Читать книгу "Фамильяр на мою голову!"

Той я интересовалась слабо до последнего времени. Но за два минувших месяца пришлось окунуться и в эту тему. Причем я подошла к ней как к изучению нового языка. Обложилась изданиями: правда, не справочниками и монографиями, а модными журналами, брошюрами с советами. А вместо музеев и архивов посетила несколько салонов дамского платья.

Правда, там на меня посмотрели как на вошь, и, судя по лицам модисток, хотели прогнать. Но я, изобразив прислугу, сослалась на то, что моя госпожа желала бы заглянуть сюда сама, но для начала отправила горничную на разведку. В таком статусе мне позволили побродить меж манекенов – и, так сказать, провести полевой практикум. И хотя я запоминала все быстро, но модная наука оказалась ничуть не проще квантовой магии: чуть что не туда добавишь, сочетание не то выйдет и бац – провал! Взрыв дурновкусия и цунами порицания. Так что пришлось подойти к миру шляпок, кринолинов, шелков и чулок со всей серьезностью.

Зато сейчас это позволило мне с легкостью поддерживать разговор с Патриком. А еще теперь я по одному брошенному взгляду могла определять статус человека – в том числе по качеству ткани на нем, по тому, как сидел рукав, по отделке, швам и тому, что между строчек. Ведь, сколь бы ни твердили философы и поэты о красоте и богатстве души, внешний облик тоже говорил немало.

К слову, с ним у меня вскоре могли возникнуть проблемы. Потому как на один приличный наряд, который был бы годным для заявленного статуса аристократки, денег хватило. Благо я купила его не в модном доме, а в лавке комиссионного платья. Кажется, туда сдали целый чемодан вещей от покойницы, но мне по карману оказалась только одна из них. И если чем-то не пополнить гардероб, то вскоре у моих новых знакомых могут возникнуть лишние вопросы.

Потому беседу с Патриком я вела весьма живо. И когда выяснилось, что его семья действительно уже несколько поколений держит целую сеть модных домов, я спросила:

– Почему же их нет в моей родной Ровийской империи? Я ни одного не встречала.

Это была чистая правда: когда я изучала мою мнимую родину, то в том числе уделила внимание и тамошним великим родам, основным предприятиям, торговым сетям – и такой звучной фамилии Йорган среди них не было.

Кажется, я наступила на больную мозоль этого утонченного блондина. Потому как он поморщился, почесал свой длинноватый нос и нехотя признался:

– Мы никак не можем пробиться на ваш рынок.

Он произнес это, когда мы переступили порог столовой, где запах подгорелой каши (хотя может, кое у кого подгорала и не она, но кое-что пониже спины) схлестнулся в неравном бою с ароматом жареных каплунов под сливочным соусом, а кислый квас соперничал со свежестью лайма и мяты в лимонаде. Селедка и чеснок. Шафран, розмарин и только что нарезанный трюфель...

Как по мне, это было убойно. Судя по лицам спутников – только так и должно.

– Ровийская империя достаточно закрыта для чужеземцев, и найти того, кто поспособствовал бы представительству нашего торгового дома, пока не удалось, – с досадой выдохнул маг.

Я хитро прищурилась, давая понять, что намек поняла, и протянула:

– Я бы могла составить протекцию. Но боюсь, что советовать знакомым вещь, в то время как сама ее не испробовала… Это может бросить тень на мою репутацию.

– А если перед этим убедиться в отличном качестве наших вещей? Может быть, ты… вы… – маг сбился. Не иначе пытаясь определиться, кто сейчас перед ним: случайная знакомая, с которой его подруга настаивала на исключительном «ты», или деловой партнер, для которого уместнее светское «вы».

– ТолькоАнита и без пафоса и великосветскости, – улыбнулась я.

– Тогда я непременно пришлю тебе завтра же с утра несколько образцов. Только скажи – куда?

Найриша, слушавшая наш разговор, в шутку погрозила своему другу пальцем:

– Так ловко выведать адрес спустя четверть часа знакомства! Я не думала, что мой друг такой шустрый.

