Читать книгу "Чесночные баллады"

Глава 2

Хрустящим длинным чесноком богат Тяньтан-уезд

И мясо с луком, с имбирем никто у них не ест

Сади чеснок, продай чеснок – озолотишь семью

Скроишь обновку, купишь дом, найдешь себе жену

Слова из отрывка песни, исполненной слепцом Чжан Коу как-то летом 1986 года

Раздел первый

После распроданных без остатка побегов повисли под стрехами непрерывной чередой плетеных кос головки чеснока[13]13
  Здесь имеет смысл остановиться и пояснить, почему важны именно побеги чеснока. Чеснок в целом – одна из первооснов китайской кухни. Побеги, или стрелки, чеснока – цветоносные стебли чеснока, которые срезаются для лучшего роста луковиц. Побеги сами по себе считаются популярным деликатесом и активно используются в Китае. В частности, родная провинция Мо Яня Шаньдун – одно из мест выращивания чеснока.


[Закрыть]. С окончанием сбора урожая пшеницы отмолотили и просушили зерно, что нужно было убрать в чаны, убрали в чаны, что нужно было убрать в кувшины, убрали в кувшины. Гумно в дверях дома четвертой тетушки [14]14
  В Китае есть специфическая склонность ранжировать множество родственников по порядку рождения. Соответственно, обращение «четвертая тетушка» дает нам понять, что женщина – четвертый ребенок в семье.


[Закрыть]под вечер вымели дочиста, несколько стожков пшеничной соломы чернеют под пронзительным светом звезд, распространяя вокруг дивный аромат. По полям рассекал свежий ветерок шестого месяца[15]15
  Китайский лунный календарь – традиционная система исчисления времени, где начало каждого месяца отсчитывается по новолунию, а новый год приходится на первое новолуние после зимнего солнцестояния. Кроме того, в Китае действует система деления года на 24 сельскохозяйственных сезона. Современные китайцы фактически параллельно живут по обоим календарям. Так, традиционные праздники по-прежнему отсчитываются по лунному календарю. Если не указано иное, то в романе подразумевается именно лунный календарь.


[Закрыть], и – вопреки стеклянному плафону – все колыхались язычки пламени в походном фонаре, бились с тихим треском о колпак зеленые букашки. Никто на все это внимания не обращал, а Гао Ма обратил. Под тихим светом люди сидели на корточках или стояли, все глаза были обращены к сидевшему на табуретке спиной к фонарю слепому Чжан Коу. Золотистый свет лампы придавал краски непроглядной смоли усохшего лица Чжан Коу, заставляя искриться, подобно крашеной глазури, высокие скулы.

«Сегодня вечером я непременно возьму ее за руку! – Так с волнением думал Гао Ма, тело его прохладными порывами охватывало чувство счастья. Он покосился на стоявшую от него всего в трех шагах Цзиньцзюй, дочь четвертой тетушки[16]16
  Буквально – «Золотая хризантема».


[Закрыть]. – Я непременно возьму ее за руку, точно так же, как Жюльен Сорель той прохладной ночью дожидался колокольного звона, а когда колокол отзвенел девять раз, отважно, презирая смертельную опасность, схватил за руку жену мэра города[17]17
  Имеется в виду эпизод из созвучной – в свете обстановки глав 2–9 «Вечер в деревне» классического романа «Красное и черное» Стендаля (1830).


[Закрыть]. Как только Чжан Коу выведет первый аккорд, выжду, пока Чжан Коу не споет первую строфу песни, тогда и схвачу ее за руку, крепко-накрепко схвачу, крепко-накрепко зажму, так что она и пальчиком шевельнуть не сможет! Ее лицо круглое-прекруглое, круглое-прекруглое, как корзинка подсолнуха, и будто окрашенное нежным золотом лепестков подсолнечника. Ростом она уродилась невысокой, зато телом крепкая и здоровая – точь-в-точь теленок. Ей уже двадцать лет. Надо шевелиться. Тепло от ее тела уже достигло моего тела. Чжан Коу кашлянул. Гао Ма сдвинулся на шаг в сторону к Цзиньцзюй. Двинулся он неприметно, а глаза его, как и глаза остальных собравшихся, все смотрели на Чжан Коу. Но ни единого слова песни, которую завел Чжан Коу, он не расслышал».

Свежий запах лошадиного навоза пронесся над гумном. Бегал у края гумна, цокая копытами, жеребенок цвета красного финика. Временами он озорно пофыркивал. Мерцали звезды, плотным и податливым, даже пушистым, казался небосвод, скрипом отдавалась усердно поднимавшаяся на полях кукуруза. Все разглядывали Чжан Коу, кто-то бормотал себе под нос. Выпрямив спину, Чжан Коу одной рукой выкручивал рычажок на эрху, а другой проходился смычком из конского волоса по струнам, извлекая из них глухой шорох, пока звук не выправился, став округлым и плавным[18]18
  Эрху – основная разновидность уже упоминавшегося хуциня. Примечательная особенность – смычок закреплен между двумя струнами.


