из драгоценных или других металлов, а также могут быть украшены камнями. Эпатажный аксессуар для определённого образа.


[Закрыть] на зубах. Клоун.

Говорили, что в Антаресе преподаёт маэстро – последний из великих.

– Ты опоздал на десять лет, – сказал маэстро, когда Дима пришёл на отбор.

– Я знаю, – ответил он. – Но если не сейчас, то никогда.

Старик рассмеялся.

– Играй.

Когда смычок коснулся струн, произошло нечто необъяснимое. Пальцы Дмитрия, казалось, обернули время вспять, они скользили по грифу с той самой безупречной точностью, что когда-то приводила в восторг строгих консерваторских педагогов. Звук лился чистый, глубокий, будто не инструмент пел, а сама душа вырывалась наружу через эти четыре струны. Когда последняя нота замерла в воздухе, он опустил смычок, не решаясь поднять глаза. В груди колотилось что-то огромное и горячее, чего он не испытывал со времён своих первых побед.

– Чёрт возьми… – прошептал профессор, нарушая тишину. В его голосе читалось нечто среднее между изумлением и досадой.

Скрипку Дима не бросал никогда.

Даже в самые безумные ночи, когда мир расплывался в пелене дурмана, он брал её в руки, не всегда для того, чтобы играть, а просто чтобы почувствовать гриф под пальцами. Как будто это был единственный якорь, который ещё удерживал его от полного падения.

Он снова хотел увидеть в зеркале того мальчишку, который когда-то плакал от восторга, слушая Ойстраха1010
  Давид Фёдорович Ойстрах – советский скрипач, альтист, дирижёр, педагог. Народный артист СССР.


[Закрыть] и верил, что музыка может изменить мир, а не этого незнакомца с пустыми глазами.

И тогда он сделал единственное, что ещё могло его спасти. Он ушёл. Но не в очередной пресс-тур, не на модный детокс, а туда, где его никто не знал – в университет Антарес, затерянный среди южных улиц и ярких рассветов. Там не было папарацци, толп фанатов или модных пар кроссовок за сто тысяч. Там были ноты, просторные классы и старый профессор, который будто видел его насквозь.

Самолёт приземлился ровно в двенадцать ноль-ноль, когда солнце стояло в зените и раскалённый асфальт аэродрома дрожал в призрачном мареве. Через час Дмитрий уже стоял перед воротами кампуса Антарес с одним чемоданом в руке, вся его новая жизнь умещалась в двадцать три килограмма багажа.

Странное чувство – быть никем.

Он провёл ладонью по коротко стриженному затылку, где ещё вчера ниспадали золотистые локоны DiMass – кумира миллионов. Теперь его украшала лишь пепельная чёлка, закрывающая серые глаза – большие, умные, чуть грустные. Никто не оглянулся на него в аэропорту. Никто не прошептал: «Смотри, это же он!».

Свобода.

Его гардероб теперь состоял из дюжины одинаковых белых футболок, двух пар джоггеров и одного чёрного костюма для выступлений. Никаких брендов, никакой показухи. Только он и музыка.

32 000 рублей.

Смешная цифра. Вчера он оставлял столько за бутылку вина в «Москва-Сити». Сегодня – это его стипендия и месячный бюджет.

Вызов.

Он улыбнулся, распаковывая вещи в общежитии. Часы Patek Philippe? В банковской ячейке. Кольцо Cartier? Там же. Всё, что связывало его с прошлой жизнью, теперь хранилось под сталью и кодами.

Но одна вещь всё же просочилась в его новую реальность.

На дне чемодана, аккуратно уложенный в пластиковый контейнер, лежал Бас – бионическая собака. Зачем оставил Баса, объяснить себе Дима не смог, может хотелось сохранить частичку прошлой жизни, а может он возомнил его настоящим питомцем, а питомца разве оставишь без присмотра?