– Я просто сегодня жутко деловой. Сам от себя в шоке, – тоже вроде бы в шутку, хотя на самом деле абсолютно всерьез, заверил Патрик.

В этот момент мы как раз подошли к раздаче. На этот раз Нари взяла прозрачный бульон с одним перепелиным яйцом и двумя маленькими гренками из черного хлеба на закваске «по особому столичному рецепту». Я глянула на этот пробник ужина и подумала, что здоровая еда – это как-то совсем не здорово. Особенно в размере такой кукольной порции.

Не обошел вниманием это и Патрик:

– Ты опять на диете своей матушки? Здесь-то ее нет. Можешь есть сколько хочешь.

– Кто бы говорил! – фыркнула приятельница, окинув тощую фигуру блондина.

– У меня такая конституция, – попытался оправдать данное природой телосложение.

– А у меня – свод законов о питании, – парировала Нари.

– Это не свод, а какие-то тюремные правила! – не отступал маг.

– А ты всегда так ешь? – я вклинилась в этот, судя по всему, давний спор и взглядом указала на поднос Нари.

– Всегда, – сдал Патруша подругу.

– Ну тогда неудивительно, если тебе стало сегодня плохо, – заметила я и пояснила, увидев удивленный взгляд блондинки: – Твой желудок просто не привык к нормальной еде.

– Вот! – воодушевился маг, увидев поддержку в моем лице. – Анита правильно все говорит. Будешь постепенно переходить на нормальную еду и в обмороки падать перестанешь! А то на балах ты в них чаще оказываешься, чем на паркете, вальсируя.

– Болезненность, худоба и потеря сознания подобают леди.

– Угу, чтоб ее, падучую, подбирали с пола почаще, как маркиз Форман на балу в честь закрытия сезона, – фыркнул Патруша, и сквозь эту его запальчивость я увидела кое-что иное – ревность.

Пригляделась. Ну точно! Да он, похоже, был без ума от своей подруги. Меж тем сам будущий модельер, а пока маг факультета трансформации, взял себе фаршированную перепелку, я – кабанью лопатку (всегда мечтала попробовать дичь, а не только ее творить!) с печеной айвой.

Найриша, глядя на наш саботаж ее диеты, не выдержала и добавила еще тарелку, в которой на нежных листьях салата лежал совсем небольшой кусочек томленой печени. От него приятельнице не должно стать плохо.

Усаживаясь за обеденный стол, я, глядя на этого с виду болезненного, возвышенного и даже чуточку инфантильного студента, деловую хватку того оценила. А еще то, что… про себя усмехнулась. Ну, можно сказать, что я ничего не просила. Предложил он все сам, не настаивая ни на каких гарантиях.

Так что, кажется, вопрос с нарядами на ближайшие дни решен. Но план выбраться в город, вновь изображая служанку, которую послали забрать заказанное госпожой платье, я все же выкидывать в корзину не стала.

Да, не состоялось бы сегодня столь удачное знакомство с Патрушей – пришлось бы изворачиваться. Когда я была на «экскурсии» в одном модном салоне, то подслушала разговор горничной и модистки. Выяснилось, что служанка работает на баронессу Дойц. Та была уже немолодой леди, но страсть в ней пылала. В основном к покупкам, которые, как проговорилась посыльная, ее хозяйка порой даже не доставала из коробок.

Надо ли говорить, что я последовала за девушкой, забравшей кучу бумажных пакетов, и, случайно столкнувшись с ней, помогла все донести. А заодно разговорилась и выяснила, что баронесса покупала много. Иногда мелочи, вроде сорочек или пары повседневных платьев, даже через горничную.

Так что дело было за малым – изобразить новенькую служанку Дойц и забрать наряд-два, записав на ее счет. Могу поспорить, что леди этого бы даже не заметила.

Но этот вариант можно отложить на потом. А пока – взяться за вилку!

Глава 3

Правда, в компании перепела, кабанчика и печени мы оставались недолго. Вскоре к нашему столу присоединились еще двое. Антуан Десент и Матильда Тоба – знакомцы больше Патруши, нежели моей напарницы.

