Читать книгу "Хозяйка усадьбы Карантар"

Глава 3

После завтрака я поднялась в кабинет. Ступени лестницы были натёрты воском до мягкого блеска, и мои шаги звучали глухо, поглощаемые толстыми половицами и ковровыми дорожками. В коридоре второго этажа пахло сушёной лавандой – Марта развесила мешочки с травами ещё осенью, и теперь этот запах смешивался с утренней прохладой, которая просачивалась из плохо притворенной створки чердачного окна. Я вошла в кабинет, притворила за собой дверь и на мгновение замерла у порога.

Солнце уже поднялось выше и теперь заливало комнату ровным, белым светом, отражавшимся от снежного поля за окном. На столе всё ещё лежали вчерашние бумаги – отчёты управляющего, счета от купца Кларка, список зимних закупок, который я так и не закончила. Дирк, как обычно, сложил их в аккуратные стопки, но я видела, что он немного перепутал порядок: квитанции о поставках муки оказались поверх писем от арендаторов. Мелочь, но она говорила о том, что мальчик ещё учится, хотя и старается изо всех сил.

Я подошла к столу, но прежде чем углубиться в отчёты, позвонила в колокольчик, вызывая Марту. Колокольчик был старым, медным, с потёртой ручкой, и звук у него был особенный: не резкий, а глубокий, певучий, словно он не звал, а приглашал. Три удара – и тишина снова сомкнулась над комнатой, только где-то внизу послышались быстрые, уверенные шаги.

Марта появилась через минуту – ни раньше, ни позже, именно столько времени нужно было, чтобы подняться с первого этажа, отложив любое дело. Она вошла без стука (это право было у неё одной), с неизменной табличкой в руках, но без той усталой озабоченности, что бывает в разгар работ. Зимние дела шли своим чередом: запасы проверены, дрова подсчитаны, скотина здорова. Экономка выглядела спокойной, даже чуть помолодевшей, и я в который раз подумала, что её место в этом доме так же естественно, как место старого дуба перед крыльцом.

– Марта, как устроились новые девушки? Лина и Фрида? – спросила я, указывая ей на стул, стоявший у торца стола. Сама села в своё кресло, отодвинув бумаги чуть в сторону – разговор предстоял недолгий, но важный.

Она присела на самый краешек стула – по привычке людей, которые всю жизнь прислуживают и не умеют расслабляться даже в минуты отдыха – и расправила передник, белый, накрахмаленный до хруста. Движения у неё были неторопливыми, точными, как у человека, который привык каждую минуту тратить с толком.

– Хорошо, госпожа. – Марта чуть склонила голову, и я заметила, что на её висках прибавилось седины за эту осень. – Я определила их в общую комнату для швей, там тепло, кровати свободные нашлись. Девушки скромные, тихие, без капризов. С утра уже были в мастерской, смотрели, как работают наши мастерицы. Не просто глазели, а спрашивали, запоминали. Лина даже записывала что-то в тетрадку – я заглянула краем глаза, схемы стежков, кажется.

Я кивнула, чувствуя удовлетворение. Пристроить двух бедных родственниц – дело чести для семьи, но мука, когда они оказываются ленивыми или капризными. В этот раз, кажется, повезло.

– А что с умениями? Мать хвалила, но одно дело слова, другое – дело.

Марта кивнула, доставая из кармана передника табличку – тонкую дощечку из гладко отполированного дерева, с зажимом для бумаги. На ней были нацарапаны карандашом короткие пометки, её собственная скоропись, понятная только ей и, может быть, мне, после долгих лет знакомства.

– Я проверила. – Она заглянула в записи, хотя, я была уверена, помнила всё и так. – Лина, старшая, показала вышивку – ровные стежки, рисунок аккуратный. Не виртуозно, но чисто, без узелков и перекосов. Она же взялась за простую рубаху, сшила за вечер – быстро, но не в ущерб качеству. Я посмотрела при свечах, на просвет: строчки крепкие, подол ровный, ни одной пропущенной петли. Не хуже, чем у наших опытных швей. А эти, знаете, иногда торопятся, а потом распарывать приходится.

