Читать книгу "Хозяйка усадьбы Карантар"

Глава 2

Вечером, когда лорд Эверетт ушёл с Веландом в библиотеку, я поднялась в кабинет. В доме стало тихо – наступила та особенная, глубокая тишина, которая появляется в старых усадьбах после ужина, когда все разошлись по своим углам, и даже половицы перестают поскрипывать, будто прислушиваются к темноте за окнами. Где-то внизу, в коридоре, негромко переговаривались Марта и Филипп – камердинер, как оказалось, помогал ей с чайным сервизом, и его приглушённый голос, вежливый и ровный, смешивался с её низким, раскатистым говорком. Потом хлопнула дверь в кухонную половину, и звуки угасли совсем, оставив только мерное потрескивание поленьев в печи.

Дирк уже убрал дневные бумаги, оставив на столе только зажжённую лампу и стопку свежих вестников. Лампа была старой, медной, с потускневшим от времени абажуром из зелёного стекла, и она отбрасывала мягкий, чуть болотный свет на дубовую столешницу, выскобленную до белизны, но всё ещё хранившую следы чернильных пятен – память о моём отце, который любил работать ночами. Стопка вестников – пять или шесть разноцветных сгустков, каждый аккуратно подписан с тыльной стороны рукой Дирка – лежала на пергаменте, и один из них, синеватый, с бледными искрами внутри, которые медленно пульсировали, как живая вена, особенно привлекал моё внимание. Я знала этот оттенок – так светились только письма от Леоноры. Она всегда выбирала самую дорогую магическую бумагу, утверждая, что «новости такого рода достойны хорошей упаковки».

Я сняла шаль – за день она отсырела от снежной мороси, и ткань неприятно холодила плечи – и повесила её на спинку кресла, где та и осталась лежать тихим, тёмным комком. Сама села за стол, поправила лампу, чтобы свет падал ровнее, и коснулась синеватого сгустка. Он был чуть тёплым на ощупь, как живое существо, и под пальцами ощущалась лёгкая вибрация – магия, вплетённая в волокна бумаги, ещё не утратила своей силы. Сгусток развернулся в плотный лист бумаги с печатью Леоноры – не гербовой, а личной, в виде крошечного стилизованного цветка, распустившегося под короной. Бумага приятно шуршала, когда я разгладила её на столе. Почерк был быстрым, но разборчивым – буквы летели вперёд, цепляясь друг за друга, но не превращаясь в неразбериху. Видно, писала наспех, но старательно, боясь пропустить важное.

«Ариадна, дорогая!

Ты просила узнать о лорде Дамиане Эверетте. Вот что мне удалось собрать. Сплетен много, но я, как ты любишь говорить, отделила зёрна от плевел.

Развёлся он три года назад. Официальная причина – „несходство характеров“. На деле же жена, леди Амелия, сама подала на развод. Говорят, она влюбилась в другого – молодого офицера из свиты императора. Дамиан не препятствовал, даже помог с оформлением развода. Детей у них не было.

Слухи о том, что он якобы промотал её приданое, – ложь. Леди Амелия ушла с тем, с чем пришла, даже с процентами. Дамиан вообще очень аккуратен в финансовых делах. У него обширные земли в северных провинциях и несколько доходных домов в столице. Денег у него много, но он не кичится богатством.

Характер ровный, но с холодком. Говорят, он не любит пустых светских разговоров, предпочитает деловые беседы или полное одиночество. В интригах не замечен, хотя знает о них всё. Женщин избегает – после развода ни романов, ни даже намёков.

В общем, Ариадна, партия достойная. Если ты решишься, я только за. Но будь осторожна – он умён и себе на уме.

Твоя Леонора».

Я перечитала письмо дважды – сначала бегло, схватывая суть, затем медленно, вчитываясь в каждую фразу, в каждый завиток букв, пытаясь уловить то, что осталось между строк. Леонора не была склонна к преувеличениям – если она писала «отделила зёрна от плевел», значит, действительно потратила время и связи, чтобы докопаться до истины. Это было на неё похоже: она любила сплетничать, но не выносила пустых домыслов. Её информация всегда была фунтом, а не унцией.