Обе фамилии были мне знакомы, поскольку, поступая сюда, я готовилась не только к экзамену по юриспруденции и штудировала модные журналы. Основные рода тоже запомнила, как и примерный размер состояний каждого из них – это была одна из любимых тем у бульварных газетчиков.

Так вот, я оказалась рядом с теми, кто представлял реальный интерес для моего будущего фонда. Правда, сейчас я даже пожалела, что одета в рабочую робу. Все же трудно будет произвести первое впечатление во второй раз.

Впрочем, ребята оказались с пониманием, потому как всего год назад тоже проходили и через бульбу, и через избрание старосты на первой учебной неделе, и через ритуал призыва фамильяра.

Последним я живо заинтересовалась. Ибо фам – существо исключительно магическое. А раз дара у меня нет, то и зверя – живого воплощения силы – тоже быть не может.

Матильда, то теребившая кулон в виде змейки на шее, то поправляющая короткую стрижку огненных волос, с охотой пояснила, что ритуал – это скорее повод для последующей за ним вечеринки, где старшекурсники могут познакомиться с новичками.

Тем более что почти у всех аристократов магозвери пробуждаются гораздо раньше: сила рода не дает им засидеться долго.

– У тебя же тоже фам наверняка уже есть.

– Да, – изображая невозмутимость, отозвалась я. – Просто мы с ним плохо ладим.

– И какой? – Антуан, сидевший напротив, оживился и резко подался вперед. С его синдромом комода, когда ни фигурой не удался, ни ростом – вышло так, что на меня в атаку двинулся стол.

– Лисица, – выдохнула я, мысленно скрестив пальцы: прости, бабуля, но похоже, без тебя никак.

– Жа-а-аль, – протянул Антуан так, что кажется поникли даже его буйные задорные кудряшки.

– Просто у нашего приятеля фам – здоровенный алый гриззи. И по весне у этого медведя организм, как у всякого только что пробудившегося мужчины, хочет любви. Вот Туи и ищут своему зверю косолапую пару, – пояснил Патруша.

Я же поспешила свернуть с темы фамов на вечеринку, которая должна была быть после ритуала. Беседа потекла дальше, так что пришлось поддерживать и ее, и мою легенду о том, что являюсь дочерью графа Бэтфлейма. Но не хочу в жизни полагаться лишь на его имя, а найти свой путь.

– Так ты поэтому приехала сюда? – уточнила Матильда.

– Да, – коротко кивнула и задумчиво посмотрела в окно, где солнце еще не село, но уже клонилось к горизонту, касаясь краем черепичных крыш Академии. И было оно уже не яростно-желтое и не паляще-золотое, а мягкое, теплое, каким бывает только весенний свет, когда небо, уставшее после долгого суетного в пробуждении природы дня, готовилось и взбивало мягкую перину облаков.

Березы вдалеке уже успели распустить свои изумрудные листики-гроши, тоненькие, почти прозрачные на просвет, отчего крона деревьев напоминала скорее сквозистую дымку, чем плотную накидку. Где-то далеко, над старым дендрарием, стоял крик грачей, которые никак не могли угомониться со своим гнездованием.

Свет проникал в столовую длинными косыми полосами, которые растворялись в отблесках магических фонарей, зажегшихся под потолком.

Я сглотнула, думая об отце, настоящем отце, который сейчас за решеткой. Поел ли он? Не мерзнет ли? Ночи по весне холодные, а я сомневаюсь, что в каменных мешках тюрьмы есть хоть намек на отопление. А я здесь, сижу вот за столом, вкушаю…

Пальцы непроизвольно сжали вилку. Отчаяние нахлынуло непрошеной волной, и голос зазвенел, когда я произнесла:

– Для родителей идеалом всегда был мой старший брат. Руберт был лучше меня, кажется, во всем.

Получилось отчаянно. И правдиво. Боль и глухая тоска. Пусть и по иной причине.

