Читать книгу "Леди Изумрудного замка"

К полудню ярмарка загудела по-настоящему. Гул голосов нарастал, как летний гром вдалеке, и уже нельзя было разобрать отдельных слов – всё сливалось в единую живую волну, в которой слышались и весёлый смех, и яростный торг, и тонкий перезвон монет, падающих на деревянные столешницы. Местные и приезжие крестьяне толпились у прилавков, налегая локтями на столы и разглядывая товары, купцы звонко пересчитывали монеты, загибая пальцы и то и дело пробуя серебро на зуб, в воздухе витал запах жареного мяса и свежего хлеба – Грета и её помощницы поставили в стороне походную печь, сложенную из кирпичей прямо на земле, и торговали горячими пирожками с капустой, луком и творогом, которые расходились мгновенно, как только их снимали с противня.

Я села на траву у края поля, подобрав юбки и положив руки на колени, глядя на это пёстрое зрелище. Мимо меня проходили крестьянки с корзинами, раздобревшие после удачной продажи, ребятишки с леденцами на палочках, старик с деревянными ложками, нанизанными на бечеву, и я вдруг заметила, что улыбаюсь просто так, без причины. Ещё год назад здесь была пустота – сломанные телеги, заросшие бурьяном лошадиные стойла, ржавые колёса, утонувшие в высокой траве. А теперь это поле жило своей полной, шумной жизнью, и каждый звук, каждый запах, каждая тень от навеса казались мне живыми и настоящими. И я чувствовала, что эта ярмарка – не просто базар, а что-то большее: знак того, что замок снова стал частью мира, что он не изолирован, а открыт для людей, для торговли, для новостей и для будущего, которое мы строили по кирпичику каждый день.

К вечеру большинство местных разъехались по домам. Я видела, как они сворачивали свои узелки, закидывали их на плечи или на спины лошадей, как махали нам на прощание и постепенно исчезали в сумерках, унося с собой купленное и обменянное. Купцы, приехавшие издалека, остались ночевать в своих палатках – огни их костров уже зажигались один за другим, и над полем поплыл дымок с запахом каши и конского пота. Томас организовал стражу – несколько крепких мужчин из деревни с дубинками и фонарями дежурили у товаров всю ночь, обходя ряды прилавков и перекликаясь друг с другом низкими голосами. Я зашла на кухню, где Грета усталая, но довольная, с закатанными рукавами и запёкшейся мукой на щеке, налила мне горячего чая из трав, который заварила с утра.

– Госпожа, – сказала она, присаживаясь на табурет и вытирая лоб передником, – сегодня продали почти всё, что я испекла. И крестьяне довольны, и купцы тоже. Я не думала, что пирожки пойдут так бойко – к обеду пришлось замешивать еще, и даже на утро осталось всего с десяток штук, и те я уже оставила для стражи. Это хорошая ярмарка.

– Да, Грета, – ответила я, отпивая глоток и чувствуя, как горячая жидкость разливается по телу, снимая усталость дня, – это только начало.

Я стояла у окна, прижав ладонь к прохладному стеклу, глядя на огоньки костров, мерцающие на ночном поле, на тени, которые двигались между палатками, на фонарь Томаса, мелькающий у крайнего прилавка. Ярмарка будет длиться ещё два дня, и я была уверена, что она принесёт нашему замку не только товары, но и новые знакомства, и слухи, и вести из соседних земель, и уверенность в том, что мы движемся в правильном направлении – не назад, в запустение, а вперёд, к той жизни, о которой я мечтала в самые тёмные ночи прошлой зимы.