[Закрыть]. Сердца всех сжались, будто в ожидании чего-то. Затрепетали ресницы во впалых глазницах Чжан Коу, вытянулась шея, запрокинулось усохшее лицо – будто он в созвездия вглядывался.

Гао Ма еще на шаг приблизился к Цзиньцзюй. Он слышал ее тихое дыхание, ощущал жар ее упругого тела. Его рука, точно мордочка трусливой зверушки, робко потянулась вперед. Сидевшая на высоком табурете перед Цзиньцзюй четвертая тетушка кашлянула, и Гао Ма охватил приступ холодной дрожи. Все его тело враз взмокло, он тотчас втиснул ту самую руку в карман штанов, будто от нетерпения, повел плечами и одновременно, уклоняясь от света фонарей, спрятал лицо в тени башки коренастого детины средних лет, находившегося поблизости.

Плачем отозвалось эрху Чжан Коу, однако плач это был кроткий, гладкий и складный, как моток шелка, нежно счищал он накопившийся в сердцах людей осадок. Все наблюдали, как напыщенно открывается рот Чжан Коу, и, наконец, из того широко распахнутого рта, будто из дыры, понеслась сиплая, торжественная песня.

Суть песни есть (это слово «есть» высоко поднимается, неспешно опускается, словно предлагая всем последовать за ним, проскользнуть в ту трещину между мирами, где можно помечтать с закрытыми глазами) – суть есть в том, что весенним ветром повеяло от третьего пленума ЦК КПК[19]19
  Третий пленум ЦК КПК 11-го созыва, прошедший в декабре 1978 года. Мероприятие положило начало политике реформ и открытости – читай: курс на встраивание КНР в международную капиталистическую систему и отход от коммунистических идеалов, предположительно мотивировавших последние десятилетия жизни в Китае, в том числе «культурную революцию».


[Закрыть], – не будет больше народ уезда Тяньтан страдать от нищеты – эрху повторяет простенький мотив, в толпе раздаются тихие смешки. Это все смеялись тому, как знатно раскрыл в песне рот Чжан Коу: в него легко можно было бы засунуть булочку. Не знал этот слепой выродок, насколько огромный у него рот. Услыхав, как засмеялась Цзиньцзюй, Гао Ма вообразил себе ее веселое личико. От смеха у нее задрожали ресницы, от смеха у нее обнажились зубы, сияя белым фарфором. Он не удержался, вывернул шею, голова склонилась набок. Цзиньцзюй напряженно слушала песню Чжан Коу, ресницы ее вовсе не дергались, а губы были плотно сжаты, ни одного зуба не видно. Очень суровая она, и это суровое личико вызвало в его душе чувство неловкости, словно он опростоволосился.

Уездная управа призывает всех нас сажать чеснок – снабженческо-сбытовой кооператив принимает побеги чеснока на вес – за килограмм побегов чеснока дают два юаня с мелочью – закупаемые побеги чеснока отправляются на холодильный склад – вот же оживленная у нас торговля будет, когда наступит пора отмечать праздник Весны…[20]20
  Также Чуньцзе, или Китайский Новый год, по лунному календарю. Китайцы условно отмечают и новый год по григорианскому календарю, однако праздник Весны, выпадающий на один из дней с 21 января по 20 февраля, остается главным торжеством в стране.


[Закрыть] Чжан Коу вовсе не боится разевать рот, хоть и хихикают обычно над ним. Да и толпа давно уже как привыкла к широко открытому рту Чжан Коу, никто и не смеется, видимо, прилежно внимают все словам песни. Продадим побеги чеснока и заработаем всем на радость много деньжат – поджарим свинины, растянем блинчик и добавим к нему лука-батуна – живот у матушки Чжан станет с парильный чан – шутки в сторону: это она ребеночка взлелеяла! Все собравшиеся безостановочно хохочут, а какая-то девчушка хнычет: проклятый слепой Чжан Коу! У старшей сестрицы Ли так все вздулось, что она горячей похлебкой из кишок давится – а-ха-ха-ха, женщины согнулись в три погибели.