– Идиот, – пробормотал он, распахивая окно. Полуденное солнце ударило в глаза, заставив на мгновение зажмуриться.

А потом – горы. Величественные, покрытые сизым маревом летнего зноя. Они стояли нерушимой стеной, древние, как сама земля. А между ними, в просвете сосновых ветвей, узкая полоска моря.

Из соседней комнаты донеслись звуки английского рожка. Это была «Весна священная» – сложнейший пассаж, который Дмитрий когда-то пытался играть на скрипке и забросил. А сейчас кто-то играл его с такой лёгкостью, будто это детская песенка.

Солнце пригревало лицо. Где-то внизу смеялись студенты. Ветер принёс запах нагретой хвои и моря. И Дмитрий вдруг понял: он счастлив. По-настоящему.

Следующее утро снова встретило его обманчиво мягким солнцем и запахом свежескошенной травы, слишком идиллично для дня, когда ему предстояло пешком тащиться в университет.

«Тридцать две тысячи стипендия. Ни машины, ни такси. Какой-то мазохизм», – мысленно бубнил он, чувствуя, как рубашка прилипает к спине. Основной ориентир, возле которого располагался главный корпус университета – дворец спорта с его поющими фонтанами маячил впереди, но расстояние, кажущееся небольшим на карте, превращалось в настоящий марш-бросок для человека, последние три года передвигавшегося исключительно на Феррари. Он мысленно ругал жесткие простыни общежития, дешёвый матрас и собственную забывчивость: ортопедическую подушку с эффектом памяти он, конечно, оставил в московской квартире.

Но когда автоматические двери университета бесшумно разъехались перед ним, все эти мелкие неудобства мгновенно забылись.

Пространство, открывшееся его взгляду, было устроено с той расточительной щедростью, на которую способны лишь учреждения, не считающие деньги. Высота потолков вызывала лёгкое головокружение. Стеклянные стены лабораторий напоминали аквариумы, где вместо рыб плавали причудливые механизмы. Макеты космических аппаратов замерли в изящном бездействии.

Дмитрий, искушённый путешественник и обитатель московских небоскрёбов, считавший себя человеком, которого уже ничем не удивишь, замер в немом изумлении перед открывшейся панорамой.

«Любопытно, – подумал он, – сколько всё это стоило и кто за это заплатил». Он шагнул на эскалатор, озираясь по сторонам, когда что-то больно ударило его между лопаток.

Обернувшись, он увидел молодого человека, сражающегося с огромным футляром.

– Тысяча извинений, милостивый государь, – пробормотал незнакомец. – Виолончель – не самый удобный спутник.

– Ты выступаешь сегодня? – поинтересовался Дмитрий, отмечая про себя, что «милостивый государь» в устах двадцатилетнего звучит странновато.

– Увы, нет. Мой сосед по комнате, кажется, вообразил себя постояльцем «Ритца». Забрал оба ключа от комнаты. Пришлось оставить вещи у двери, но инструмент, я, естественно, оставить не мог.

В его голосе не было злости, лишь усталая покорность судьбе, что так характерна для музыкантов, вынужденных таскать свои инструменты через все жизненные неудобства.

Дмитрий криво усмехнулся.

– Ты правда думаешь, кто-то позарится на виолончель?

– А вдруг я, как Паганини, душу за неё дьяволу продал? – блеснув очками в пластиковой оправе, парировал собеседник.

Его внешность была до смешного нелепой – два огромных передних зуба, веснушчатый нос, прилизанные волосы. Настоящий кролик из детской сказки. Только вместо морковки – громоздкий футляр с инструментом.

– С соседом тебе явно не повезло, – заметил Дмитрий. – Может он сидит на какой-то дури?

– Бьюсь об заклад, он просто чудак, – вытирая пот со лба, процедил «кролик».

Молодые люди переглянулись. В воздухе повисло неловкое молчание.