Глава 3

Ярмарка длилась три дня. Три дня поле за конюшней гудело, как пчелиный улей: звон монет, скрип телег, голоса торгующихся крестьян, смех детей, запах жареного мяса и свежего хлеба, и ещё особый, трудноуловимый дух праздника, который пропитал каждую травинку, каждую доску прилавка и каждую складку навеса. К концу третьего дня, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в густые оранжево-розовые тона, ярмарочная площадь стала потихоньку пустеть. Купцы сворачивали свои навесы, укладывали оставшиеся товары в телеги, пересчитывали выручку, то и дело позвякивая кошелями и перешёптываясь друг с другом о ценах и удачных сделках. Крестьяне, нагруженные покупками – кто мешком крупы, кто новым топором, кто отрезом льняного полотна, – разъезжались по домам, оставляя после себя примятую траву, следы колёс, обронённые соломинки и лёгкий запах дыма от костров, которые догорали у палаток.

Я стояла у ворот замка, прислонившись плечом к тёплому ещё камню, и смотрела, как последняя телега медленно выезжает на дорогу, увозя купца с его товарами – старика в потёртой шляпе, который всё утро торговался за каждый гвоздь, а теперь сидел на облучке с довольным лицом и помахивал мне на прощание рукой. На поле остались только Томас, несколько слуг, которые собирали пустые ящики и сбитые стулья, и Грета, которая подходила к столам, собирая остатки угощений – несколько остывших пирожков, кусок сыра, перевязанный тряпицей, и почти пустой кувшин с квасом. В воздухе чувствовалась усталость, но та особая, приятная усталость, которая бывает после хорошо выполненной работы: ноги гудели, спина ныла, но на душе было легко и чисто, как в поле после дождя.

Я подошла к Томасу, который стоял у одного из столов с тетрадью в руках, что-то подсчитывая и шевеля губами. Он сдвинул шапку на затылок, и я увидела на его лбу след от её края – красную полоску, которую он даже не замечал. Рядом с ним лежала его шапка, и он то и дело чиркал коротким огрызком карандаша по бумаге, сверяя столбцы цифр.

– Ну что, Томас? – спросила я. – Как прошла ярмарка?

Он поднял на меня глаза, и я увидела в них ту самую довольную искорку, которая появлялась, когда он был уверен в успехе. Он даже приосанился, поправил ворот рубахи и чуть склонил голову набок, словно собирался доложить о победе.

– Отлично, госпожа. Лучше, чем я ожидал. Купцы распродали почти всё, что привезли. Торговец тканями уехал с пустыми телегами, даже тот дорогой бархат, который он показывал вам в первый день, – купили его соседи из соседнего поместья, взяли сразу два отреза, на платья своим дочерям. Оружейник продал все свои топоры и ножи, осталась пара пистолетов, но и на них уже есть покупатель – деревенский староста из-за леса прислал своего сына с задатком, сказал, что заберёт их завтра утром. Торговец солью и пряностями тоже доволен – говорят, у него почти ничего не осталось, а он привозил с запасом на две недели торга; я сам видел, как он пересчитывал пустые корзины и улыбался в усы.

Он сделал паузу, облизнул пересохшие губы и перевернул страницу в своей тетради, шурша бумагой, на которой я заметила несколько жирных пятен от масла – видимо, он записывал прямо за обедом.

– Крестьяне тоже довольны. Многие продали то, что не могли использовать сами: вяленую рыбу, шкуры, шерсть, сушёные грибы. Я видел, как одна семья выручила целых два серебряных за прошлогоднюю шерсть – они собираются купить на эти деньги новую телегу, потому что старая уже развалилась, и на зиму им нужно будет возить дрова. Другие обменяли мёд на соль и крупу, поменяли лишние овчины на иголки и нитки, а один старик выменял новый нож на вязанку берёзовых дров, которые он привёз с собой. Все уезжали с полными корзинами и довольными лицами, и я не слышал ни одной жалобы – только благодарности и добрые обещания вернуться на следующую ярмарку.

Я кивнула. Это было именно то, чего я хотела: чтобы люди не просто привозили товары, но и могли получать то, что им нужно, и чтобы каждый уходил отсюда с чувством, что день прожит не зря. Я перевела взгляд на пустеющее поле, где уже начинали собираться сумерки, и подумала, что этот вечер – самый тихий и самый тёплый за последние три дня.