Согнулась в три погибели и Цзиньцзюй. Гадкий Чжан Коу, ты бы поприличнее выражался! Согнулась ты в три погибели и крепкую твою задницу – под тонкими штанами очертания трусиков – днем, когда ты мотыгой орудовала, собирая бобы, я разглядел. А теперь спой нам из «Красной скалы»[21]21
  Подразумевается одноименный роман 1961 года, написанный в соавторстве Ло Гуанбинем (1924–1967) и Ян Иянем (1925–2017). Произведение основано на истории Цзян Чжуюнь (1920–1949), реальной революционерки, которая погибла в плену, не выдав никого из товарищей даже под пытками. В романе ее зовут Цзян Сюэцинь, или буквально – «Снежная цитра». Здесь проявляется тонкая реалия: на протяжении значительной части истории Китая большинство населения было функционально неграмотно и полагалось на профессиональных рассказчиков, которые передавали всевозможные истории и сюжеты. По примерным оценкам уровень неграмотности населения в Китае только по состоянию на 1949 год, когда к власти пришли коммунисты, составлял 80 %. Ситуация резко улучшилась как раз в 1980-х годах, когда, по результатам переписей населения, в 1982 году грамотность уже достигла 68 %, а в 1990 году – 78 %.


[Закрыть], Чжан Коу! Я твою руку схвачу, мне двадцать семь лет, а тебе двадцать, я хочу взять тебя в жены. Днем ты полешь фасоль, я кукурузу опрыскиваю. В засуху на кукурузе тля, шипит распылитель – как сердце мое шипит. Безгранично обширны поля, на юге высится гора Малого цикла, на вершине той горы лунный вырез, а в нем клубок белых облаков. Как же я хочу тебе сказать хоть словечко, но слева и справа стоят над тобой стражниками твои старшие братья. Босые в ногах и голые до пояса твои два брата, черны они, а ты в одежде, пот твой промочил одежду, какого ты цвета, расскажешь, Цзиньцзюй? Ты желтая, ты красная, ты золотая, у тебя цвет золотого слитка, у тебя сияние золотого слитка. Протяжно и мягко играет эрху, и Чжан Коу, выдержав паузу, заголосил:

 
Цзян Сюэцинь идет по мостовой
А ей навстречу прется постовой
Рука-то в золотых часах
Да шейка как чеснок длиной
И талия креветки у мальца
Американка мать его да батька наш простой
А сын изводит род людской
Парнишка сучьи выпялил глаза
Волыны выставил перед собой
И, ухмыльнувшись, преградил он путь сестренке Цзян.
Ох-ох…
Уж дула маузеров ей уперлись в грудь бедой…
 

«…Маленькая ты с виду, а уродилась такой сильной, так что если выйдешь за Лю Шэнли[22]22
  Буквально – «Победа». В таких именах проявляется стремление быть «хорошими коммунистами». До сих пор у китайцев встречаются имена, обыгрывающие в той или иной мере коммунистическую символику.


[Закрыть] – будешь нежным цветком на коровьей лепешке, будет это союз пестрой бабочки с навозным жуком. Я непременно возьму тебя за руку этим вечером, да, именно этим вечером! – Гао Ма сдвинулся еще на шаг влево, и вот он уже стоит плечом к плечу с Цзиньцзюй, он почувствовал: его штаны уже касаются штанов Цзиньцзюй. Он прикинулся беспечным, заглядывал в то открывающийся, то захлопывающийся рот Чжан Коу, рот этот ни единого звука не издавал, повсюду свист, кукурузные листья шуршали на ветерке, как шелестит мое сердечко. – Я лежу лицом вверх на кукурузном поле, гляжу через мечами устремленные в небо кукурузные листья на облака. А облаков-то и нет, они уплыли прочь, пылает солнечный свет, вобравшая в себя зной почва жжет мне спину, белый яд химикатов стекает в бусинки на ворсинках кукурузы, висит, не капает – словно слезы на ее ресницах… Клокочет волнами пшеница, затихает ветер – пропадают пшеничные волны. Слегка никнет головками спелая пшеница, две сороки облетают колосья, разворовывая пшеницу, следуют птицы одна за другой, та, что сзади, все норовит ухватиться за хвост той, что впереди, щебечут и стрекочут они меж собой. Любопытный воробей летит за сороками, тоже чирикает вместе с ними. Воздух наполняет запах освобожденных из-под глубин соломы побегов чеснока. Цзиньцзюй в поле одна, выгибает она спину и жнет пшеницу, сует она пучок за пучком пшеницы меж своих ног, тяжело покачиваются пшеничные колосья, высоко задираясь над ее задом, точно толстый золотистый хвост петуха. Моя пшеница уже вся убрана, вязанками лежит она на земле, в щелях между участками стерни встречаются с солнечным светом ряды худосочной кукурузы, это подсев, пшеница его так подперла, что он зачах и пожелтел. Я бобылем хожу, мало мне на засеивание четырнадцати соток. Обратил я внимание на эту девушку с того самого времени, как в позапрошлом году демобилизовался и вернулся в родные края. Она некрасива. Конечно, некрасив и я. Конечно, глядеть на нее можно. Конечно, глядеть и на меня можно. Помню, когда меня забрали, она была еще совсем маленькой, тоненькой, а теперь она такая толстая. А мне как раз нравятся толстые. Мою пшеницу надо после полудня отнести домой. Я поднимаю руку и смотрю на часы, это марка «Драгоценный цветок» шанхайского производства[23]23
  Образное обозначение китайской марки часов, которые были популярны в 1970–1980-е годы.