– Ты сказал «дурь»? – насторожился виолончелист.

– А ты – «бьюсь об заклад»? – Дмитрий едва сдержал смех.

В кармане брюк его пальцы наткнулись на две пластиковые карточки-ключи от комнаты общежития. Холодный укол стыда пронзил грудь.

– В каком ты номере? – спросил он, стараясь звучать непринуждённо.

– В 336-м. Виктор Зорин.

Дмитрий почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

– Дмитрий Соколов. И… кажется, я тот самый чудак-сосед.

Он хотел добавить что-то о своей московской квартире, о запасных ключах для друзей, но вовремя сжал губы. Влажный от пота воротник рубашки неприятно лип к шее, а мучительная жажда огорчала его всё больше и больше. Праздно болтать не хотелось. И как ни старался он гнать от себя эти мысли, как ни хмурил брови, избалованный организм требовал своё. Дмитрий ускорил шаг. Жажда становилась невыносимой. В баре у входа маячили ряды запотевших бутылок с водой и фужеры с шампанским. Тысяча рублей в кармане казалась насмешкой.

– Хотя бы кондиционеры бесплатные, – пробормотал он, подставляя лицо потоку холодного воздуха.

Зал был переполнен. Пришлось ютиться в последнем ряду – унизительно для человека, привыкшего к VIP-ложам. Открывал концерт струнный квартет. Зорин, пристроив виолончель между ног сель рядом с Дмитрием и, достав из кармана кружевное жабо, с важным видом водрузил его на шею.

– Сейчас скрипка запнётся, – прошептал он.

– С чего ты взял?

– Это моя сестра. У нас как у Штраусов – я талантливый, а она знаменитая.

Дмитрий молча наблюдал, как юноша с комичной внешностью и огромным самомнением бережно обнимает свою виолончель. В этом странном создании было что-то… обезоруживающее.

На сцене зазвучали первые ноты. Где-то в глубине души что-то дрогнуло.

Так начиналась его новая жизнь.

Глава 4

Тот, кто прячется в саду

В доме Никитиных наступило затишье. Берт, человек привычки, заперся в спальне и погрузился в крепкий, безмятежный сон, что свойственен людям физического труда перед ночной сменой.

Алина же, оставив семейные дрязги позади, отправилась собирать виноград. Каменистый склон, по которому она спускалась к морю, был крут и неровен. Лёгкий сарафан, развевался на ветру, а дешевое пластиковое ведёрко, купленное в соседней деревне, постукивало о бедро в такт шагам. Она напевала старинную балладу, но мысли её были заняты романтическими грёзами.

– Ах, и почему меня родители назвали Алиной, – вслух рассуждала она, ловко орудуя кривым ножом, – вот если бы я была Ассоль, то точно бы встретила Грея, а так даже самого затрапезного воздыхателя не видно на горизонте.

Она опустилась на большой тёплый камень, отполированный ею до блеска за долгие годы. В семь лет она рассказывала ему о первых победах. В двенадцать – о первых слезах. Сейчас – о том, что даже в девятнадцать ничего не изменилось. Подруг у Алины не было. Слишком уж отличалась она от других девушек в округе – своенравная, мечтательная, странная в своей прямоте.

Алина нежно погладила нагретый солнцем камень, бросая в рот виноградину за виноградиной.

– Ну что, старина, – прошептала она, – опять никаких алых парусов. Лишь жалкая надувная лодка с каким-то скрюченным рыбаком. И зачем он только сюда направляется. Здесь же можно напороться на камни!?

Судьба рыбака явно заинтересовала Алину. Она даже отставила в сторону ведерко с виноградом, а когда поняла, что вместо рыбака в лодке сидит девушка с длинными темными волосами, то и вовсе поднялась, и медленно направилась к хлипкой изгороди, отгораживающей их участок от каменистого берега.

– Так, так, так… Интересненькое дело, – разговаривала сама с собой Алина, подходя ближе к ограде.