Она говорила с той особенной интонацией человека, который по-настоящему понимает толк в женской работе – не свысока, а с уважением. Я слушала и думала о том, как много значит для дома такая экономка. В столице за деньги можно нанять десяток вышколенных управляющих, но ни один из них не будет знать, ровно ли пришит рукав у новой служанки и не ссорятся ли девушки за шитьём.

– Фрида помладше, но тоже старательная, – продолжала Марта, пряча табличку обратно. – Пока доверили сортировать нитки и готовить лоскуты, но она уже просится за иглу. Думаю, через пару дней можно дать ей простой заказ – подшить простыни или заштопать старые полотенца. Пусть руку набьёт, а там видно будет.

– Характер? Не ссорятся с другими? – спросила я, хотя уже догадывалась об ответе. Марта не стала бы хвалить тех, кто нарушает покой в доме.

– Нет, госпожа. – Она качнула головой, и седой локон выбился из-под чепца. – Держатся скромно, но не забито. Спрашивают, если не понимают, а не делают вид, что всё знают. Другие швеи их приняли хорошо – свои же, из обедневших родственников, многим такое знакомо. Моя бабушка, царствие ей небесное, тоже в чужих людях мыкалась, пока в дом не попала. Так что тут без злобы.

Я кивнула, довольная. Ещё одна проблема решилась без лишних хлопот. Девушки, которых я согласилась взять из жалости и по просьбе дальней родственницы, оказались не обузой, а подспорьем. Такое бывало нечасто, и я мысленно поблагодарила судьбу за маленькую удачу.

– Если будут хорошо работать, добавь им немного к жалованью, – сказала я, поворачиваясь в кресле, чтобы лучше видеть Марту. – Не как мастерицам, но больше, чем новичкам. Пусть видят, что старание ценят. И скажи им, что если освоят сложные вышивки к весне, то можно будет пересмотреть плату.

– Поняла, госпожа. – Глаза Марты чуть потеплели – она всегда одобряла, когда я была щедра, но в меру. – Я присмотрю. И Лине передам, и Фриде. Только вы уж меня не гоните, если я с ними строга буду – мастерство без строгости не даётся.

– Не гоню, – усмехнулась я. – На то ты и экономка.

Марта поднялась – легко, без кряхтения, хотя годы уже давали о себе знать по утрам, я замечала, как она держится за перила на лестнице, – но задержалась у стула, переминая в руках край передника. Это был верный знак: она хотела спросить о чём-то, но не решалась, боясь показаться назойливой.

Я выжидающе подняла бровь, и она решилась.

– Госпожа, а лорд Эверетт... – Марта чуть наклонила голову к плечу, и на её лице появилось выражение деловитого, но искреннего любопытства. – Он будет часто бывать? Я к тому, чтобы знать, как готовить комнаты и какие запасы держать. Если он наездом – одно, а если…

Она не договорила, но я поняла. Вся усадьба, конечно, уже знала, что лорд прибыл не просто так, и Марта, с её житейской мудростью, пыталась осторожно выведать, стоит ли привыкать к новому порядку.

– Пока не знаю, – ответила я честно. – На эту неделю – да. Дальше посмотрим. Но ты не беспокойся, его камердинер сам о нём заботится. Нам только комнату убирать да к столу подавать. И чтобы в библиотеке Веланду не мешали, если они там засиживаются.

– Это мы умеем, – кивнула Марта, и в её голосе прозвучала твёрдая уверенность. – Просто спросила, чтобы знать, как готовиться. Если гость важный – одно меню, если свой – другое.

– Готовься как к приезду важного, но ненавязчивого гостя, – сказала я, подбирая слова. – Без лишней суеты, но чтобы всё было достойно. Он, кажется, не любит пафоса, но и невнимательности тоже не простит. Рыба, мясо, простые супы – как вчера, ему понравилось. Из сладкого – что сами печём, без столичных выкрутасов.

