Читать книгу "Поместье леди Анны"

Глава 4

Осень вступила в свои права. Не резко, не с хамским вторжением, как бывает в иные годы, а мягко, по-хозяйски – будто земля сама решила, что пора отдохнуть, и начала неспешно укутываться в покрывало из мха и палой листвы. Листья облетели – не все сразу, а постепенно, день за днём, и последние жёлтые пряди ещё держались на берёзах у лесной опушки, но уже просвечивали насквозь, как старая бумага. Травы пожухли, потеряли цвет и запах, только полынь ещё горчила на межах да крапива чернела жёсткими стеблями. По утрам лужи затягивало тонким ледком – прозрачным, хрупким, он лопался под сапогом с тихим звоном, похожим на бой самой мелкой монеты. Воздух стал сухим и острым: вдохнёшь полной грудью – и по рёбрам будто иголочками проходится.

В усадьбе готовились к зиме основательно. Не так, как в прошлом году, когда мы дрожали от холода в нетопленых комнатах, кутались во всё, что нашлось в сундуках, и считали каждый кусок хлеба так, будто он был золотым. Тогда, помню, я просыпалась по ночам от того, что зубы выбивали дробь, и не могла согреться даже под двумя одеялами. А по утрам Жанна разводила скудный огонь в печи и варила кашу из того, что оставалось, – чаще всего из подмёрзшей крупы с лебедой, которую мы собирали в полях. Теперь всё было иначе. Теперь в кладовых теснились бочки и кадки, на чердаке висели связки сушёных трав, в погребе ровными рядами стояли банки с соленьями и вареньем. Зима не пугала – она была просто временем года, а не врагом, которого надо пересидеть.

Мужчины уходили в лес затемно – когда на востоке только начинала брезжить серая полоса, а звёзды ещё не погасли. Возвращались под вечер, усталые, пропахшие дымом и хвоей, но довольные – с добычей, с рассказами, с чувством сделанного дела. Мирк, старый конюх, оказался опытным охотником. Я и не подозревала, глядя на его сгорбленную спину и руки, скрюченные артритом, что он может часами стоять неподвижно в засаде, слушать ветер и угадывать звериные тропы. Он знал все лёжки, все переходы, все места, где зверь выходит на водопой. «Лес – он как книга, – говорил он, доставая из сапога нож. – Надо только читать уметь». Жерар ходил с ним, хотя магия помогала мало – она была для другого, для земли, для роста, для защиты. А здесь нужны были не заклинания, а терпение и меткий глаз. Он учился стрелять из лука, и сначала стрелы его летели куда угодно, только не в цель. Но к середине осени он уже приносил по зайцу за вылазку – и гордился этим больше, чем любым колдовством. Робер, плотник, тоже не отставал – его топор пригодился не только для досок; он мог разделать тушу так, что ни одного лишнего движения, ни одного испорченного куска.

– Сегодня двух косуль взяли, – сообщил Мирк, стягивая промокшие сапоги у порога. Пальцы его дрожали от холода и усталости, но глаза блестели. – Жирные, осенние. На сало и мясо до самой весны хватит.

– И зайцев пяток, – добавил Жерар, ставя на лавку лук и колчан с остатками стрел. На щеке его краснела свежая царапина – ветка хлестнула, – но он не замечал её, так был возбуждён удачей. – Шкуры на шапки пойдут. И детям на рукавички.

Я смотрела, как они выгружают добычу на расстеленный мешок прямо во дворе. Туши косуль – тёмные, лоснящиеся, с ещё тёплой кровью на разрезах. Зайцы – серые, пушистые, с длинными задними лапами, которые уже дёргались последними судорогами жизни. И радовалась. Не потому, что любила охоту – сама бы не смогла, наверное, поднять руку на живое существо. А потому, что они делали это для всех. Для дома. Для нас. Для того общего котла, из которого зимой будем хлебать все вместе.