То, что происходило дальше и вовсе повергло Алину в шок. Девушка выбралась из лодки, на которой можно было без труда прочитать название «Безмятежная», огляделась, как испуганный зверёк, нет, даже можно сказать, как загнанный зверь, вытащила лодку на берег. Затем резким движением вонзила кухонный нож в борт лодки. Раз. Два. Три.

Алина наблюдала, как лодка испускала дух с хриплым вздохом.

Только сейчас она поняла, почему так странно выглядела непрошенная гостья. На ней был надет белый изрядно перепачканный банный халат, из ткани точь-в-точь как Алинины вафельные кухонные полотенца. Ну кто, скажите на милость, станет отправляться в плаванье на надувной лодке в белом халате? Впрочем то, что девушка была так странно одета, явно давало понять, что она спасалась или сбежала с какого-нибудь лайнера или большой яхты.

Когда изгородь безжалостно была завалена и на территорию виноградника Никиткиных стала протискиваться мокрая, порезанная, скрученная в уродливый валик надувная лодка, а следом на песчаный грунт ступили босые ноги незнакомки, Алина спряталась за раскидистый куст кизила и, стараясь не слушать быстро бьющееся сердце, придумывала план возвращения в дом. Но когда эти стройные, но всё же чужие ноги прошествовали к старому кусту Муската, она почувствовала боевой дух и сжала руки в кулаки. Потом, словно Маугли, выскочила из укрытия и вцепилась девушке в руку:

– Не смей, трогать дедов виноград! Слышишь?! Воровка! Этот Мускат – семейная реликвия! Сейчас полицию вызову!

Незнакомка ахнула, шлёпнувшись на землю. Нож с глухим стуком выпал из её ослабевших пальцев.

– П-пожалуйста… – она задыхалась, – не звоните…

В её глазах читался не просто страх. Ужас. её лицо, грудь и руки были сплошь покрыты солнечными ожогами. Некоторые волдыри уже лопнули и из них сочилась липкая сукровица. Ногти с остатками дорого маникюра сломаны, заветренные спутанные волосы прилипли к кровоточащим потрескавшимся губам и лихорадочно бегающие глаза ясно давали понять, что она не грабитель, а жертва.

«Пожалуйста, не надо полиции», – последнее, что успела едва слышно прошептать незнакомка, прежде чем её глаза закатились, а тело обмякло на песчаной земле виноградника.

Алина замерла на мгновение, затем, с внезапной решимостью, схватила ржавый ковш у бочки для полива. Тёплая застоявшаяся вода стекала по подбородку незнакомки, когда та пришла в себя и, издав еле слышный стон, припала губами к ковшу. То, как жадно она принялась глотать остатки влаги, выглядело чудовищно.

– Постой, постой! Её нельзя пить, это для полива, – затараторила Алина, неожиданно проникшись к девушке жалостью. Её пальцы непроизвольно сжали тонкое запястье незнакомки. – Пойдём в дом. Там есть чистая вода. И еда. И… ну, вообще всё необходимое.

Но девушка лишь мотала головой, её красивые, миндалевидные глаза, такие живые для этого измождённого лица, метнулись по сторонам, а губы задрожали:

– Нельзя… Лодка… Антарес… – каждое слово давалось ей с усилием, будто она говорила сквозь толщу воды.

Алина вздохнула. В её голубых глазах мелькнуло что-то между раздражением и неожиданной нежностью. Она всегда была слишком добра к бродячим кошкам и сломанным вещам. А эта девушка выглядела одновременно и как та, и как другая.

Алина дотронулась до её лба и раздосадованно покачала головой.

– Да у тебя жар, какой же тут Антарес. Пошли в дом. Нужно принять душ и переодеться, ожоги кефиром намазать. Меня Алиной зовут, а тебя?