Я отложила письмо – бумага мягко легла на край стола, рядом с лампой, и синеватые чернила заискрились в зелёном свете – и задумалась, обведя взглядом кабинет. Тени от лампы прыгали по стенам, выхватывая из полумрака корешки книг в шкафу, бронзовую чернильницу в виде совы, да старый ковёр на полу. За окном уже совсем стемнело, и снег, падавший весь день, перестал – на стекле застыли только редкие, случайные снежинки, таявшие от домашнего тепла. Где-то в глубине дома, в библиотеке, должно быть, горели свечи: Веланд показывал Эверетту самые редкие свитки. Я представила их – Веланда, сутулого, с вечно взлохмаченными волосами, который тычет пальцем в пергамент, и лорда Эверетта, склонившегося над столом, внимательного и немногословного. Почему-то эта картина не вызывала у меня тревоги. Наоборот, было приятно думать, что в моём доме кто-то по-настоящему интересуется древними текстами, а не просто вежливо их хвалит.

Дирк, сидевший в своей комнатке – маленькой, но уютной каморке за книжным шкафом, которую он облюбовал для вечерних занятий, – заглянул в дверь. Свет лампы упал на его узкое лицо, на светлые брови, сдвинутые в едва заметном беспокойстве.

– Тётя Ариадна, что-то важное? – спросил он.

– Так, информация о нашем госте, – ответила я, стараясь говорить спокойно и чуть отстранённо, чтобы он не подумал, будто происходит что-то из ряда вон. – Не беспокойся.

Он кивнул – коротко, по-взрослому – и скрылся, притворив за собой дверь. Я слышала, как он пересел к своему столу, как скрипнул стул, как зашуршали страницы – он взялся за книгу по истории северных торговых путей, которую я дала ему на прошлой неделе. Хороший мальчик. Умный. И слишком рано повзрослевший.

Я снова взяла письмо и перечитала ключевые строки, уже вслух – одними губами, чтобы лучше вдуматься.

«Развёлся он три года назад. Жена сама подала на развод».

Я задумалась. Развод по инициативе жены – это необычно. В этом мире, где мужчины редко отпускают женщин без скандала, где брак – это чаще всего сделка, а расторжение сделки – публичный позор для обеих сторон, леди Амелия должна была иметь веские причины или очень сильную поддержку, чтобы решиться на такой шаг. Но Эверетт, судя по всему, не только не препятствовал, но и помогал. Это говорило о многом. Либо он действительно был равнодушен к жене настолько, что не видел смысла в удержании, либо понимал, что силой и скандалами ничего не добьёшься, кроме лишних врагов. И то, и другое говорило о его характере: холодном, рациональном, без сантиментов. Такой человек не станет ловить ускользающую птицу, если клетка уже открыта. Он просто купит новую. Или не купит, если не нужна.

Я поёжилась, хотя в кабинете было тепло – Марта натопила печь на совесть. «Не купит, если не нужна», – повторила я про себя. Интересно, нужна ли я ему? Или я – тоже своего рода «клетка», только другого назначения?

Я перевела взгляд на следующую фразу: «Детей у них не было». Это упрощало вопрос о наследстве. Никаких претендентов со стороны, никаких прав на его земли или мои. Чисто. Как вычищенный стол перед новой работой. Но вместе с тем это наводило на мысли – может быть, он не хотел детей? Или не мог? Или просто брак оказался настолько пустым, что они даже не дошли до этого вопроса. Я отогнала эти предположения: они были из области праздного любопытства, а не практических соображений. Главное – наследство не запутано.

«Слухи о том, что он якобы промотал её приданое, – ложь. Леди Амелия ушла с тем, с чем пришла, даже с процентами. Дамиан вообще очень аккуратен в финансовых делах».

Я удовлетворённо кивнула сама себе. Это было важно. В моём круге хватало мужчин, которые жили не по средствам, а разорив одну жену, искали следующую. Эверетт не из таких. Более того – он вернул приданое с процентами. Это говорило не только о честности, но и о щедрости, которая, однако, была строго дозированной. Не расточительство, а разумная, твёрдая добросовестность. «Денег у него много, но он не кичится богатством», – добавила Леонора. Я вспомнила его дорожный плащ – плотную шерсть, добротную, но без единого намёка на меха или золотое шитьё. Камзол – строгий, хорошо сидящий, но не кричащий. Саквояж потёртый, но из отличной кожи. Всё говорило о человеке, который ценит качество, но не нуждается в том, чтобы его ценность подтверждали лакеи и вышивальщицы.

«Характер – ровный, но с холодком. Не любит пустых разговоров, предпочитает деловые беседы или полное одиночество».