– Значит, по-домашнему, но с достоинством, – резюмировала Марта, и я поняла, что она уловила всё, что нужно. – Сделаю.

Она вышла, тихо притворив за собой дверь – даже ручка не скрипнула, потому что Марта помнила, что я не люблю резких звуков по утрам. Я слышала, как её шаги удаляются по коридору, как где-то внизу открывается дверь кухни и доносится приглушённый говор – она уже отдавала распоряжения повару.

Я вздохнула, поправила на себе ворот платья и вернулась к отчётам. Мысли о девушках отпустили – теперь они были в надёжных руках, и можно было не беспокоиться. Вместо этого в голову полезли другие: о том, как Марта спросила про Эверетта, о её любопытстве, которое она старательно прятала за деловитостью, и о том, что вся усадьба, наверное, уже гудит от догадок. «Это ничего, – подумала я, перелистывая счета. – Пусть гудят. Сплетни – это не беда, беда, когда нет работы».

Я взяла перо, обмакнула его в чернила и начала проверять столбец за столбцом. Суммы сходились, поставки были вовремя, долги не росли. Карантар стоял крепко, как и всегда.

Обед подали ровно в полдень. Я знала это по многолетней привычке Марты: как только часы в холле начинали отбивать двенадцать глухих, неторопливых ударов, она уже стояла у дверей столовой с подносом. Сегодня я спустилась чуть раньше, застав в обеденном зале ещё запах утренней уборки – влажного дерева и пчелиного воска, которым натирали стол. За окнами солнце стояло в зените, но зимнее светило не поднималось высоко, и его лучи падали в комнату длинными, косыми четырёхугольниками, пересекавшими пол и поднимавшимися по стене у камина.

Я застала Эверетта уже сидящим за столом. Он не заметил моего прихода сразу – так был поглощён книгой, которую держал в руках. Это был старый, тяжёлый том, взятый, вероятно, из библиотеки: тёмный переплёт из тиснёной кожи, потрескавшейся на корешке, с медными уголками, потемневшими от времени. Из книги торчала закладка – не простая ленточка, а узкая полоска тёмно-синего шёлка, вышитая серебряной нитью по краям. Веланд иногда вкладывал такие в особо ценные экземпляры, чтобы подчеркнуть их важность.

Эверетт водил пальцем по странице, чуть шевеля губами – казалось, он читал не глазами, а кончиками пальцев, вживаясь в текст. Пламя свечей в канделябрах мерцало, отражаясь в его зрачках, и в этой полной погружённости было что-то почти трогательное – взрослый, сдержанный мужчина, забывший о времени над старой книгой, как мальчишка.

– Увлеклись? – спросила я, занимая своё место и поправляя салфетку. Голос мой прозвучал тише, чем обычно, чтобы не испугать, не выдернуть его резко из мира пергамента и чернил.

Он поднял голову, и на мгновение в его глазах мелькнула та растерянность человека, который только что вернулся из далёкого путешествия. Затем он моргнул, узнал меня, и его лицо приняло привычное вежливое выражение, но с лёгким оттенком вины.

– Простите, – он закрыл книгу – клацнули медные застёжки – и отложил её на соседний стул, бережно, как спящего ребёнка. – Веланд дал мне почитать на ночь. «Записки садовника из дальнего храма», двенадцатый век, представьте себе. Там описаны способы прививки фруктовых деревьев, которые считались утерянными. Не удержался, взял с собой. За завтраком не решился достать – побоялся, что вы сочтёте меня невежей.

– Напротив, – сказала я, – я ценю людей, которые умеют увлекаться. Только не читайте за едой, глаза испортите.

– Это мне в детстве говорила гувернантка, – усмехнулся он.