Незнакомка отвернулась. Её длинные пальцы нервно сжали борт надувной лодки:

– Ты добрая, – произнесла она вдруг, и в голосе прозвучала та особая интонация, которая бывает у людей, не привыкших к доброте. – Ты умеешь хранить тайны?

Алина кивнула, не спрашивая подробностей. В её мире секреты были обычным делом.

– Лодку нужно спрятать, – голос незнакомки дрожал, но в её глазах горел странный огонь.

– Летний душ, – быстро предложила Алина. – Спрячем лодку там, а ночью закопаем. Только не под дедовым Мускатом.

– А я могу… помыться там же? – неуверенно спросила девушка, будто боялась даже этой маленькой милости, – не хочу беспокоить твою семью.

Алина опустила глаза:

– Мы вдвоём с братом живём. Он сейчас спит перед ночной сменой, а спит он как мертвец. Так что можем пройти в дом.

Она хотела добавить про Антарес, про свою новую работу костюмером там и что девушке нет смысла скрывать своё имя, но сдержалась. Вместо этого спросила:

– Ты балерина?

Уголки губ незнакомки дрогнули в подобии улыбки, когда она ступила на тёплые доски террасы, но от ответа она уклонилась:

– Почему ты так решила?

Девушка пила воду из фаянсовой чашки с такой жадностью, что это почти пугало. Громкие глотки разрывали тишину кухни.

– У меня есть котлеты… – начала Алина и тут же закусила губу. – Хотя, наверное, балеринам нельзя котлет?

– Можно и котлеты, но мне лучше изюм, – ответила незнакомка, втирая жёлтую мазь в ожоги. Её движения были неуверенными. – Знаешь, я не голодна. Мне бы поспать… Где-нибудь, куда твой брат не зайдёт. Может, в кладовке или чулане?

Алина тяжело вздохнула. В этом вздохе была целая история. Она взяла девушку за руку – та была холодной и липкой от мази.

– Пойдём, – сказала она умиротворенно. – Я отведу тебя в комнату, куда брат не заходит.

– Что это за комната? – спросила незнакомка, и в её голосе впервые появилось что-то похожее на интерес.

– Это мамина комната, – сказала Алина просто. – Она исчезла прошлым летом. С тех пор брат туда ни ногой.

– Мне жаль… – прошептала гостья.

– Так как мне тебя называть?

– Я Вика, – словно против воли ответила она, и сразу же её пальцы прижались к губам, будто пытаясь вернуть слова обратно.

– Можешь мне доверять, – сказала Алина уверенно, и в этих трёх словах было больше правды, чем в любых клятвах.

Вика упала на мягкую, уютную кровать, с пуховым объёмным одеялом, пахнущую чужим прошлым. В другой жизни она бы никогда… Но сейчас ей было всё равно. Полотенце соскользнуло на пол, шторы с шорохом закрылись.

Щелчок замка.

И тогда страх – острый, холодный – пронзил её: «Я теперь в настоящей ловушке. Если это милое создание расскажет обо мне брату, то в ближайшие часы я окажусь в полицейском участке и стану первой подозреваемой в убийстве бедного Фролова и его помощника. Меня станут допрашивать и выведывать, что произошло на яхте и тогда не видать Антареса, театра, главной роли и счастливой жизни. Полчасика посплю и вылезу в окно.

Полчаса, – шептали её губы. – Поспать только полчаса…и бежать».

Она не знала тогда, что эти полчаса растянутся на пять дней. Пять дней лихорадки, усиленной нервным потрясением; горячка и инфицированные ожоги довершили начатое, оставив её без сил. В редкие минуты просветления она открывала глаза, и взгляд её блуждал от старомодной люстры с двоившимися рожками до испуганного лица Алины с водой, с таблетками и мокрым полотенцем.

– Врача? – доносилось до неё сквозь жар.