[Закрыть], каждый день спешат они на двадцать секунд, сейчас на них 11 часов 0 минут и 30 секунд, позавчера я по радио сверял часы. Каждый раз надо вычитать двадцать секунд, так что получается 11 часов 0 минут и 10 секунд, домой можно не спешить, как было и в минувшем году».

Гао Ма стоял за спиной Цзиньцзюй с серпом в руке, сердце переполняла жалость. Цзиньцзюй и не знала, что у нее за спиной кто-то, она продолжала гнуть спину и жать пшеницу. Вот и сороки вернулись издалека вместе с воробушком. В кармане у Гао Ма лежал магнитофон, на ушах были наушники. Батарейки садились, музыка похрипывала, но за душу брала. Не девушка, а цветок. Спина у нее и широкая, и ровная, на волосах блики. Тяжело дышала она. Необъятны, словно океан, чувства молодого мужчины. Он снял наушники, повесил их на шею, все еще слышна была искаженная музыка.

– Цзиньцзюй, – тихо позвал Гао Ма. Наушники сползли к шее, музыка щекотала кадык зудящей дрожью. Он слегка отодвинул наушники.

Цзиньцзюй медленно выпрямилась, залитое потом вперемешку с пылью лицо приняло черство-подавленный вид. Правой рукой девушка придерживала серп, левой зажала пригоршню пшеницы, глядела на Гао Ма и ничего не говорила.

Гао Ма смотрел на ее поношенную синюю форменную мужскую рубашку, а заодно на проступавшие под карманами рубашки очертания грудей и тоже молчал.

Цзиньцзюй отбросила серп, разделила пшеницу, которую держала в руке, на два пучка, скрутила их и положила на землю, затем расставила ноги и вытащила зажатую между ляжками охапку, кинула сверху.

– Цзиньцзюй… А чего ты одна косишь?

– А что? Мои на ярмарку укатили. – Сказала она это тихо, тщательно вытирая рукавом пот с лица, а затем собранными в полукулаки руками стала слева и справа стучать себя по пояснице.

От умывания потом ее лицу вернулось немного белизны, к вискам прилипло несколько прядей волос.

– У тебя поясница болит?

Она беззвучно рассмеялась. На передних резцах у нее синеватые отметины, а остальные зубы сверкали белизной. На рубахе не хватало пуговиц, и под шеей открывался вид на бо́льшую часть груди, Гао Ма даже углядел края крупных сосков, и сердце тотчас же заколотилось. Все там у нее было покрыто красными ссадинами от острых кончиков пшеничной соломы да еще заляпано белой пшеничной шелухой и темной пшеничной остью.

– Старший брат твой тоже на базар удрал? – спросил Гао Ма и сразу устыдился. Старший брат Цзиньцзюй хромал, ходил с трудом, потому на базар ездил всегда второй брат.

Цзиньцзюй равнодушно ответила:

– Нет.

– Так пусть поможет тебе.

Цзиньцзюй не ответила, подняла голову и вгляделась в солнце, которое так нещадно палило, что ее глаза сразу сощурились до узких щелочек.

Внезапно Гао Ма стало до слез жалко девушку.

– Сколько сейчас времени, братец Гао Ма? – поинтересовалась она.

Гао Ма взглянул на часы.

– 12:15. – И тут же добавил: – У меня часы немного спешат.

Цзиньцзюй стояла в профиль, разглядывала участок пшеничного поля, неслышно выдохнула.

– Все-таки хорошо тебе, братец Гао Ма, одному вольно живется, закончил дела – и гуляй в свое удовольствие. – Она вздохнула снова, развернулась, подняла серп.

– Не могу я с тобой болтать.

И, согнувшись, продолжила работу.

Гао Ма постоял рядом, тоже вздохнул, наконец, сказал:

– Давай-ка помогу тебе!

Цзиньцзюй тут же выпрямилась.

– Не надо, не надо, не хочу вас утруждать.

По ее лицу пробежала ярко-красная полоса.

Не сводя взгляда с Цзиньцзюй, Гао Ма произнес:

– Так я же тут все равно без дела торчу. Как не прийти на помощь соседке из-за стенки?

Цзиньцзюй потупилась и пробубнила:

– Тогда благодарю вас за хлопоты…

Гао Ма вытащил из кармана магнитофон, выключил его, снял с шеи наушники и вместе с магнитофоном положил на землю.

– Что у вас эта штучка напевает? – спросила Цзиньцзюй.

– Музыка играет, – ответил Гао Ма, подтягивая ремень.

– Хорошая?