Это перекликалось с тем, что я видела сама. За обедом он не болтал попусту, не пытался очаровать меня светской беседой. Говорил по делу, коротко, но содержательно. И эта его оговорка о «полном одиночестве»… Я представила, как он гуляет по заснеженному саду без всякой цели, просто чтобы побыть одному. Знакомая черта. Я сама часто уходила в парк в сумерках, когда уставала от счетов и распоряжений. Одиночество – это не всегда бегство от людей. Иногда это бегство к себе.

«В интригах не замечен, хотя знает о них всё. Женщин избегает – после развода ни романов, ни даже намёков».

Я поджала губы. Это могло означать две вещи. Либо он до сих пор переживает разрыв – что было бы странно для такого рационального человека через три года. Либо он просто не видит смысла в мимолётных связях. Или, возможно, развод оставил у него такое горькое послевкусие, что он предпочитает не рисковать. В любом случае, это было на руку мне. Я не хотела иметь дело с мужчиной, который таскается по любовницам, пока его жена ведёт хозяйство. Эверетт, судя по всему, был из тех, кто держит слово и соблюдает формальности, даже если они ему в тягость.

В целом, информация подтверждала моё первое впечатление: Эверетт – человек дела, а не чувств. Это было хорошо. Даже более чем хорошо. Партнёрство с ним могло быть продуктивным, если мы найдём общий язык. Не любовь, не страсть, не романтические прогулки при луне – а ясное, взаимовыгодное соглашение, где каждый знает свои обязанности и получает своё. Он – хозяйку для дома и представительство в свете. Я – защиту для поместья и положение, которое не купишь за деньги.

Я снова взяла письмо, сложила его аккуратно, по старым сгибам, и положила в ящик стола – туда, где лежали самые важные бумаги. Синий сгусток магии уже погас, превратившись в обычный лист, и теперь он лежал тихо, без свечения, как обычный свидетель вечерних размышлений. Лампа чуть коптила – пора было поправить фитиль, – и в кабинете пахло горячим металлом и воском.

Я подошла к окну. За стёклами было черно, только изредка ветер поднимал снежную пыль со старых сугробов, и она вспыхивала в отражённом свете луны, которая пряталась за тяжёлыми тучами. Где-то там, в библиотеке, всё ещё горели свечи. Веланд, наверное, уже достал свои любимые «Хроники Северного Предела» – огромный фолиант в свиной коже, который никто, кроме него, не мог прочитать без подготовки. И Эверетт, возможно, сидел над ним, низко склонив голову, водил пальцем по строкам.

«Умён и себе на уме», – вспомнила я слова Леоноры. Что ж, это значит, что игра будет честной. Никто никого не перехитрит. А это в моём положении – лучшее, на что можно надеяться.

Я вернулась от окна, поправила фитиль в лампе – пламя вспыхнуло ровнее, и тени на стенах улеглись, перестав метаться по потолку и книжным корешкам. В наступившей тишине стало слышно, как за стеной, в маленькой комнатке Дирка, тихонько поскрипывает перо – он что-то писал перед сном, возможно, дневник или заметки на полях книги. Я взяла перо, обмакнула его в чернильницу (чернила за день загустели, пришлось разбавить их парой капель воды) и написала короткий ответ Леоноре ровным, чуть уставшим почерком:

«Леонора, спасибо за сведения. Всё учту. Обнимаю, А.»

Всего несколько слов, но они стоили мне некоторого усилия – хотелось написать больше, спросить о подробностях, попросить ещё каких-нибудь слухов. Но я сдержалась. Леонора и так сделала всё, что могла, а излишнее любопытство к чужой прошлой жизни – дурной тон. К тому же, у меня было целых шесть дней, чтобы составить собственное мнение, а оно всегда ценнее любых сплетен.

Я сложила листок, вложила в него с помощью амулета остаток магии – совсем крошечный, ровно настолько, чтобы он долетел до столицы, – и отправила вестника. Синий сгусток на мгновение замер над столом, качнулся, словно прощаясь, и бесшумно растаял в воздухе, оставив после себя едва уловимый запах озона и горячей пыли. Затем я откинулась на спинку кресла – старого, продавленного, но удивительно удобного, с подлокотниками, исцарапанными когтями давно умершей кошки – и прикрыла глаза.