– Тебе надоело быть его тенью? – спустя несколько секунд понимающе протянул Альберт, который тоже был вторым сыном и, если верить газетным заголовкам, не самым любимым.

Я только собралась ответить на это, как впорхнувший в столовую бумажный самолетик точнехонько устремился ко мне, чтобы упасть рядом с тарелкой. Мамин почерк я узнала сразу, и в живот словно камень ухнул. Тяжелый и холодный.

Первой мыслью было: «Что-то случилось с папой?!». Второй: «Или с самой мамой?».

Извинившись, я схватила зачарованное послание и поспешила прочь. Читать письмо лучше было без свидетелей.

Вылетела из столовой точно пульсар из огнестрела – стремительно, неудержимо, видя цель и не видя к ней препятствий. Так что, если оные и были на моем пути – это их проблемы.

Бумажный самолетик жег пальцы, заставляя пульс молотить, и я ощущала его гулкий ритм в барабанных перепонках.

Бум-бум-бум. Стучало в висках. Тук-тук-тук. Вторил им стук моих подметок о каменный пол.

Коридор встретил меня суетой: жизнь в академии кипела даже после ужина. Студенты сновали туда-сюда: кто-то тащил стопку книг, прижимая свою ношу подбородком, кто-то на ходу дожевывал булку, которую стащил из столовой, а двое магиков прямо в углу выясняли отношения с помощью учебника по боевой некромантии – тяжелого, в кожаном переплете, с медными уголками. Таким можно вбивать знания в голову не только образно, но и хорошенько размахнувшись. В случае применения второй методы учебного рвения у студентов может быть даже больше.

Повернула за угол, и до меня донеслось:

– Ты додумался назвать фама Ворсивоний Мальтус?

– А почему нет?!

– Имя магозверя должно быть коротким, как удар хлыста, и звучным, чтоб легко запомнить. Ну и хотя бы немного цензурным, чтоб не стыдно было ночью его в окно орать, когда он дурить будет…

– Почему это когда?! Если! Мальтус – воспитанный песец!

– Поверь, все сначала думают, что «если», опытные хозяева знают точно – «когда».

Оставив диспут о фамонаречении позади, я продолжила лавировать между студентами, как опытный вор – меж гнилыми половицами – быстро и молясь про себя.

Магические светильники под потолком горели ровным бледно-золотым светом, не мерцая и не создавая лишних теней. В академии с освещением проблем не было – не успеешь моргнуть глазом, как где-то засветишься. Хоть в том же «Сплетнике», о котором мне мельком поведала Найриша.

Проблемы были здесь иные: бульба, дисциплина (ради нее целый комитет вон создали), зачарованные грабли, которые кто-то постоянно забывал в коридорах.

Кстати, о граблях. Я перешагнула через третьи – аккуратно, не касаясь. В прошлый раз, говорят, один первокурсник так взлетел на них, что его нашли на чердаке библиотеки через три дня. С тех пор он носит негласное прозвище Возвышенный.

Боковой коридор, куда я свернула, оказался тише. Здесь располагались архивные хранилища и запасные выходы для прислуги, так что студентов, как социального класса, почти не водилось. Зато обретались странные звуки: где-то глухо ухало – то ли отопительная система на магии замедленного времени, то ли очередной эксперимент алхимиков пошел не по плану, а в трубу. Водосточную. И теперь носился по ней табуном кэльпи.

Впрочем, все это меня не интересовало, а вот ниша с фикусом рядом – еще как.

Кадка с тем прикрывала собой отчасти глубокий оконный проем почти от пола до потолка.

Через переплетное – с тонкими вертикальными и горизонтальными перемычками между стеклами – окно был виден внутренний двор, где после первого дня посадки телеги с инвентарем выстроились в ровные ряды. Кто-то даже повесил на лопату табличку «Свободу бульбе!». Дисциплинарного комитета пока не видно, но к утру табличку, скорее всего, снимут, а автора отправят разгребать компостную кучу.

Я прислонилась спиной к откосу, так, чтобы свет из окна падал на лист, и принялась за чтение.