– А что насчёт нашего замка? – спросила я, опускаясь на скамью рядом с ним и чувствуя, как усталые ноги с благодарностью принимают отдых. – Что мы прикупили?

Томас перевернул ещё одну страницу в своей тетради, нашёл нужный столбец и провёл пальцем по строкам, ровным и твёрдым, как межевая борозда, после чего начал зачитывать, иногда вскидывая на меня глаза, чтобы убедиться, что я слушаю:

– Ткани: серое сукно для челяди – пять рулонов, добротное, плотное, я проверял на просвет – ни одной дыры; лён для постельного белья и скатертей – три рулона, мягкий, хорошо отбелённый, не колючий; тонкая шерсть для тёплых вещей – два мотка, из них можно связать и шапки, и шарфы к холодам. Соль – три мешка, это с запасом до следующего лета, я уже прикинул, что даже если мы будем солить рыбу и мясо каждый месяц, хватит до июня. Перец, шафран, сушёные травы – несколько пучков каждого, Грета сама выбирала, сказала, что эти – самые свежие, не прошлогодние. Свечи восковые – двадцать штук, для тёмных вечеров в кабинете и в часовне, сальные – целый ящик, пять десятков, должно хватить до весны, если расходовать по одной на вечер, не жалея. Глиняная посуда: горшки, миски, кувшины – около двадцати штук, разного размера, с глазурью и без, я сам проверил, чтобы ни одна не треснула, и уложил в солому для сохранности. И ещё, – он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались тёплые морщинки, – я купил те новые железные крюки для кухни, о которых просила Грета. Она уже весь вечер ходит счастливая, вешает на них свои кастрюли и приговаривает, что теперь у неё порядок, как в лучших трактирах.

Я улыбнулась в ответ, представляя, как Грета суетится у печи с этими крюками, как она протирает их тряпкой и проверяет, крепко ли держатся.

– А книги? Я видела, что торговец книгами к концу дня почти всё распродал. Что-то осталось? – спросила я, вспомнив пустой платок и стопку переплётов, которые разбирали нарасхват.

– Я взял для вас одну, госпожа, – сказал Томас, и в голосе его послышалась лёгкая лукавство, почти как у мальчишки, прячущего подарок за спиной. Он чуть приподнял брови и сделал короткую паузу, будто смакуя момент. – Она лежит в вашем кабинете, на столе, справа от чернильницы. Это книга о садоводстве, с рисунками и советами по посадкам – как черенковать яблони, как ухаживать за смородиной, когда прививать розы. Я подумал, что она вам пригодится, раз уж мы начали высаживать деревья вокруг замка, и те саженцы, что вы привезли весной, нуждаются в хорошем совете, чтобы пережить первую зиму.

Я почувствовала, как тёплый ком поднимается к горлу, и на мгновение потеряла дар речи. Я не ждала от Томаса такой заботы – не просто хозяйственной, а личной, как будто он знал, что я хочу тихо и без суеты прочитать что-то о земле, к которой мы оба привязаны.

– Спасибо, Томас. Это очень приятный сюрприз, – сказала я тихо, и голос мой чуть дрогнул, но я постаралась улыбнуться, чтобы он не подумал, что я растрогана до слёз.

Он слегка поклонился, поправил шапку, которая так и осталась лежать на столе, и добавил, возвращаясь к делу – его голос снова стал ровным и деловым, как у управляющего, подводящего итоги:

– Всего мы потратили на закупки для замка около пяти золотых. Это меньше, чем я предполагал, потому что несколько купцов сделали нам скидку за то, что мы брали оптом и договорились о поставках на будущий год. Мы купили с запасом почти всё, что нужно, но осталась небольшая сумма – около полутора золотых, – я её сохранил для непредвиденных расходов, положил в ту самую шкатулку в малой горнице, что вы дали мне в первый день. А крестьяне продали своих товаров примерно на три золотых, если считать всё вместе – и рыбу, и шкуры, и мёд, и птицу. И большинство из них теперь при деньгах – они смогут купить зимнюю одежду и подлатать свои дома, если это нужно, а некоторые уже прикидывают, что к весне купят новую лошадь или починят крышу, которая прохудилась в прошлом году.