Внизу, в библиотеке, всё ещё горел свет. Я не видела его, но чувствовала – особое, тёплое свечение старых ламп и свечей пробивалось сквозь щели в половицах и доносилось приглушённым, но устойчивым сиянием снизу. Голоса Веланда и Эверетта были едва слышны: первый – быстрый, слегка запинающийся, когда он увлекался; второй – низкий, спокойный, задававший редкие вопросы. Я прислушалась, но не разобрала слов – только интонации. Веланд явно был в своей стихии, показывая любимые рукописи, а Эверетт, судя по паузам, слушал внимательно и, кажется, не притворялся.

Зима только начиналась – впереди были долгие вечера, морозные ночи и неторопливые дни. И у нас было время. Время узнать друг друга, притереться, проверить, насколько мы совместимы в малом и большом. Письмо Леоноры было ещё одним кусочком мозаики – тёмным или светлым, я пока не решила. Пока что картина складывалась: передо мной был человек без явных пороков, без долгов, без скандального прошлого. Но была в этом и своя сложность: безупречность часто бывает маской, а маски – это труд, который рано или поздно утомляет.

Я открыла глаза, погасила лампу – пламя сначала затрепетало, словно не желая угасать, потом послушно сжалось в крошечную оранжевую точку и исчезло, оставив после себя тонкую струйку маслянистого дыма. В кабинете стало почти темно: только лунный свет, пробивавшийся сквозь не затянутое снегом окно, рисовал на полу бледные, дрожащие прямоугольники. Я встала, поправила шаль, висевшую на спинке кресла, и пошла к себе.

Коридор был пуст и тих. Старые половицы привычно скрипели под моими шагами – знакомая, почти уютная музыка дома, который помнит каждую поступь. На стенах висели фамильные портреты. В полумраке их лица казались живыми, внимательными. Я всегда чувствовала себя под их взглядами немного неловко – будто они что-то ждали от меня, чего я пока не сделала.

На втором этаже, у своей спальни, я встретила. Экономка кивнула мне молча, с той особенной, почтительной краткостью, которая означала, что день окончен и всё в порядке. Я ответила тем же кивком и вошла к себе.

Поужинала я в спальне – Марта оставила на столике у кровати поднос с лёгкими закусками: кусочек холодного мяса, ломоть хлеба, кружку тёплого молока с мёдом. Я ела не спеша, глядя на пламя свечи в резном подсвечнике. Спать не хотелось – голова была полна мыслей, но они были какими-то тягучими, без острых углов, и я поняла, что день меня утомил не столько делами, сколько непривычным присутствием чужого человека в доме.

Потом пришла служанка – тихая девочка Лина, которую Марта взяла в дом прошлой осенью, – помогла мне переодеться. Она двигалась осторожно, почти боязливо, но руки у неё были ловкие и быстрые. Я разрешила ей не ждать, когда я лягу, и она ушла, оставив меня одну. Спальня погрузилась в тишину, нарушаемую только мерным тиканьем напольных часов в углу да редким потрескиванием догорающих поленьев в маленьком камине.

Я улеглась в постель – высокую, с горой подушек и тяжёлым стёганым одеялом, набитым гусиным пухом. Простыни были свежими, пахли лавандой, которой Марта перекладывала бельё в шкафу. Я свернулась калачиком под тёплым одеялом, прикрыла глаза и почувствовала, как усталость мягко растекается по телу.

Спала я в ту ночь без сновидений. Просто темнота, тишина и глубокое, ровное забытьё, как бывает после долгого дня на свежем воздухе. Ни тревог, ни образов – только мерное дыхание и редкое поскрипывание половиц в коридоре, когда кто-то из слуг проходил мимо.

Утро выдалось ясным, морозным. Я проснулась от того, что в окно бил солнечный свет – яркий, белый, отражавшийся от снега и заливавший спальню ровным, почти слепящим сиянием. Шторы я вчера не задернула, и теперь лучи лежали на полу длинными косыми полосами, поднимались по стенам до самых карнизов. За окном ни облачка, небо бледно-голубое, с едва заметной розоватой дымкой на востоке. Мороз, видимо, усилился – на стёклах за ночь выросли причудливые ледяные узоры, папоротники и перья, которые плавились и таяли от утреннего тепла.

