Читать книгу "Поместье леди Анны"

Глава 2

Последний день лета выдался тёплым и тихим – тем особенным теплом, которое уже не обещает продолжения, но щедро дарит себя напоследок, как странник, отдающий последние монеты перед долгой дорогой. Солнце светило, но уже не жгло: оно грело по-осеннему ласково, и в этом свете не было июльской ярости, а была добрая, чуть грустная забота. Воздух сделался прозрачным, как колодезная вода, – если смотреть через него на дальний лес, казалось, что каждое дерево стоит отдельно, ни с чем не сливаясь, и видно даже осиновую дрожь на самых дальних листьях. Я сидела в беседке с книгой – старой, в потрёпанном кожаном переплёте, – но читалось плохо. Мысли то и дело улетали в поле, в амбары, в кладовые, где тесными рядами стояли бочки и кадки, полные летней силы, запертой в соли и рассоле. Я перелистнула страницу, не запомнив ни слова, и в этот момент услышала стук колёс – глухой, неровный, какой бывает у телег, проехавших много вёрст по разбитой дороге.

– Госпожа! – Астер прибежала запыхавшись, и её лицо, раскрасневшееся от быстрого бега, выражало не испуг, а скорее растерянность пополам с любопытством. – Там телеги, две, у ворот! Люди слезли, стоят. Молчат. Только дети плачут.

Я отложила книгу – она закрылась сама, закладка выпала на доски стола, – и пошла встречать. Сердце ёкнуло: опять кто-то пришёл за помощью. Или за правдой. Или просто затем, что больше некуда. Я поправила волосы, одёрнула платье – жест старый, почти забытый, из той жизни, где встречали гостей с поклонами, а не с вопросом «кто вы и откуда».

У ворот действительно стояли две телеги, доверху набитые узлами и детьми. Узлы были неказистые – тряпки, одеяла, подушки, выглядывающие углы сковород. Сквозь эту поклажу я увидела перепачканные лица, босые ноги, прижатые к груди куклы и деревянные лошадки. Лошади, впряжённые в телеги, были худые – рёбра так и проступали под тонкой шкурой, – в мыле, хотя день стоял нежаркий: животные явно сделали за последние часы длинный рывок, будто чуяли близкое спасение. Взрослые – трое мужчин, три женщины, и четверо детей – выглядели уставшими той особенной усталостью, которая бывает не от одного перехода, а от многих дней, когда спишь на земле, ешь сухой хлеб и не знаешь, где проснёшься завтра. И всё же одежда на них была потрёпанная, но не грязная, чистая – значит, люди не нищие с большой дороги, не привыкшие к побирательству. С ними случилась беда, и они несли её в себе, как тяжесть, которую не на кого переложить.

Передний мужчина – высокий, с рыжими усами, что огненными кольцами спадали на губу, – поклонился. Низко, в пояс, так кланяются не господину, а спасителю. Я почувствовала неловкость, но промолчала.

– Леди Анна? – спросил он, поднимая голову, и я увидела глаза – усталые, потрескавшиеся губы, но взгляд прямой. – Наслышаны о вашей доброте. Мы из Эрфурта, это три дня езды отсюда. В городе пожар – целый квартал выгорел. Говорят, молния ударила в колокольню, а ветер в ту ночь был сильный, южный. За час полдеревни занялось. Мы, кто успел, выскочили в чём были. Кто выскочил – те и живы. А кто спал... – Он замолчал, сглотнул. – Ехали, куда глаза глядят. Услышали от встречных, что вы привечаете людей и землю даёте. Не прогоните?

Пока он говорил, я осмотрела их. Мужчины – крепкие, рабочие, с широкими ладонями, привыкшими не к перу, а к топору и плугу. Женщины – с мозолистыми руками, одна держала на руках младенца, укутанного в клетчатое одеяло. Дети – чумазые, щёки в копоти или в дорожной пыли, но глазищи живые, светлые – с надеждой. Не с отчаянием, а именно с надеждой. Это меня и тронуло больше всего. Отчаявшиеся люди не выдерживают три дня в телеге – они ложатся и ждут смерти. А эти – ехали, искали, верили.

– Как вас зовут? – спросила я у рыжего, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишней жалости. Жалость им сейчас была не нужна – нужна была земля и крыша.

– Бернар, леди. А это мой брат, Жиль, и свояк, Матьё. Жёны наши – Элоиза, Марго и Жанна. Детишки: Луи, Адель, Клеман и Софи. – Он перечислил имена с какой-то особенной бережностью, будто каждое имя стоило веса золотого слитка.