В дверях появилась Марта с супницей в руках – фаянсовой, белой с синей каймой, из которой поднимался густой, аппетитный пар. Она поставила супницу на подставку и начала разливать суп по тарелкам – лёгкий, куриный, с зеленью, с мелкими клёцками и кружочками моркови, которые плавали в прозрачном, янтарном бульоне. Запах свежего укропа и петрушки разошёлся по залу, смешиваясь с дымком из камина.

Мы принялись за еду. Я ела медленно, чувствуя, как тепло растекается по телу, и наблюдала за Эвереттом краем глаза. Он ел не спеша, ложку подносил ко рту ровно, без лишней осторожности или, напротив, торопливости, но мысли его, казалось, были далеко. Он смотрел на бульон, но видел, наверное, те строки, которые только что читал – средневековые грядки, привитые ветки, аббатство в осенних туманах. Это было заметно по тому, как он иногда замирал с ложкой на полпути, а потом спохватывался и продолжал есть.

– Ваша библиотека, госпожа Карантар, – сказал он наконец, отодвигая тарелку – в ней осталось только несколько глотков бульона да веточка укропа. – Это нечто удивительное. Я много где бывал, видел разные собрания – и в столице, и в южных княжествах, и даже за морем, в Эранской академии. Но такого… – он покачал головой, и в этом жесте было не вежливое преувеличение, а искреннее изумление. – В столичных архивах нет столько древних свитков. А те, что есть, часто в плохом состоянии, рассыпаются, их боятся трогать. У вас же – словно время остановилось.

– Стазисные поля, – ответила я, отодвигая свою тарелку. – Мои предки позаботились о сохранности. В своё время это стоило огромных денег, но теперь я понимаю, что они были правы. Каждое поколение что-то добавляло, и никто не позволял себе халатности.

– Веланд показал мне медицинские трактаты, – продолжил Эверетт, и в его голосе послышался тот особенный, оживлённый тон, который бывает у коллекционеров, нашедших редкую вещь. – Представьте, полное описание операций при камне в почках с рисунками инструментов. И агрономические записи, где указаны севообороты, которые мы считали изобретением прошлого века. Даже карты, на которых обозначены места, ныне считающиеся потерянными: старые дороги, заброшенные храмы, целые деревни, исчезнувшие с лица земли во время болезней. Это бесценно. В прямом смысле слова. Вы отдаёте себе отчёт, на каком сокровище сидите?

Я кивнула, не комментируя вслух, но внутри что-то шевельнулось – гордость за предков, смешанная с лёгкой тревогой. Похвала была приятна, особенно от человека, который явно разбирался в таких вещах. Но я помнила, что именно библиотека – одна из причин, почему он здесь. И его интерес, искренний и глубокий, не отменял того факта, что мы заключили сделку. Он получит доступ к знаниям, я – его поддержку в свете и защиту для поместья. «Не позволяй себе обманываться», – мысленно сказала я себе, пока Марта бесшумно убирала тарелки. «Восторг перед древними свитками не делает его влюблённым дураком. И ты не влюблённая девчонка».

– Вы не планируете открыть доступ для учёных? – спросил он, берясь за второе. Марта подала запечённую рыбу – сегодня это был сиг, выловленный в Нижнем озере ещё по перволедью, с картофелем, запечённым в мундире, и тушёной капустой с клюквой. Рыба пахла розмарином и лимоном, которые Марта любила так же, как я – корицу. – Это могло бы принести вам не только деньги, но и вес в академических кругах.

– Пока нет, – ответила я, аккуратно отделяя филе от кости. – Сначала нужно разобрать, систематизировать, понять, что именно мы нашли. А потом – возможно. Но под контролем. И не для всех. Я не хочу, чтобы сокровища моего рода растащили по кусочкам безответственные дилетанты.

– Разумно, – он помолчал, прожевал кусок рыбы и отпил воды из стакана. – Веланд сказал, что вы назначили его хранителем. Хороший выбор. Он знает своё дело и, кажется, искренне увлечён.

– Именно поэтому я его и взяла, – подтвердила я, чувствуя удовлетворение от того, что мой выбор одобряет знающий человек. – Такие люди не врут, когда говорят о любви к знанию.