Мамин почерк был неровным, суетным, с кляксами на первых буквах: значит, спешила.

«Анита, родная. Дыши. С отцом все в порядке. Нам разрешили короткое свидание в этот выходной в полдень. Прингорская тюрьма. Восточная башня. Приезжай, если сможешь. Я так по тебе скучаю. Учись хорошо! Мы с тобой гордимся! Ты станешь лучшим переводчиком королевства! Держись. Твоя мама».

Я выдохнула. Так глубоко, что, кажется, вместе с воздухом ушла и часть души. Где-то на дне легких осталась только пустота и тишина.

Все в порядке. Папа жив. Его не отправили на каторгу раньше срока без суда. У меня есть время. И свидание, на котором я увижу его и… ничего не скажу о своей затее. И маме тоже. Им и так волнений хватает. У матушки слабое сердце. Да и здоровье. Характер, правда, сильный. А рука – тяжелая…

Вспомнив о последней, на миг прикрыла глаза. Надо успокоиться. Надо снова стать светской стервой. Нельзя, чтобы меня видели такой…

Зажмурилась покрепче, прижала письмо к груди и откинула голову так, что затылок уперся в угол меж оконным откосом и стеной.

Тепло. В академии было тепло – система отопления, хоть и древняя, работала исправно, если не считать ежегодных возгораний в крыле боевиков. Где-то далеко играли на лютне – не очень умело, зато с душой, и на нервах – профессионально.

Сомнения, которые я до этого гнала прочь, вылезли из своих темных углов. А вдруг у меня не получится? Вдруг не справлюсь…

Не поняла, в какой миг пальцы ослабли и письмо выскользнуло. Опомнилась. Распахнула глаза и увидела, как подхваченное сквозняком послание закружилось в воздухе, перевернулось несколько раз и тихо опустилось на каменный пол.

Ринулась за ним, наклоняясь на ходу. Видя лишь смятый для самолетика лист. Но тут чья-то рука – смуглая, жилистая, с длинными пальцами и четкими мозолями на подушечках – подхватила мамино послание быстрее, чем я успела моргнуть.

Как завороженная, я разогнулась, неотрывно следя взглядом за листком.

Сапоги из дубленой кожи, штаны, в оные заправленные, пояс с медной бляхой, рубашка чистого льна, с закатанными по локоть рукавами. Обнаженные предплечья. Сильные. Рельефные. С проступающим у запястья рисунком вен, поверх которых – мелкие росчерки застарелых шрамов: ожоги и резаные вперемешку. Вязь рун, обхватившая запястье точно браслетом…

Взгляд скользнул выше, на широкие плечи, которые не смогла скрыть расстегнутая жилетка.

– Ты обронила, – голос глухой, бархатный… Слушала бы и слушала такой… При других обстоятельствах.

Я, успевшая затормозить, от услышанного резко выпрямилась и оказалась в двух шагах от того самого студента, что привозил бульбу на поле. Тот самый «дурной вкус» настиг меня!

Малефик (да, теперь я могла утверждать, что этот тип явно проклятийник, не иначе: от него буквально разило тяжелой, всепоглощающей тьмой так, что даже я, девица без капли дара, это чуяла) стоял, держа в руках мамино письмо.

И меня словно переклинило. Я зашипела, зарычала и точно кобра метнулась к листу. В этот миг я готова была на все: солгать, украсть, убить, но вернуть себе это письмо!

Брюнет, не ожидавший от меня такой атаки, инстинктивно сделал шаг назад, отводя руку в сторону. Зря! Я ринулась в атаку точно кобра: молниеносно и безжалостно.

Рука дернулась к листу, я шагнула вперед, не глядя, и запнулась о сапог типа. Пальцы схватили лист. А в следующий миг я ощутила, что теряю равновесие и…

Говорят, утопающий хватается даже за соломинку. А падающий – вообще за все, что под рукой. Не перебирая – травинка там, веточка или пола жилетки…

В последнюю-то я и вцепилась, не желая терять равновесия. Только вот была одна проблема: гравитация. Этой заразе было плевать на все: чувства, планы, этикет… она вообще была дамой неумолимой. И потянула меня вниз. И малефика, к которому я пристала точно клещ, тоже.