– Рыбу вчера наловили, – сказал Робер, занося сеть с крупными окунями и щуками. Сеть была старая, кое-где залатанная, но держала крепко. Рыба в ячеях билась, сверкала серебром и зеленью, и у меня потекли слюнки при мысли о том, как хорошо пойдёт ушица копчёным мясом. – Жанна, солить будешь?

– Буду, – ответила кухарка, засучивая рукава выше локтя. Руки у неё были красные от холодной воды, но голос звучал бодро. – И вялить буду. На всю зиму хватит. Будет чем суп наваристый сварить, когда метели зарядят.

Вечерами вся усадьба пахла дымом, рыбой и мясом. Запахи смешивались, перетекали из комнаты в комнату, поднимались на второй этаж и оседали на шторах, на скатертях, на моих волосах. Пахло так густо, что, выходя на крыльцо, я чувствовала этот шлейф за собой ещё десять шагов. Жанна солила, коптила, сушила. Астер и Ольнара помогали чистить, потрошить, разделывать. Пальцы их привыкли к этой работе: быстро, ловко, без лишней брезгливости. Я стояла рядом, училась – в прошлой жизни, земной, я покупала рыбу уже готовой, в вакуумной упаковке, и понятия не имела, что внутри у неё и как правильно вынимать внутренности, чтобы не повредить желчный пузырь.

– Руками надо, руками, – ворчала Жанна, показывая, как проводить ножом по брюшку и вычищать потроха. Голос её был строгим, учительским, но я замечала, как она украдкой посматривает на меня – проверяет, не отвернусь ли, не побрезгую ли. – С любовью. Тогда и вкуснее. Рыба, как женщина, ласки требует. Грубо возьмёшься – и мясо жёстким станет, и навар мутным будет.

Я кивнула и взяла очередного окуня. Скользкого, холодного, с круглым глазом, который, казалось, смотрел на меня с немым укором. Но я вела ножом, как учили, и постепенно руки перестали дрожать.

Рыбные ряды укладывали в бочки. Сначала слой соли – крупной, сероватой, из мешка, который мы выменяли ещё летом на зерно. Потом плотный ряд рыбы, брюшком кверху, чтобы соль лучше проникала. Потом снова соль, снова рыба, и так до краёв. Сверху – деревянный круг и гнёт, чтобы сок не вытекал, а оставался внутри. Бочки ставили в подвал – там, при низкой температуре, рыба будет солиться медленно, доходить до нужного состояния два месяца. Кто-то скажет: долго. А я думала: правильно. Хорошее нельзя торопить.

Мясо коптили в специальной коптильне, которую смастерил Мирк – бочка из-под муки, приспособленная для дыма. Внизу – очаг с ольховыми щепами и можжевеловыми ветками, в середине – решётка из прутьев, сверху – крышка с отверстием. Мясо предварительно вымачивали в рассоле с чесноком и перцем, потом подвешивали в дыму. Процесс был долгий, неторопливый, и я любила стоять рядом, вдыхать густой, смолистый запах и смотреть, как розовеют куски, как на них оседает золотистая корочка.

В прошлом году мы голодали.

– Помните: каша из топора, хлеб с лебедой, – сказала я однажды вечером, сидя за ужином. Мы собрались в большой горнице: на столе горела свеча в медном подсвечнике, и её свет плясал на лицах, выхватывая морщины, шрамы, седые пряди.

– Помним, – кивнул Мирк.

– Помним, – тихо сказала Астер, и в её голосе прозвучала такая глубокая, такая тёплая благодарность, что у меня защипало в носу.

– А у нас сейчас – и мясо, и рыба, и овощи, и крупа, – я обвела рукой стол. На нём стояла глиняная миска с тушёной капустой, другая – с картофелем, третья – с солёными огурцами. Рыба, копчёная, золотистая, лежала на деревянном блюде, издавая такой аромат, что даже сытые тянули носы. – Зима будет сытной. Я не обещаю, что будет легко, но голодными мы не останемся.

– Не будет, – поправил Матиас, поднимая голову от кружки. Он сидел в углу, в тени, и я почти не видела его лица – только белые пряди и руки, спокойно лежащие на столе. – Сытость не главное.