– Такие люди вообще редко врут, – заметил Эверетт. – У них нет для этого времени.

Мы поели в тишине, и на сей раз это было не неловкое молчание, а покой двух людей, которым не нужно заполнять каждую паузу словами. За окнами ветер слегка шевелил снег на карнизе, и редкие снежинки срывались с крыши, кружась в солнечных лучах. Камин потрескивал, дрова оседали, и красноватый свет танцевал на потолке.

На третье Марта подала компот из сухофруктов – тёмный, густой, с плавающими ломтиками кураги, чернослива и вяленых яблок – и маленькие пирожные с яблоками, посыпанные сахарной пудрой. Пирожные были ещё тёплыми, только что из печи, и от них шёл сладкий, чуть карамельный дух. Эверетт взял одно, надкусил, и на его губах осталась белая сахарная дорожка, которую он тут же слизнул с непринуждённостью человека, который не боится выглядеть обычным.

Потом он отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой – медленно, тщательно – и посмотрел на меня с выражением, в котором смешались благодарность и какая-то новая, более внимательная оценка.

– Знаете, госпожа Карантар, я думал, что библиотека – это просто повод, – сказал он негромко. – Удобное объяснение для моего визита, тема для разговоров. Но теперь вижу, что это действительно сокровище. И я рад, что мы договорились. Рад, что вы доверили мне доступ к этому.

– Договор есть договор, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без излишней теплоты. – Вы получаете доступ, я – вашу помощь. Всё честно.

– Честно, – повторил он, и в этом слове, сказанном с лёгкой, чуть горьковатой интонацией, послышалось что-то от человека, который редко встречал честность в больших делах. – Редкое качество в наше время. В столице люди говорят одно, думают другое, а подписывают третье. С вами, госпожа Карантар, я чувствую, что могу не тратить силы на расшифровку.

Я не ответила. Сказать «спасибо» было бы неуместно – слишком личное. Сказать «вы правы» – самонадеянно. Я просто кивнула, давая понять, что приняла его слова к сведению.

Он допил компот до дна, поставил чашку на блюдце и откинулся на спинку стула. Стул под ним скрипнул – тот же знакомый, домашний скрип, который я слышала каждый день. «Удивительно, – подумала я, – как быстро чужой человек становится частью фона. Всего второй день, а его присутствие уже не кажется чем-то необычным».

– Если позволите, после обеда я снова спущусь к Веланду, – сказал он, потянувшись к книге на соседнем стуле и погладив её кожаный корешок. – Он обещал показать карты подземелий – те, что относятся к эпохе Старой Империи. Говорит, там есть пометки о забытых ходах под столицей. Меня это всегда интересовало.

– Конечно, – кивнула я, чувствуя, что он спрашивает не разрешения, а просто извещает – но с той вежливостью, которая не оскорбляет. – Вы здесь гость, лорд Эверетт. Делайте, что вам угодно. Если захотите чаю или чего-то ещё – скажите Марте или Филиппу. Мы не стесняемся.

Он улыбнулся краешком губ – не иронично, как вчера при встрече, а скорее устало-благодарно, и эта улыбка, тёплая и чуть грустная, вдруг сделала его лицо более человеческим, менее похожим на портрет из официальной хроники.

– Благодарю за обед. И за компанию, – сказал он, поднимаясь.

– Вам спасибо, – ответила я, оставаясь на месте.

Он вышел – неторопливо, но с той внутренней собранностью, которая чувствовалась в каждом его движении. Я слышала, как его шаги удаляются по коридору, как где-то внизу, у лестницы в подземелье, его встречает Филипп и что-то тихо докладывает. Потом хлопнула дверь, и наступила тишина.

Я осталась одна в обеденном зале. В окно светило солнце, снег искрился миллионами блёсток, и на белой скатерти дрожали солнечные зайчики, отражённые от стекол. Марта уже собирала посуду, двигаясь бесшумно и быстро, но я попросила её не торопиться и дать мне минуту.