Уже приготовилась, что сейчас на меня со всей дури рухнет мужское тело (и за дело, к слову, ибо нефиг истерить и хватать все, даже еще то все – и свое!), но к удивлению, брюнет выстоял. И мало того – удержал.

Так что мы на несколько мгновений зависли: маг – от недоумения, я – в прогибе, так что меж моей головой и полом была всего пара ладоней.

М-да… Вроде бы я была сильной и независимой. Вон, даже такого парня за грудки держала, но… Он при этом меня тоже. В своих руках. Одна из них легла на мою талию, вторая – сжала запястье, где под тонкой кожей заполошно бился, как мотылек о стенку светильника, пульс.

Идиотская поза. Идиотская ситуация. Идиотская я, очутившаяся в них обеих. А все потому, что всего на долю мига позволила чувствам взять верх. Нужно было сначала думать, а потом пугаться. Так нет же, браво, Анита, просто браво! Теперь думай, как выкрутиться из этого положения.

Вот мозги напрочь отказывались работать. А все из-за чьих-то глаз. Они смотрели на меня пристально и неотрывно.

А весь мой скромный жизненный опыт подсказывал, что когда парень переставал говорить, моргать и начинал пялиться на меня, то за этим следовали проблемы. И чем дольше длилась такая тишина, тем крупнее оказывались неприятности. От короткой заминки после невинного вопроса «Дай скатать домашку?» (и по итогу неуд обоим, ибо две работы оказались написаны слово в слово) до тишины длинною в маленькую жизнь после мрачного взора молодого законника, грохота ударов сердца о ребра и веской фразы «Ваш отец будет арестован»…

Так вот. Сейчас я угодила даже не в паузу. В вечность. Такую, которая была точно бездонная пропасть между двумя секундами.

Я смотрела в нее, и она в ответ вглядывалась в меня. Манила своим мраком, плескавшимся в глубине. Тянула туда, где нет боли и воспоминаний, что накрывают с головой.

Этот взгляд надо мной… Я под ним почти не дышала. Он словно украл землю подо мной. И держал, не давая сорваться.

А вот седая прядь упала. Расчертила собой мужской лоб, и я словно очнулась. Вынырнула на поверхность из безвременья в холл, где отчего-то стало враз темнее, и тени, еще недавно ютившиеся по углам, осмелели и выползли из своих нор, превратив ранний вечер в густые чернильные сумерки, затопившие все вокруг. И меня. И этого странного типа, который вслед за мной будто пришел в себя, сморгнул.

Его лицо с резковатыми чертами, словно они были выведены быстрыми точными движениями вышнего, помрачнело. Губы, тонкие, чуть приоткрытые, сжались в линию.

Малефик гулко сглотнул, будто толькочто пробежал от столицы до восточной границы королевства и обратно.

– Осторожнее… – рвано выдохнул он отчего-то севшим голосом. А я ведь его не душила даже… Ну почти. – Ты так ринулась к письму, словно в нем минимум гостайна.

Брюнет перешел сразу на «ты», не задумываясь. Да и не в том мы были положении для светского «вы». К тому же нашу нынешнюю сцепку можно смело приравнять к брудершафту. Да, без пенного в бокалах. Вместо них в жилах бурлила кровь. В моем случае – хорошо разбавленная страхом. Ибо прозвучавшая шутка для меня таковой не выглядела.

Испуг «А вдруг успел прочесть про отца?» затопил сознание, потому ответ получился резким:

– Интересоваться личными делами посторонних – это у тебя привычка или семейная черта?

В следующий миг мужское тело закаменело. Хватка на талии стала железной, и я ощутила себя будто в капкане. А в темноте взгляда, темного, точно первородный мрак, мне почудилось удивление. Словно я случайно открыла дверь, в которую чужим хода нет.