Я встала, накинула халат – тёплый, шерстяной, тёмно-зелёный, подарок Леоноры – и подошла к окну. Внизу, во дворе, уже кипела жизнь: Иво разгребал лопатой дорожки, дым из конюшенной трубы поднимался прямым, не колеблемым ветром столбом, пара лошадей пила воду из ещё не замёрзшей колоды. Снег искрился под солнцем так, что глазам было больно, и я на мгновение зажмурилась – зрение пронзила россыпь золотых и голубых искр.

В обеденном зале горел камин – большой, сложенный из тёмного камня, с медной решёткой, где мягко потрескивали берёзовые поленья. От них пахло дымком и чуть сладковатой берёзовой корой. На столе, накрытом белой льняной скатертью, дымилась каша в глиняной миске, пахло свежим хлебом – Марта, должно быть, встала затемно, чтобы испечь, – и мёдом в сотах, янтарно-жёлтых, с оплывшими на деревянное блюдце сладкими подтёками.

Эверетт уже сидел на своём месте, когда я вошла – в тёмно-синем домашнем камзоле, без обычной светской безупречности: ворот рубашки не застёгнут на верхнюю пуговицу, волосы чуть влажные после умывания. Но опрятно, даже элегантно в своей камерной простоте. Он держал в руке чашку с чаем – пар поднимался над ней мягким облачком, – и читал какой-то листок, который при нём, видимо, оставил камердинер. Услышав мои шаги, он поднял голову и отложил бумагу.

– Доброе утро, госпожа Карантар, – он кивнул, и голос его был ровным, чуть хрипловатым со сна, что придавало ему непривычную, почти домашнюю мягкость.

– Доброе утро, лорд Эверетт. – Я заняла своё место, поправила салфетку. – Выспались?

– Вполне, – он отставил чашку и чуть усмехнулся. – Здесь тихо, в столице такого нет. Там даже ночью что-то гудит – то экипажи, то соседи, то собственные мысли. А здесь… – он повёл рукой, обводя залитый утренним светом зал, – словно в другой мир попал.

Мы взялись за еду. Марта, как всегда, приготовила просто, но сытно: овсяная каша с маслом – крупитчатая, рассыпчатая, с золотистыми наплывами топлёного масла в углублениях; сыр – твёрдый, с белой плесенью по краям; поджаренные ломтики хлеба, румяные и хрустящие; мёд в сотах, янтарный и тягучий, который я намазывала на хлеб тонким слоем, стараясь не капнуть на скатерть; и травяной чай – из зверобоя, мяты и сушёной малины, тёмно-золотистого цвета, с лёгкой горчинкой.

– Сегодня солнечно, – заметил Эверетт, поглядывая в окно, где снег искрился так, что даже сквозь толстые стёкла было видно, как переливаются миллионы крошечных граней. – Снег искрится, как рассыпанный сахар. В детстве я любил ходить по такому снегу – он скрипит особенно звонко.

– Зимой это радует, – ответила я, помешивая кашу, чтобы остыла. – Особенно после серых дней, когда небо висит низко и снег идёт сутками. Тогда кажется, что света не будет уже никогда.

– Вы много времени проводите в этом зале? – спросил он, беря кусок хлеба.

– Нечасто, – призналась я, подумав. – Обычно завтракаю в кабинете, если много дел. Это быстрее и удобнее – можно одним глазом смотреть в бумаги, другим на чашку. Но для гостей всегда здесь. Марта обижается, если я пренебрегаю столовой.

– Для меня можно было бы и в кабинете, – сказал он. – Я не нуждаюсь в церемониях. Честно говоря, дома я часто завтракаю стоя, на ходу, чем Филипп ужасно недоволен.

– Мне несложно, – ответила я, и это была правда. – К тому же здесь светлее. В кабинете окна выходят на север, и даже в солнечный день там сумрачно.

Я кивнула на высокие окна зала, в которые лилось утро, делая тени чёткими и глубокими, а огонь в камине – почти невидимым.

Мы помолчали, доедая кашу. Тишина была лёгкой, без напряжения. Я заметила, что Эверетт ест с аппетитом, но неторопливо, и что он дважды потянулся к соли, хотя блюдо казалось мне достаточно солёным – значит, у него пристрастие к более острым вкусам, мелочь, которая почему-то запомнилась. Он взял ещё один кусок хлеба, намазал его мёдом – щедро, почти небрежно, и мёд потёк по пальцу, но он слизнул его без смущения, как делают люди, привыкшие к простоте в мелочах.

– Чем займётесь сегодня? – спросил он, обтирая пальцы салфеткой.