– Нет, – качала она головой и тут же проваливалась в тяжёлый сон, где видела отрывки из своего детства: холодный деревянный настил общего душа, предрассветная мгла и ледяная вода из ведра, обжигающая кожу. И голос матери, безжалостный и уверенный: «Терпи, Вика. Станешь сильной. Никакие болезни тебя не возьмут».

Закалилась Виктория физически от этих процедур или нет сложно было сказать, но что её сила духа оказалась несгибаемой, можно было судить по тому, как через пять дней, она отреагировала на звуки мужского голоса за дверью.

Вика мгновенно села и настороженно прислушалась, а поняв, что разговор идёт про следователя мгновенно начала придумывать план побега. Голова кружилась и в ушах слышался шум, но в целом ей было гораздо лучше.

Опустив босые ноги на пол, Вика на носочках подошла к запертой двери и прильнула ухом к её прохладному полотну:

– Алин, – негромко звучал мужской баритон, мужчина явно что-то пережёвывал, – я сейчас иду на встречу с новым следователем. Он прибыл из центра, говорят толковый.

– Зачем тебе это надо? Всё равно дело не возобновят, – ответила Алина с раздражением.

– Глупости, если будут основания, то возобновят, – мужской голос на время затих, а потом прозвучал неуверенно, даже обречённо. – Знаешь, для меня очень важно докопаться до правды. Потому что происходит что-то невероятное. Я по ночам стал слышать шум в её комнате, будто она вернулась и ходит там, даже разговаривает. Кажется, я схожу с ума.

У Виктории и Алины, от этих слов, сердца на мгновение замерли в груди. Вика начала оглядывать комнату в поисках того, что можно надеть, а Алина постаралась успокоить брата и отвлечь его внимание от спальни матери, в которой она прятала незнакомую девушку:

– Ой, тоже мне, придумал. Это я решила, наконец убраться в маминой комнате, а то всё пылью да паутиной поросло. Ну ты фантазёр. И забудь про своего следователя, не представляю, что снова станут ворошить те страшные дни. Пройти опять все семь кругов ада, вспоминая по минутам, как она проснулась, во что оделась и что говорила, я не смогу. Пожалуйста, оставь эту затею. Всё бесполезно, маму уже не вернуть.

– Зря ты так думаешь. Говорят, детектив очень дельный. Сейчас ему, естественно, придётся заниматься этим странным происшествием с «Безмятежной», но потом я смогу его убедить помочь мне.

Вика, услышав название яхты, с которой ей с большим трудом удалось сбежать, вздрогнула и прижала руки ко рту, чтобы не вскрикнуть. Она припала глазом к замочной скважине, пытаясь разглядеть говорящего, но кроме широкой спины и светлых волос ничего не было видно. А Алина засыпала его вопросами:

– Что за «Безмятежная»? Это яхта или большой корабль? Что там произошло? Пожар или затонула?

– Точно никто не знает. Её нашли дрейфующей у маяка. Там не было ни команды, ни пассажиров, только кровь. Всё в крови, представляешь. Моряки такое говорят. Тебе лучше не знать.

Виктория не стала дослушивать. Мысль пришла внезапно и с пугающей ясностью: название на спасательной лодке, её внезапное появление – Алина без труда сложит эти факты.

Она бросилась к шкафу, схватила первое попавшееся платье – небесно-голубое, из тончайшего батиста, пропитанное ароматом лаванды. Чужая собственность не вызвала в ней и тени раскаяния. Легкие сандалии у изножья кровати оказались на размер больше, но в данной ситуации это было последним, о чем стоило беспокоиться.

У туалетного столика она на мгновение задержалась, провела расчёской по волосам и стянула их выцветшей бархатной лентой. Лента впилась в кожу, но боль была приятной, она напоминала, что Вика ещё жива.

Перед тем как открыть окно, взгляд её скользнул по фотографии в глянцевой рамке. Групповой снимок. Несколько лиц показались знакомыми, но она не стала вглядываться.