– Неплохая, только батарейка скоро сядет, потом новую вставлю, дам тебе послушать.

– Я не смею, только вам переломаю все, а возвращать мне нечем, – со смешком отозвалась Цзиньцзюй.

– Да штука некапризная, здесь все просто, – отмахнулся Гао Ма, – ломай сколько хочешь – я с тебя ничего не спрошу.

Пока болтали, оба нагнулись и заскрипели серпами. Цзиньцзюй шла впереди, Гао Ма – сзади. Цзиньцзюй срезала два ряда, Гао Ма срезал три ряда. Цзиньцзюй снопы вьет, Гао Ма их подбирает.

– Твоему бате-то не семь-восемь десятков, мог бы и подсобить тебе! – недовольно бросил Гао Ма.

Серп в руке Цзиньцзюй на мгновение замер.

– У нас дома гости…

Гао Ма услышал в ее словах привкус беспокойства и грусти и ничего больше не спрашивал, а еще ловчее принялся жать пшеницу. Пшеничные колосья, которые Цзиньцзюй зажимала между ляжками, то и дело хлестали его по плечам и лицу. Гао Ма скомандовал:

– Шустри давай, я жну три ряда, ты два, а еще дорогу загораживаешь.

Цзиньцзюй ответила:

– Братец Гао Ма, я уже совсем без сил, – простонала она это чуть не плача.

Гао Ма отозвался:

– Оно и понятно, негоже такую работу женщине доверять.

– Всякая беда может на человека свалиться, – ответила Цзиньцзюй.

– Если я обзаведусь женушкой, то будет она дома стряпать еду, шить одежду, кормить курочек и уточек, никакой тяжелой работой на земле не дам я ей пятнать руки.

Цзиньцзюй глянула на Гао Ма, тяжело переводя дыхание.

– Счастливая это будет женщина.

– Цзиньцзюй, скажи мне: какого мнения деревенские обо мне?

– Ничего я не слышала.

– Ты не бойся, я любое словцо выдержу.

– Говорят… Ты только не злись… Говорят, что ты в армии что-то натворил…

– Так и есть, натворил.

– Говорят, что ты с женой командира полка… И командир вас застукал…

Гао Ма горько усмехнулся.

– Не с женой командира, а с ее сестрой, да и не любил я ее, а ненавидел, ненавидел их всех.

– А вы, наверное, человек, видавший виды, – вздохнула Цзиньцзюй.

– Хрень собачья, а не жизнь! – громко выругался Гао Ма. Положил серп, стянул колосья, выпрямился, лягнул вязанку и снова выбранился: – Да даже собачья жизнь была бы получше. Ни хрена не стоит такая жизнь!

Задумался Гао Ма, и в тот же момент явился старший брат Цзиньцзюй, мужчина старше сорока с уже поседевшими волосами, морщинистым лицом и сухой, укороченной левой ногой, из-за которой он при ходьбе изрядно хромал.

Рыкнул старший брат:

– Цзиньцзюй, ты что, сдохнуть в поле хочешь, чего домой не идешь на обед?!

Поднял старший брат руку, прикрывая глаза от солнца, поглядел в их сторону, и Гао Ма тихо проговорил:

– Что же твой брат так груб с тобой?

Цзиньцзюй закусила губу, и по щекам катились две крупные слезы…

«Я увидел, как ты заплакала, и мое сердце больше не знает покоя, Цзиньцзюй, я люблю тебя, я хочу взять тебя в жены… Год уже миновал, Цзиньцзюй, и всякий раз, когда я хочу с тобой заговорить, ты меня избегаешь… Я хочу спасти тебя из огненной пучины. Чжан Коу, спой еще с десяток строф – и я ее за руку схвачу… Пусть даже она завопит, пускай ее матушка встанет, повернется ко мне и обругает, даст затрещину мне. Она не завопит, она совершенно точно не завопит, она недовольна жалким браком, именно в тот самый день, когда пришел наорать на нее брат, именно в тот самый день, когда я помог ей собирать пшеницу, ее родители заключили договор с дедом Лю Шэнли и родителями Цао Вэня[24]24
  Такие «простые» имена, как ни странно, тяжелее всего расшифровывать в силу разнообразия возможных прочтений. Мой вариант – «Услужливая ученость».


[Закрыть] и связали трех парней с тремя девками одной цепью, будто те саранча на веревочке. Проклятый брак по обмену! Она же не чурается меня, она тянется ко мне, всякий раз, когда я с ней наедине, она всегда опускала голову и уклонялась от меня, но в зазоре между этими уклонами я вижу проблески слез у нее на глазах. Сердце-печенка-легкие-желудок-кишечник – все у меня внутри ноет… Командир, а командир! Отдавай скорее приказ – отправляй войско с горы Яркого блеска – спаси жизнь нашей сестрице Цзян – о плафон желтого походного фонаря расшиблись насмерть тучи зеленых букашек, сестрицу Цзян арестовали, все не на шутку встревожены тем, что будет с ней. Товарищи, надо оставаться хладнокровными – сердце у меня болит еще сильнее ваших за то, что сестрицу Цзян взяли, – старуха хлопнула по пистолетам, седые волосы плывут по ветру, слезы несутся из глаз[25]25
  Отсылка к роману «Красная скала». В книге рассказывается о коммунистическом подполье в Чунцине во время гражданской войны между Гоминьданом и КПК.