Но это длилось всего долю мига. А после малефик (да, теперь я окончательно уверилась в даре этого брюнета) на миг прикрыл глаза. Когда он снова посмотрел на меня, мне захотелось поежиться. Столько холода не знали и ледники горных вершин.

Я выдержала его взгляд и четко, чеканя каждое слово, произнесла:

– Верни письмо. И меня на место тоже. – Мой голос прозвучал глухо, словно я под этим вымораживающим взором успела простудиться.

– Тебе не кажется, что ты не в том положении, чтобы торговаться?

– Это шантаж? – уточнила я по-деловому, уже приходя в себя.

– Напоминание. – Малефик был сама сухость.

А после – несколько ударов сердца, наполненные гнетущей тишиной. И следом я ощутила, как меня осторожно поднимают. Без рывка, без усилия, будто я весила не больше того самого самолетика, прилетевшего от мамы.

И вот странность: я вроде бы оказалась на ногах, но пола под собой не чувствовала. А вот вину – еще как. Оттого непроизвольно вырвалось:

– Спасибо, – впрочем, эмоций во фразе было ничуть не больше, чем в голосе мага, который отчего-то, несмотря на то что меня поднял, отпустил не сразу: сначала талию, потом запястье. Пальцы скользнули по коже, оставляя след, который я чувствовала после еще долго.

– А что касается твоего вопроса: я не имею привычки совать нос в личное, – прозвучало хлестко.

– Не стоило вообще трогать, – выдохнула я, пряча письмо в карман и отводя взгляд. Все же, чтобы выдержать холод этого типа, нужно иметь немало сил. А у меня их не так уж и много.

Посмотрела в сторону и с удивлением обнаружила, что мрака будто стало меньше. Словно кто-то повернул время вспять и с ним – медовый ранний вечер.

Да нет, быть такого не может. Наверняка мне просто все почудилось… Ну или я схожу с ума. Последняя мысль не понравилась, и я, словно сбегая от нее, вновь взглянула в бесстрастное лицо малефика:

– Что ж, все равно еще раз спасибо! – поблагодарила тоном, далеким от искренней благодарности.

А после развернулась и пошла прочь, стараясь держать спину прямо, плечи – расправленными, голову и достоинство – высоко.

Вот только меж лопаток жег чужой взгляд. Не выдержала, и обернулась, и… Если бы взглядом можно было убивать, то этот малефик был бы огнестрелом.

Крутанулась на подметках так, что косички взметнулись в воздух, а очки чуть не слетели с носа. Поправлять не стала. Плевать. Главное сейчас было уйти. Что я и сделала. И, лишь свернув за угол, прижалась спиной к стене и выдохнула, пытаясь определить: провал это был или еще нет.

По здравому рассуждению выходило второе. Навряд ли за ту секунду, что была у мага, он успел все прочесть. Если вообще пытался. В его слова о том, что он не лезет в чужие тайны, я не верила. Все лезут. Просто кто-то сразу, кто-то – лишь после мучительной борьбы с совестью.

Сомневаюсь, что у этого типа моментальная память, а при отсутствии оной пробежать все послание мамы было бы невозможно… Да и если бы он понял, о чем речь, наверняка бы попытался уязвить этим после моих грязных (оправдаюсь тем, что я после бульбы не успела еще помыться) намеков про привычку шпионить.

– И откуда он вообще взялся? – прошипела я, прокручивая в голове всю встречу.

И если случайное столкновение еще было объяснимо: кажется, я врезалась при выходе из столовой с какими-то студентами и как вариант среди них вполне мог быть этот малефик, который и попытался меня догнать, то вот реакция этого мага на мою фразу про семейную особенность логике не поддавалась. Да, обида. Но не удивление, граничившее с настороженностью. Словно я, сама того не зная, сказала то, о чем знать не должна.

Поломав над этим голову, с шумом выдохнула и послала к демонам и малефика, и его желание помочь, подав письмо. Мне и без странных магов проблем хватает.

С этими мыслями и отправилась к себе в комнату. Мама ждала ответа.