Я смотрела на пустое место Эверетта, на книгу, которую он унёс, на чашку с остатками компота, и думала. Думала о том, что он, кажется, действительно ценит библиотеку не только как инструмент для сделки, но как живое, дышащее чудо. И это меня радовало – потому что библиотека была частью меня, частью рода, душой Карантара. Но это и настораживало: привязанность к вещам легче перерастает в привязанность к человеку, а привязанность – это риск.

«Не спеши, – сказала я себе, вставая из-за стола. – Зима только началась. У тебя есть время присмотреться, подумать, взвесить. Он не бежит в твою спальню с цветами, не клянётся в вечной любви. Он спокойно читает старые карты и хвалит твоего хранителя. Это, возможно, самый надёжный знак из всех возможных».

Я вышла из столовой, прошла в кабинет и села к окну. Снег всё так же искрился, и в этом белом, чистом, холодном свете было что-то успокаивающее. Мы были партнёрами, и пока это работало. А зима только начиналась. Впереди было ещё много обедов, много разговоров, много тихих вечеров у камина. Всё правильно. Ничего лишнего.

Глава 4

После обеда я спустилась в библиотеку. Лестница в подземелье была каменной, с широкими, стёртыми столетиями ступенями, и по бокам на стенах висели медные светильники, в которых сейчас, днём, не горел огонь. Сыростью здесь не пахло – Веланд следил за вентиляцией и влажностью, – но чувствовался тот особенный, чуть тяжёлый воздух, какой бывает в старых книгохранилищах: смесь кожи, пергамента, чернил и древесной пыли. Мои шаги отдавались глухим эхом, и я невольно пошла тише, словно боясь нарушить тишину, которая царила здесь веками.

Библиотека встретила меня теплом и мягким, жёлтым светом – Веланд зажёг лампы на столах, несмотря на то, что наверху ещё было светло. Внизу, за толстыми стенами, дневной свет почти не пробивался, и здесь всегда царили сумерки, уютные и располагающие к чтению. Сводчатый потолок терялся в полумраке, высокие шкафы из тёмного дуба тянулись вдоль стен, их резные дверцы были приоткрыты, показывая тесные ряды корешков. В воздухе висела почти осязаемая тишина – не пустая, а наполненная тысячами голосов, которые затихли на страницах.

Теодор сидел за длинным столом – тем самым дубовым монстром, за которым могли разместиться двенадцать человек, – окружённый свитками и книгами. Они лежали вокруг него неаккуратными, но какими-то осмысленными кучами: раскрытые тома лежали корешком вверх, свитки были развёрнуты и прижаты на концах гладкими речными камнями, которые Веланд использовал вместо пресс-папье. Перед ним лежал раскрытый том с миниатюрами – роскошный часослов, вероятно, пятнадцатого века, с киноварными инициалами и золотым тиснением на полях. Теодор что-то быстро записывал в свой блокнот – кожаный, потёртый на углах, с торчащими из него листочками и закладками.

Он писал с тем особенным, сосредоточенным усердием, которое я заметила в нём ещё при первом знакомстве. Его перо летало по бумаге, голова была низко склонена, и в отсветах лампы его молодое, ещё по-мальчишески округлое лицо казалось почти строгим. Жилетка на нём была расстёгнута, рукава рубашки закатаны до локтей – в библиотеке было тепло, и он явно чувствовал себя здесь как дома.

– Теодор, – окликнула я, остановившись в двух шагах от стола.

Он поднял голову, щурясь от света лампы, которая била ему прямо в глаза. На мгновение в его взгляде мелькнула растерянность – он погружался в работу так глубоко, что реальность вокруг переставала существовать. Затем он узнал меня, и лицо его просветлело, но тут же сделалось озабоченным.