[Закрыть], вещает Чжан Коу. Он поет: мужья наши сидят по лагерям – осталось поднимать революцию бедным вдовам и сиротам – Чжан Коу, спой-ка ты еще две строфы, еще две строфы, и я схвачу ее за руку, я чувствую ее жар, я учуял кислинку пота у нее в подмышках. Революция не авантюра – надо действовать наверняка, обдумывать каждый шаг, закреплять каждую позицию».

Вмиг в голове у Гао Ма загудело, перед глазами вертящимся разноцветным облаком разлился свет фонаря. Он внезапно потянул руку, у руки точно собственные глаза появились, а ее рука, возможно, давно уже поджидала его руку. Он крепко ухватил ее руку, а глаза его уже ничего не видели, по телу пробежал озноб, на сердце все посерело и побелело.

Раздел второй

Вечером следующего дня Гао Ма стоял за скирдом, сбоку от гумна перед домом Цзиньцзюй, и напряженно ждал. Небо все так же наполняли звезды, на верхушке высоченного дерева повис изящной бровью молодой месяц, испуская еще более тщедушное серебристое сияние, чем окружающие светила. Тот самый жеребенок цвета красного финика цокал копытами по краю гумна – цокал туда, цокал обратно. Южнее гумна – широкий ров, на пологих его склонах группами посажены кустарники аморфы. Жеребенок изредка сбегал на дно канавы и тотчас же выпрыгивал через кусты обратно – те шелестели в ответ. В доме Цзиньцзюй горели огни, отец Цзиньцзюй – четвертый дядюшка Фан – о чем-то громко разглагольствовал во дворе, четвертая тетушка вторила без умолку. Гао Ма навострил уши и слушал, но не мог разобрать, о чем они говорили. По соседству с домом Цзиньцзюй располагался дом Гао Чжилэна[26]26
  Буквально – «Высокий прямой угол» или даже образное «Предельная отупелость».


[Закрыть], там сотни попугаев орали до исступления. У Гао Чжилэна двор освещался газовым светом, свет ламп, белый и чистый, поднимался очень высоко. Семья Гао Чжилэна разбогатела на разведении попугаев, на всю деревню только его семья не зарабатывала на жизнь выращиванием побегов чеснока.

Попугаи отвратительно кричали. Прошла, махая хвостиком, финиковая лошадка, ее глазки блестели в ночной мгле. Жеребенок мордой зачерпнул себе из скирда пшеничной соломы и принялся нехотя перемалывать ее. Гао Ма ощутил немного затхлый сладковатый привкус соломы. Он сдвинул половину стога, разглядывая ворота дома Цзиньцзюй. Ворота стояли плотно закрытыми, смутно-желтый свет фонарей пробивался между щелей. Он поднял запястье и посмотрел на часы, но те не светились в ночи, а потому ничего не было видно. Он предположил, что уже около девяти часов, зазвенели настенные часы дома у Гао Чжилэна, Гао Ма, пытаясь не обращать внимания на гомон попугаев, начал считать: и правда девять часов. Затем он вспомнил о фильме «Красное и черное», который им показывали в армии, сцене, когда бедный Жюльен Сорель отсчитывал удары церковного колокола, чтобы взять за руку жену мэра[27]27
  Возникает вопрос о том, какую из киноадаптаций «Красного и черного» видел Гао Ма. На эту «роль» могут с равной степенью вероятности претендовать сразу несколько версий, в том числе советская от 1976 года.


[Закрыть].

Накануне вечером он крепко схватил ее за руку, а она крепко схватила его за руку, и держались они друг за друга вплоть до глубокой ночи, а когда Чжан Коу закончил петь, нехотя разняли руки. В сутолоке, когда все расходились, Гао Ма шепнул:

– Завтра вечером буду ждать за скирдом, есть разговор.

Произнося это, он не смотрел ей в лицо и не знал, услышала она или нет. Днем с тревогой на сердце мотыжил он землю, многократно перекапывая всходы и не обращая внимания на сорняки. Вернулся к себе, когда минула половина послеполуденного времени. Отыскал ножницы и подстриг себе бороду, выдавил два угря у крыльев носа, заодно ножницами соскоблил табачную копоть с зубов, затем куском мыла прошелся по голове, шее, а после ужина отыскал много дней остававшиеся без употребления пасту и щетку и еще разок прошелся по зубам.