Я кивнула, повторила про себя: ещё одна Жанна на кухне. Две Жанны – это уже судьба. Или знак.

– Заезжайте, – сказала я, и в голосе моём прозвучало больше уверенности, чем я чувствовала на самом деле. – Астер, помоги слезть. Жанна, накормить. – Я улыбнулась про себя – ещё одна Жанна на кухне, пусть приживается. – Комнаты в доме для пришлых есть, там тепло и сухо.

– Спасибо, леди, – Бернар снова поклонился, и за ним, как по команде, поклонились все остальные – даже малый Луи, который не понял, что происходит, но старательно сложил ладошки и наклонил голову.

Их разместили в доме для пришлых – длинном бревенчатом строении за конюшней, где ещё оставались свободные комнаты. Окна выходили на юг, и солнце в них заглядывало до самого вечера; на подоконниках стояли сухие травы для запаха – лаванда, мята, зверобой. Я зашла следом, проверила: печи натоплены, на нарах лежат чистые тюфяки, набитые соломой, в углу кувшин с водой и ковш. Мелочи, но человеку, который три дня спал под телегой, мелочи кажутся дворцовой роскошью.

Жанна – наша, усадебная – быстро накрыла на стол во дворе, под навесом: каша пшённая с тыквой, хлеб вчерашней выпечки, молоко парное – Астер только что подоила корову. Гости набросились на еду, но вели себя прилично, не хватали из-за плеча, не толкались. Ели степенно, только уж очень быстро – торопливость выдавала голод, которому много дней. Женщина с младенцем отставила плошку с кашей, сначала покормила грудью, а потом уже принялась за свою порцию. Мальчик Клеман – лет пяти, с белыми, выгоревшими на солнце волосами – съел свою кашу, посмотрел на пустое дно и заплакал. Я взяла половник, добавила ему ещё.

– Откуда вы говорите, ехали? – спросил Матиас, пришедший из любопытства или по привычке присматривать за каждым новым лицом, появлявшимся в усадьбе. Он стоял чуть поодаль, опираясь на посох, и в глазах его была та тихая настороженность, какую я замечала у деревенских колдунов, когда они решали, стоит ли доверять пришлому.

– Из Эрфурта, – повторил Бернар, вытирая усы тыльной стороной ладони. – Бедовый город, а теперь и вовсе пепелище. Весь квартал кожевников сгорел, а с ним и лавки, и склады. – Он помолчал, отхлебнул молока. – Там и наши дома были. Мы сапожничали.

– И никто не помог? – Матиас наклонил голову, и в его голосе послышалось не праздное любопытство, а врачебное желание понять: зажила ли рана или ещё кровоточит?

– Помогали, кто чем мог, – Бернар пожал широкими плечами, и я заметила, как ходит под рубахой живая кость – не жир, не лень, а работа и скудная еда. – Кто одеялом, кто горстью крупы. Но нас много, а места мало. Вокруг города земля вся поделена, ни встать, ни сесть. Вот и решили податься сюда, потому что слышали про вас. – Он посмотрел на меня в упор. – Сказывают, вы землю даёте тем, кто хочет работать. И не гоните.

Я промолчала. Что тут скажешь? Да, даю. Да, не гоню. А что ещё можно делать с землёй, которая лежит пустая, и с людьми, которые могут её поднять?

Через два дня – не раньше и не позже, только когда отдохнули лошади и женщины выстирали дорожные рубахи в пруду, а дети перестали вздрагивать от каждого громкого звука, – они уехали в дальнюю деревню. Туда, где земля ждала рук уже третий год, и плуг ржавел в сарае, забытый последними хозяевами. Я сама выбрала для них надел – под небольшим леском, с ручьём, недалеко от других переселенцев. Не одни, не брошенные.

Телеги были легче, чем при первом появлении, – часть вещей оставили на хранение в усадьбе: глиняные горшки, подушки, зимнюю одежду, которую незачем было возить по жаре. Обещали вернуться за ними, когда обустроятся. Бернар поцеловал мне руку – я не успела отдёрнуть, – и в его усах блеснула слеза. Мужчины не плачут, а у него блестело, и я сделала вид, что это просто пот или капля утренней росы.

Я смотрела вслед, пока телеги не скрылись за лесом. Долго смотрела. Пыль от колёс осела на траву, потом поднялась и рассеялась. В небе кружил ястреб – долго, широко, выписывая круги, и мне показалось, что он тоже провожает.

– Ещё одни, – сказала Жанна, вытирая руки о фартук. Она стояла рядом – плотная, коренастая, вечная, как печь на кухне. И в голосе её не было ни горечи, ни усталости, только простая констатация.