– Госпожа! – Он отложил перо и прижал руку к груди. – Вы меня напугали. Я зачитался, не слышал шагов. В этом виноват часослов – такие миниатюры, такие детали! Вы только посмотрите на этих единорогов…

– В другой раз, – улыбнулась я и присела на край стула напротив, положив руки на стол. Дерево под пальцами было гладким, прохладным, с выемками от чернильниц и ножей для разрезания бумаги – следы многих поколений читающих людей. – Я хочу поговорить с вами о вашем будущем.

Теодор мгновенно посерьёзнел. Он выпрямился, застегнул верхнюю пуговицу жилетки (движение, выдававшее волнение), и его глаза, большие и светлые, впились в моё лицо с тем напряжением, какое бывает у человека, который ждёт приговора. Я вдруг осознала, как он молод – не намного старше Дирка, наверное, года двадцать два или двадцать три – и как много значит для него каждое моё слово.

– Вы знаете, что Веланд теперь работает у меня постоянно, – начала я неторопливо, чтобы дать ему время успокоиться. – Хранитель библиотеки и советник по древностям. У него есть жалованье, комната, полный пансион и свобода исследований. – Теодор кивнул, его кадык дёрнулся – он сглотнул. – Я хочу предложить вам то же самое.

Теодор выпрямился – так резко, словно его подбросило, – глаза его расширились, и в них вспыхнул такой живой, такой детский восторг, что я невольно улыбнулась.

– Мне? – переспросил он, словно не веря своим ушам. – Вы предлагаете… мне? Постоянное место? Здесь?

– Да, – подтвердила я, складывая руки на столе. – Вы отлично показали себя с самого начала. Ваши знания и энтузиазм помогли нам оценить картины, а теперь и библиотеку. Мне нужен человек, который будет заниматься художественной частью собрания: манускриптами, миниатюрами, книгами по искусству. А также помогать Веланду в систематизации – он силён в хрониках и картах, но в искусстве разбирается хуже.

Я сделала паузу, чтобы слова улеглись. Теодор сидел не дыша, вцепившись пальцами в край стола.

– Жалованье – такое же, как у него, – продолжила я. – Комнаты в усадьбе – у нас есть свободные на втором этаже, с окнами на сад. Питание за общим столом. Полный пансион, как и у всех моих постоянных сотрудников.

Он молчал, и я добавила, смягчая голос:

– Вы свободны в своих исследованиях. Можете публиковать работы с моей санкции, но с условием, что я буду видеть их до отправки. И, конечно, будете иметь доступ ко всем находкам без исключения – даже к тем, которые Веланд пока не успел разобрать.

– Госпожа… – голос Теодора дрогнул, и я увидела, как на его глазах выступила влага. Он быстро моргнул, с усилием сдерживая эмоции, и его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно задрожали. – Это… я и мечтать не мог. Работать с такой коллекцией постоянно, не оглядываясь на скудные средства, на случайные заработки, на съёмные углы… Да я с радостью! С превеликой радостью, госпожа!

Он вскочил так порывисто, что стул под ним заскрипел и едва не опрокинулся – Теодор поймал его на лету, не глядя, и протянул мне руку. Широкая, тёплая ладонь, с чернильными пятнами на пальцах, с обкусанными ногтями – привычка, оставшаяся от студенческих лет. Я пожала её, чувствуя, как сильно он волнуется.

– Тогда договорились, – сказала я, освобождая руку. – Контракт подготовим на днях – Дирк напишет, у него почерк разборчивее моего. А пока – приступайте. Веланд вас введёт в курс, покажет, что уже сделано, а что ещё предстоит.

– Спасибо! Спасибо, госпожа Карантар! – Он сиял, как начищенный самовар, и я не удержала улыбку – такой искренней, такой детской была его радость. – Я не подведу! Честное слово! Я буду работать… я буду…

– Работайте, Теодор, – мягко перебила я, вставая. – Просто работайте. А всё остальное приложится.