Ор попугаев путал его мысли, Гао Ма уже несколько раз подходил к воротам дома Цзиньцзюй и безмолвно покидал их.

Лязгнули ворота дома Цзиньцзюй, сердце Гао Ма забилось бешеным барабаном, машинально запустил он руку по локоть в солому. Радостно пролетел рядом жеребенок цвета красного финика, ударилась, испугав Гао Ма, поднятая копытами глина о скирд.

– Куда ты собралась? Ночь на дворе! – донесся до Гао Ма окрик четвертой тетушки.

– Только стемнело, какая ночь? – Это был голос Цзиньцзюй. Услышав его, Гао Ма вдруг ощутил, как заерзало у него в печенке чувство вины.

– И где тебя потом искать? – снова крикнула четвертая тетушка.

– Я схожу на реку, проветрюсь! – ответила Цзиньцзюй, не выказывая ни капли слабины.

– Скорее возвращайся, – отозвалась четвертая тетушка.

– Ну не убегу же я!

«Цзиньцзюй, ах, Цзиньцзюй… – Это тихо стонет Гао Ма с распалившимися глазами. – Места я себе не нахожу с того момента, как наши руки встретились накануне, Цзиньцзюй, как же тебя ущемляют».

Сильно лязгнули ворота. Гао Ма вжался в скирд, высматривая смутную фигурку Цзиньцзюй. Предвкушал ее появление. А она пошла по улочке на север[28]28
  Здесь косвенно подразумевается конкретный тип китайской застройки: так называемые хутуны – улочки, по которым строились традиционные дома-сыхэюань, представлявшие собой прямоугольную застройку по периметру центрального двора. Для облегчения навигации хутуны обыкновенно ориентированы на запад-восток, а небольшие дорожки ведут на север-юг.


[Закрыть], в сторону низенькой песчаной насыпи. Он расстроился, бросился было бежать за ней, но передумал: вдруг Цзиньцзюй просто мать дурит.

Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Он опустил голову к стогу, к глазам подступила влага. Громко цокая, жеребенок все бегал позади Гао Ма, а попугаи все орали. На отдаленном поле к югу, в окруженном иссиня-черным вонючим камышом водоеме стенала тигровая лягушка, издавала она томный и глухой звук, не особенно приятно отдававшийся в ушах.

Он внезапно вспомнил поздний вечер три года назад, когда улизнул из казармы на свидание со свояченицей полкового – девушкой с маленьким носиком, веснушчатым лицом. Она тогда бросилась ему на грудь, кокетливо посмеиваясь. Он обнял ее, учуял запах ее подмышек. Он не любил ее, но не отпускал. В душе он клял себя на чем свет стоит: подленький человечишка, разыгрываешь к ней расположение, чтобы к зятю подлизаться. Судьба его потом подсидела, вот вам и воздаяние за содеянное.

«Однако к Цзиньцзюй я питаю всамделишную любовь, если бы она меня на смерть повела – я бы ничуточки не колебался. Цзиньцзюй, ах Цзиньцзюй…»

Мимо опять промчался веселый жеребенок цвета красного финика. Вдоль края гумна, укрываясь от света звезд и прижимаясь к стене, шла Цзиньцзюй. Встрепенулось сердце Гао Ма, налетел на него трескучий мороз, застучали зубы, сколько он ни пытался их сжимать.

Зашла Цзиньцзюй за скирд, встала в двух шагах от Гао Ма и сказала:

– Братец Гао Ма… По какому такому делу ты меня просил… – Ее голос тоже дрожал.

– Цзиньцзюй… – Гао Ма ощутил, как окоченели губы, едва срывались с них слова. Он слышал, как хаотично билось его сердце, слышал, насколько напряженно, как и голос женщины перед ним, звучал его голос.

Гао Ма делано кашлянул.

Цзиньцзюй напугал его кашель, она даже отступила на несколько шагов и умоляюще проговорила:

– Ты… Не шуми…

Жеребенок шаловливо потерся брюхом о скирд, губами вытащил из стога солому, похрустел, а затем отправил пережеванные ошметки им в лица.

– Здесь не место, пойдем в овраг, – сказал Гао Ма.

– Я не пойду, хочешь говорить – говори сейчас…

– Здесь не место.

Не отступая от края гумна, Гао Ма направился на юг. Дойдя до оврага, он встал, увидел, что Цзиньцзюй осталась стоять за скирдом. Только он хотел вернуться за ней, как она сама осторожно пошла к оврагу, тогда он вытянул руку и, раздвигая аморфы, спустился вниз, повернул голову и остановился, дожидаясь Цзиньцзюй. Когда она подошла к пологому склону оврага, Гао Ма сделал шаг вперед и помог ей спуститься. Цзиньцзюй попыталась выхватить у него руку, но Гао Ма держал крепко, не отпускал. Вторую руку Гао Ма положил ей на тыльную сторону ладони. Осталась ее рука зажатой меж ладоней Гао Ма, давая ему гладить себя.