– Да, – согласилась я, и ветер донёс запах с полей – сухой, горьковатый, последний.

– Не боитесь, что не прокормите всех? – спросила она, и я услышала в её вопросе не сомнение, а скорее, проверку: тверда ли моя рука, не задрожит ли перед первой же трудностью.

– Земля большая, – ответила я, глядя на край леса, где солнце уже начинало золотить верхушки сосен. – Прокормим. Если будем работать – прокормим.

Ночью я долго не спала. Лежала на спине, глядя в потолок, где по старой привычке всё ещё не было звёзд – только трещины, похожие на высохшие реки. Я думала о лете, которое закончилось сегодня, с последним солнечным лучом. О хлебе, который собрали – и как пахнет в амбаре свежая рожь, густо, хмельно, так, что голова кружится. О свадьбах, которые сыграли в августе – две, в разных деревнях, и я держала венки над головами молодых, и Матиас шептал слова, старые как сама земля. О новых людях, которые придут – непременно придут, – потому что молва о земле и хлебе разлетается быстрее ветра. И о тех, кто уже пришёл: о Бернаре с семьёй, о девяти душах, которые теперь будут сеять и жать, рожать детей и умирать на этой земле. На моей земле.

За окном заухала сова – три раза, мерно. Амулет на груди нагрелся, и я положила на него ладонь, чувствуя тепло, похожее на чужое дыхание. Лето кончилось. Но что-то новое, тяжёлое и глубокое, как осенняя пахота, только начиналось.

Я закрыла глаза и улыбнулась в темноту. Прокормим. Земля большая, а руки у нас есть.

На следующее утро, едва рассвело, я позвала Матиаса. Небо только начинало сереть над лесом – тот особый час, когда звёзды уже погасли, а солнце ещё не взошло, и всё вокруг кажется вылепленным из сырой глины. Я не спала почти всю ночь: перед глазами стояли лица погорельцев, руки, которые дрожали над пустыми мисками, и взгляд Бернара – прямой, не просящий, но такой тяжёлый, что его можно было взвесить на ладони. Я понимала, что одной земли и крыши над головой мало. Им нужно было чем-то пережить первую зиму – едой, тёплыми вещами, инструментами, чтобы построить заново. Моих запасов не хватило бы на всех, но у меня был отец.

– Мне нужно послать вестника герцогу, – сказала я Матиасу. Голос прозвучал хрипло – со сна, с волнения. – Поможете?

Матиас кивнул, и в этом кивке не было ни удивления, ни лишних вопросов. Он молча достал из сумки – старой, кожаной, перетянутой медными ремнями – небольшой хрустальный шар. Не такой, как у Амирана: тот, отцовский, был с кулак величиной, тяжёлый, с мутными прожилками. Этот – поменьше, с крупное яблоко, но тоже работающий. Я видела, как в его глубине перекатывается тусклый свет – будто внутри заперли маленькую утреннюю звезду. Матиас держал шар бережно, как яйцо, и я заметила, что его пальцы, всегда такие уверенные, сейчас чуть дрожат – сосредоточенность или дань уважения силе, заключённой в прозрачной оболочке.

– Говорите, леди, – сказал он, протягивая шар.

Ладони его были сухими и тёплыми, и, когда шар перешёл в мои руки, я ощутила под пальцами лёгкую вибрацию – не холод, не жар, а что-то среднее, как живое дыхание спящего зверька.

Я взяла его в ладони, сомкнула пальцы. Сосредоточилась. Мысль об отце пришла не сразу – она прокладывала себе путь сквозь утреннюю сонливость, сквозь шорох травы за окном и далёкий крик петуха. Но когда я наконец поймала её, шар нагрелся. Сначала чуть-чуть, потом сильнее, так, что ладони стало горячо, но я не отдёрнула – так и держала. Внутри заклубился туман – белый, плотный, он сворачивался в спирали, распадался и снова собирался. Я видела, как в этом тумане мелькают искры – крошечные, золотистые, похожие на пыльцу.

– Отец, – сказала я в него, и мой голос прозвучал странно – не из горла, а откуда-то из груди, будто сам шар заговорил. – Вчера к нам приехали люди из Эрфурта. Погорельцы, десять человек. Им нужна помощь. Одеяла, инструменты, еда на первое время. Ты можешь что-то прислать? Анна.

Слова легли в туман, и он на мгновение замер – будто вслушивался. Потом шар вспыхнул – ярко, бело-голубым светом, который заставил меня зажмуриться. Когда я открыла глаза, внутри было тихо и прозрачно, как в застывшем пруду. Только на дне тлела оранжевая точка, медленно угасая.