– Утром – отчёты, – сказала я, мысленно перебирая стопку бумаг, оставленных на столе. – Потом проверю мастерскую – Иво обещал починить замок в кладовой, но он занят сеном, так что я лучше сама посмотрю. Потом загляну к Веланду в библиотеку, надо обсудить одну закупку свитков. А вы?

– Думаю, ещё почитаю свитки, – он чуть оживился, и в глазах мелькнул интерес. – Вчера не успел – ваша библиотека огромна, а Веланд такой увлечённый рассказчик, что мы проговорили дольше, чем я рассчитывал. Он обещал показать старые карты северных трактов, те, что рисовали ещё до большой войны.

– Он хорошо знает архив, – кивнула я, чувствуя лёгкую гордость за своего мага-хранителя. – Веланд живёт книгами. Иногда мне кажется, что он знает их лучше, чем живых людей. Справитесь без меня? Мне не хотелось бы, чтобы вы чувствовали себя заброшенным.

– Вполне. – Он усмехнулся – спокойно, без тени обиды. – Я не ребёнок, госпожа Карантар. И умею занимать себя сам. К тому же, я здесь именно для того, чтобы посмотреть, как вы живёте в вашем обычном ритме.

– Я и не говорю ничего подобного, – ответила я, чувствуя, что надо смягчить тон. – Просто вежливость. Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я прячусь за счетами, избегая общества.

– Не подумаю, – сказал он ровно.

Он допил чай, отставил чашку – на дне осталась гуща и несколько сухих листочек травы. Затем посмотрел на меня с любопытством, немного прищурившись, словно разглядывая что-то в моём лице, что раньше не замечал.

– Вы всегда такая деловая? – спросил он.

– По утрам – да, – ответила я честно. – Утро – лучшее время для работы, пока голова свежа. Днём могу быть почти светской, если нужно. Но после обеда обычно наступает спад, и тогда я либо читаю, либо хожу по двору, проверяя хозяйство.

– Я заметил, – он чуть улыбнулся, и улыбка эта тронула уголки глаз, сделав его лицо мягче. – На балу вы были очень… хозяйственной. Помню, как вы руководили подачей блюд и одновременно разговаривали с тремя гостями.

– Это был бал, – я пожала плечами. – А здесь – обычный день. На балу надо быть в форме, как на поле боя. А дома можно позволить себе меньше блеска и больше правды.

– Мне нравится этот обычный день, – сказал он, и голос его прозвучал тише, почти задумчиво. – Спокойно, без суеты. В столице я устаю от людей. От их масок, от вечных улыбок, от необходимости помнить, кому что обещал. А здесь… здесь можно просто дышать.

– Тогда отдыхайте, – ответила я, чувствуя, что его слова тронули меня больше, чем я ожидала. – Карантар для того и создан, чтобы здесь можно было передохнуть.

Он кивнул, и мы почти одновременно поднялись из-за стола. Стулья чуть скрипнули по выскобленному полу. Марта уже стояла в дверях с подносом, чтобы убирать посуду, и посторонилась, пропуская нас.

– Если понадоблюсь – я в библиотеке, – сказал Эверетт, поправляя обшлаг камзола.

– Хорошо. До обеда, – ответила я.

Он повернулся и пошёл к лестнице, ведущей в подземелье, – уверенно, без лишних оглядок, но и не так поспешно, как человек, которому не терпится уйти. Я смотрела ему вслед несколько мгновений: тёмно-синяя ткань камзола, мягкий шаг, чуть заметная фигура камердинера Филиппа, который ждал в холле с какой-то папкой в руках.

Затем я повернулась в сторону кабинета. За окном светило солнце, снег искрился – белый, чистый, слепящий, – и на стеклах загорались крошечные радужные блики в тех местах, где ледяные узоры были особенно тонкими. День обещал быть спокойным, ясным и без резких событий – ровно таким, какой мне был нужен, чтобы перевести дух после вчерашнего приезда и подумать о том, что будет дальше.

Я вошла в кабинет, села за стол и взяла перо. Работа ждала. Но мысли всё равно возвращались к Эверетту – к его замечанию об усталости от людей, к его спокойной усмешке, к тому, как он ел мёд с хлебом. Всё это были маленькие, ничего не значащие штрихи, но именно из них складывался портрет. И пока что портрет мне нравился.

Слишком нравился. Это было опасно.

Я тряхнула головой и углубилась в отчёты.