– Цзиньцзюй, я люблю тебя… – проговорил Гао Ма. – Выходи за меня!

Цзиньцзюй тихо ответила:

– Братец Гао Ма, неужто ты не знаешь, что меня выменяли на жену для брата!

– Знаю я, знаю, что против твоей воли.

Цзиньцзюй свободной рукой через силу вырвала зажатую ладонь.

– По моей это воле.

– Против твоей воли, Лю Шэнли уже сорок пять лет, с бронхами у него непорядок – хрипит, даже воду таскать не может, ты вправду хочешь замуж за хрыча, по которому могила давно плачет?

Цзиньцзюй всхлипнула – вышло очень звучно – и тут же понурилась. Сквозь плач она сказала:

– Я не могу… Моему брату уже за сорок… Он же хромой… Цао Вэньлин же всего семнадцать, она краше меня…

– Брат – это брат, а ты – это ты, с какой стати ты должна себя в гроб загонять ради него! – взревел Гао Ма.

– Братец Гао Ма… Такая у меня доля… Ты еще найдешь себе порядочную… А я… если только в следующей жизни… – Цзиньцзюй прикрыла лицо и рванулась к зарослям аморфы. Гао Ма ухватил Цзиньцзюй за руку, притянул к себе, и тело Цзиньцзюй отпрянуло назад, падая в объятия Гао Ма.

Гао Ма крепко сжимал ее, ощущая пламя, которым ее податливый живот обжигал его. Его рот отправился на поиски ее губ, ее руки взметнулись к лицу, плотно прикрывая губы. Тогда Гао Ма припал к уху Цзиньцзюй, засосал ее мочку, ее пышные волосы рассыпались по его лицу, пропал ощущавшийся им всем телом холодок, в закромах души разгорелся огненный шар. Цзиньцзюй корчилась, словно ее охватил нестерпимый зуд. И вдруг ее руки ослабли, опустились на шею к Гао Ма, и Цзиньцзюй всхлипнула:

– Братец Гао Ма… Оставь мое ухо, мне это неприятно…

Губы Гао Ма переместились к ее губам, изо всей мочи вобрали в себя ее язык, она застонала, полились горючие слезы, окропляя их лица. Из ее горла поднялось тепло – он уловил запах чеснока и трав. Его руки грубо скользили по ее телу.

– Братец Гао Ма… Полегче… Больно очень…

Сели они на пологий склон оврага, обнимались, ласкались, разглядывали сквозь промежутки между беспорядочной листвы аморфы выпавшие на темно-синий небосвод золотистые звезды. Завитушка молодого месяца пошла на спад. Рукотворный спутник перемещался вдоль Млечного Пути, и воздух неожиданно заполонил диковинный запах аморфы.

– За что ты меня любишь? – спросила Цзиньцзюй, задрав лицо кверху.

– Да за все сразу, – ответил Гао Ма.

Постепенно остыл ночной пыл, они успокоились и тихо разговаривали.

– Я – человек принципиальный, – с дрожью проговорила Цзиньцзюй. – То, что мы сейчас вместе, – разве это не преступление?

– Нет. Ничего такого мы не сделали. Мы любили друг друга.

– Я помолвлена.

– Супругами люди становятся по закону только после регистрации брака.

– Значит, у нас все еще может сложиться?

– Может. Возвращайся домой, скажи отцу, что не согласна, не пойдешь на брак по обмену.

– Нет-нет, – забормотала Цзиньцзюй, – отец и мать убьют меня… Много сил они потратили на то, чтобы меня выкормить…

– Значит, ты хочешь за полустарикашку с больными бронхами?

– Я боюсь. – Цзиньцзюй снова заплакала. – Мама говорит, что если я не соглашусь, то она проглотит яд…

– Это она тебя пугает!

– Не тебе судить о нраве моей матушки.

– Да пугает она тебя!

– Братец Гао Ма, вот была бы у тебя была младшая сестра, тогда бы посулили ее моему брату и разменяли меня тебе в жены.

Гао Ма вздохнул, погладил ее по холодному плечу, в носу у него стало кисло.

– Братец Гао Ма, а что, если мы тайком будем встречаться, дождемся, когда он помрет, и тогда я выйду за тебя?

– Нет! – сказал Гао Ма, снова целуя ее и чувствуя, как снова разгорается у нее в животе огонь.

У них над головами вытянулась пушистая морда, обдувая им загривки тяжелым дыханием и травянистой отрыжкой.

Они перепугались до полусмерти, напрягли взгляды и поняли, что это хулиганила с ними все та же лошадка цвета красного финика.