– Готово, – сказал Матиас. – Теперь ждите ответа.

Он убрал шар в сумку, затянул ремни и отошёл к окну. Я смотрела на его спину – широкую, сутулую – и думала о том, сколько же таких посланий прошло через его руки. Чьи голоса звучали в этом шаре, чьи слёзы, чьи надежды и страхи спрессовались в туманные спирали? Матиас никогда не рассказывал.

Ответ пришёл через два часа. Я сидела в гостиной, перебирала сушёные травы для чая – мяту, зверобой, липовый цвет, – и вдруг воздух передо мной колыхнулся. Золотистый вестник – маленький, размером со шмеля, но светящийся ровным тёплым светом – опустился прямо ко мне на ладонь. Я чувствовала его тяжесть – крошечную, но ощутимую, – и тепло, которое разливалось по запястью. Вестник раскрылся, и голос Амирана – бодрый, деловой, без всякой утренней хрипоты – разнёсся по гостиной так громко, что, наверное, было слышно на кухне:

– Анна, дочка. Завтра с утра отправлю портал. Всё, что нужно – одеяла, простыни, инструменты (топоры, пилы, молотки), еда на месяц. И немного ткани – пусть женщины сошьют себе одежду. Ты молодец, что помогаешь.

Вестник погас, истончился в воздухе, оставив на моей ладони едва уловимое тепло – как после пожатия. Я улыбнулась. Отец не умел быть долгим в письмах – ни в бумажных, ни в магических. Сказал дело, и хватит. Но я знала, что за этими короткими фразами – бессонная ночь, расчёты, приказы управляющим. Он не бросит. Никогда не бросал.

На следующее утро портал открылся ровно в восемь. Я специально вышла на крыльцо загодя, в четверть восьмого, и стояла, глядя на то место перед конюшней, где Матиас начертил мелом круг. Утро было прохладным, на траве лежала роса – последняя, осенняя, с мелкими пузырьками, похожими на застывшие вздохи. Матиас стоял в центре круга, раскинув руки, и я слышала, как он бормочет – не слова, не заклинания, а что-то похожее на скрип старого дерева или шум дальнего водопада. Воздух сгустился, пошёл рябью, и в этой ряби проступила вертикальная щель – тонкая, как лезвие ножа, но пульсирующая. Щель разошлась со звуком рвущейся ткани – громким, резким.

Из портала выгрузили тюки и коробки. Не просто выбросили – они выплывали сами, мягко опускаясь на траву, будто невидимые руки бережно ставили их одну за другой. Я насчитала двенадцать мест: четыре тюка, перевязанных верёвками, семь деревянных ящиков с железными уголками и один короб, оклеенный тёмной тканью. Астер и Ольнара – я позвала их заранее – пересчитывали, записывали в тетрадь, и перья их скрипели, поспевая за мельканием рук.

– Одеял десять штук, простыней двадцать, – докладывала Астер. Она разворачивала край одного тюка, и я увидела шерстяные одеяла – толстые, с тёмно-синей каймой, явно не из дешёвых. – Инструменты: топоры три, пилы две, молотки четыре, гвозди мешок. – Она заглянула в ящик, и в утреннем свете блеснули железные головки. – Еда: мука, крупа, сало, сушёное мясо, соль, сахар.

– И ткань! – добавила Ольнара, распутывая верёвки на последнем тюке. Она развернула рулоны серого и коричневого льна – плотного, добротного, такого, из которого шьют на вырост, чтобы носилось годами. Лён пах свежестью и чуть отдавал деревянным маслом. – На рубахи и юбки. И ещё вот, – она вытащила из того же тюка моток красной нити – яркой, праздничной, – и я поняла: отец добавил для украшения. Мелочь, а сердце защемило.

– Герцог не подвёл, – сказала Жанна, заглядывая в коробки. Она пришла с кухни, вытирая руки о фартук, и теперь стояла, уперев кулаки в бока, и в её глазах я прочитала не только удовлетворение, но и лёгкое удивление: она привыкла рассчитывать на себя, а тут – такая помощь, сразу, без проволочек. – Этим людям повезло, что вы есть, госпожа.

– Не мне спасибо, – ответила я, глядя на гору вещей. В горле стоял ком – то ли от утренней прохлады, то ли от чего-то другого, что я не хотела разбирать. – Ему.

Я подумала об отце, который сейчас, наверное, пьёт свой утренний чай в столице, в кабинете с высокими окнами, и уже забыл об этом портале – столько у него дел. Но вещи – вот они, лежат на траве, пахнут чужим складом и дальней дорогой. Так отец умел любить – не словами, не объятиями, а делом. В этом мы с ним были похожи.