Я поднялась и вышла из библиотеки, оставив его в окружении свитков. У двери я обернулась: он стоял посреди зала, сжимая в руках блокнот и глядя на меня с таким выражением, будто я только что подарила ему звёздное небо. Затем он медленно опустился на стул, провёл рукой по лицу, вздохнул и снова взялся за часослов – но пальцы его всё ещё дрожали, и он никак не мог попасть пером в чернильницу.

Я улыбнулась про себя и пошла наверх.

Вечером, спустившись в гостиную перед ужином, я услышала голоса. Гостиная – небольшая, уютная комната на первом этаже с камином из серого камня, низким потолком и мягкими креслами, обитыми выцветшим бархатом – всегда была местом для неформальных бесед. Здесь не принимали важных гостей, здесь отдыхали свои. Сейчас камин горел вовсю, отбрасывая на стены танцующие тени, и воздух был прогрет до приятной, почти летней мягкости.

Эверетт и Теодор стояли у камина – оба в домашних камзолах, без галстуков, – и оживлённо спорили. Теодор держал в руках книгу – ту самую, с миниатюрами, которую изучал днём, – и жестикулировал ею с такой энергией, что я боялась, как бы он не выронил её в огонь.

– …но эта строфа явно позднейшая вставка! – горячился Теодор, размахивая раскрытым томом. Его голос звенел от возбуждения, щёки раскраснелись. – Ритм ломается, лексика не та! Посмотрите на этот оборот – «о златострунная печаль» – в двенадцатом веке так не писали! Это стиль более поздней школы, как минимум четырнадцатый век!

– А я вам говорю, это авторская правка, – возражал Эверетт, спокойно, но с живым, неподдельным интересом. Он стоял, чуть откинувшись на каминную полку, скрестив руки на груди, и в его глазах горел азарт – тот самый, который я уже видела за обедом, когда он говорил о библиотеке. – Он сознательно нарушил размер, чтобы выделить ключевую мысль. Так делали многие древние поэты – архаизм как приём, а не ошибка переписчика.

– Кто именно? Приведите пример! – потребовал Теодор, подходя ближе.

– Хотя бы Элиан Среброуст в «Плаче по весне». Третья песнь, строфа седьмая. Тот же приём – смена размера на ямб посреди гекзаметра. И лексика там точно такая же – «златострунная» употребляется именно в контексте утраты. Это не случайность.

Теодор замер, затем, не говоря ни слова, полез в стопку книг, стоящих на столике у кресла. Он перебирал их с лихорадочной быстротой, бормоча себе под нос названия, наконец вытащил нужный том – невысокий, в тёмно-зелёном переплёте, с потрёпанным корешком – и принялся листать.

– Так… да… действительно… – бормотал он, водя пальцем по страницам. Его лицо вытянулось от удивления. – Но здесь не ямб, а… – он поднял глаза на Эверетта, и в его взгляде читалось уважение – то особенное, профессиональное уважение, которое один знаток оказывает другому. – Вы знаете древнюю поэзию? Не просто так, вскользь, а… на таком уровне?

– Знаю, – усмехнулся Эверетт, и в этой усмешке не было ни гордости, ни ложной скромности – только спокойное признание факта. – В молодости увлекался. Отец нанимал мне учителя древних языков, и тот привил любовь к текстам. А я, как видите, оказался благодарным учеником. И до сих пор люблю иногда почитать, когда выпадает свободный вечер.

– А как вы относитесь к поздним интерпретациям? – Теодор уже забыл о споре, перейдя к профессиональному разговору, и в его голосе слышался жадный, ученический интерес. Он придвинул стул и сел, положив книгу на колени. – Скажем, к переводам Ламберта? Или к более современным – к работам Кранца?

– С осторожностью, – ответил Эверетт, поворачиваясь к камину и подбрасывая в огонь небольшое полено. Искры взметнулись вверх и закружились в тяге, исчезая в дымоходе. – Многие переводчики грешат вольностями. Ламберт, например, слишком осовременивает лексику, теряя архаичное звучание оригинала. А Кранц… Кранц грешит обратным – он настолько стремится к буквализму, что текст становится нечитаемым. Золотая середина редка.