Погорельцев позвали из дома для пришлых. Бернар, глава семьи, пришёл первым – за ним остальные, тихие, ещё не проснувшиеся толком дети, женщины с узелками. Увидев груду вещей – тюки, ящики, рулоны ткани, – он остановился как вкопанный. Рыжие усы его дрогнули, лицо пошло красными пятнами, и он медленно, будто под тяжестью невидимого груза, опустился на колени прямо в мокрую от росы траву.

– Леди Анна... – голос его сорвался, стал тонким, почти детским. – Мы не заслужили...

– Встаньте, – я подошла и взяла его за локоть. Локоть был твёрдым, костистым, и я чувствовала, как под кожей ходит жила – часто, нервно. – Вы люди, которые попали в беду. Помогать – мой долг. И долг герцога.

Я сказала это твёрдо, хотя внутри у самой всё дрожало. Бернар поднялся, но не сразу – он ещё секунду стоял на колене, глядя на меня снизу вверх, и в этом взгляде было что-то древнее: человек смотрит на того, кто вернул ему надежду, и не находит слов.

– Я отработаю, – сказал он наконец, и голос его окреп. – Мы все отработаем. Хоть до конца жизни. – Он обвёл рукой своих – брата, свояка, женщин, детей, которые жались к материнским юбкам. – Наши руки при вас, леди. Наши спины. Мы не привыкли даром есть.

– Живите, – ответила я и почувствовала, как амулет на груди теплеет – одобряет, что ли? – Работайте. И будете сыты.

Инструменты и еду они погрузили на свои телеги – те самые, что привезли их сюда, теперь уже не пустые, а полные. Обещали к вечеру добраться до деревни: дорога была знакомая, и лошади отдохнули за эти дни. Одеяла и ткань забрали с собой – там, в пустых домах, где окна затянуты паутиной, а печи не топились с прошлого года, это было нужнее, чем здесь. Я видела, как женщины бережно перекладывают свёртки, как дети трогают рулоны льна – гладкие, шершавые, – и улыбаются.

– Мы не подведём, – сказал на прощанье Бернар. Он стоял уже на первой телеге, держа вожжи, и солнце светило ему в спину, делая рыжие усы совсем огненными. – Клянусь Четырьмя Ветрами.

Это была старая клятва, та, что помнила ещё дедов, когда ветры считались богами. Я кивнула, принимая клятву.

– Я верю, – ответила я.

Телеги тронулись, сначала медленно – колёса вязли в утренней траве, – потом быстрее. Я слышала скрип, лошадиное фырканье, и голос маленькой Софи, которая вдруг запела – не слова, а просто тянула ноту, высокую и чистую, как родниковая струя. Они уехали – в новую жизнь, в новые дома, на новую землю. А я стояла на крыльце и смотрела вслед, пока телеги не скрылись за поворотом у старого дуба. Амулет под рубахой грел – ровно, спокойно, – и на душе было тепло, несмотря на прохладный утренний ветер, который уже тянул с севера, обещая скорую осень.

– Ты делаешь доброе дело, – сказал Вильгельм, появляясь за спиной.

– Они нуждаются, – ответила я, возвращая взгляд на дорогу, где уже только пыль напоминала об уехавших. – А у меня есть возможность помочь. И у отца.

– Потому ты и Хранительница, – усмехнулся он, и в усмешке этой не было насмешки – только тёплая, чуть грустная гордость. – Не только землю хранишь, но и людей. Земля без людей – просто земля. А с ними – дом.

Я не ответила. Ветер трепал волосы, и я вдохнула полной грудью: пахло осенью – прелыми листьями, мокрой корой, – и дымом. Кто-то топил печь в доме для пришлых – наверное, решили протопить перед тем, как законсервировать до следующей весны. Скоро похолодает: ночи уже стали зябкими, и по утрам на лужах появляется тонкий ледок, который тает к полудню. Но у новых людей есть одеяла, тёплые вещи и крыша над головой. И земля, которая примет их, если будут работать.

– Всё будет хорошо, – прошептала я.

Не утверждение – скорее просьба. К кому? К ветру, к небу, к амулету на груди. Не знаю. Но сказала – и стало легче.

Я повернулась и пошла в дом. Там, в гостиной, на столе уже дымился чайник, и Жанна – наша, усадебная, – нарезала хлеб и достала из кладовой банку с вареньем, которое сварила вчера. Я села к столу, отхлебнула горячего чаю с мятой, и сладкое варенье растаяло на языке – лето, которое уходило, но оставляло свой вкус в каждой банке, в каждом зерне, в каждом сердце.