– И купцы довольны? – переспросила я, глядя на Томаса поверх его тетради, и машинально поправила край плаща, накинутого на плечи от вечерней прохлады.

– Очень, госпожа. Торговец тканями сказал, что в следующем году приедет ещё с большим запасом – он даже записал в свою книжечку, какие цвета и сорта раскупали лучше всего, чтобы осенью заказать их у своих поставщиков. Оружейник спросил, не будет ли у нас на продажу старого оружия – он слышал о вашей коллекции от кого-то из слуг и надеется, что вы когда-нибудь решите продать что-то из неё, особенно старые кинжалы, которые лежат в сундуке в оружейной. А торговец книгами уже пообещал привезти больше изданий, потому что увидел, что у вас есть интерес к чтению, и даже записал названия нескольких книг, которые, по его словам, должны вам понравиться, – о путешествиях и древних замках. Похоже, они все хотят вернуться на следующую ярмарку, и некоторые уже спрашивали, можно ли заранее забронировать места у конюшни, чтобы стоять поближе к входу.

Я посмотрела на поле, где уже никого не было – лишь ветер шевелил обронённую солому и пустые корзины, оставленные у потухших костров, – и подумала о том, как изменилась жизнь за этот год. Год назад здесь были только грязь и запустение, ржавые колёса, утонувшие в бурьяне, и тишина, которая давила на уши. А теперь – торговый день, который принёс выгоду всем: и купцам, и крестьянам, и нашему замку, и я чувствовала, как эта общая выгода скрепляет нас чем-то большим, чем просто сделка.

– Мы сделали это, Томас, – сказала я тихо, почти шёпотом, и голос мой прозвучал мягко, как касание ткани. – Мы провели первую ярмарку. И, судя по всему, она станет доброй традицией, которую будут ждать, и к которой будут готовиться заранее, как к празднику.

Он кивнул, и я увидела, как на его обычно сдержанном лице мелькнула гордость – не хвастливая, не громкая, а тихая и глубокая, как корни старого дерева. Он чуть приподнял подбородок, и в глазах его отразились последние отблески заката.

– Да, госпожа. Это хорошее начало. И я думаю, что через год у нас будет ещё больше гостей и ещё больше товаров, потому что молва разойдётся по соседним землям, и купцы из дальних городов тоже захотят приехать, когда узнают, что здесь есть надёжный приём и честная торговля.

Мы постояли ещё немного, глядя на пустеющее поле, где уже начали зажигаться первые звёзды, и я чувствовала, как вечерний воздух остывает на лице и руках, принося с собой запах скошенной травы и догоревшего угля. Затем я пошла в замок, оставив Томаса собирать последние ящики и свёртывать верёвки. Вечер был тихим – только сверчки стрекотали в траве да где-то в деревне лаяла собака, – и в комнатах пахло свечами и сушёными травами, которые Грета развесила у печи.

Я зашла в кабинет и нашла на столе ту книгу, о которой говорил Томас. Она лежала аккуратно, ровно посередине, чуть сдвинув чернильницу в сторону, и на её простом, но прочном переплёте из тёмной кожи был нарисован дуб с распростёртыми ветвями – корявый, мощный, с густой кроной, похожей на облако. Я провела пальцами по его корешку, чувствуя шершавую поверхность, открыла её и начала перелистывать страницы, где тонко выписанные буквы перемежались с аккуратными гравюрами яблоневых веток, смородиновых кустов и диких роз, – и поняла, что этот вечер, с его усталостью и тихой радостью, я запомню надолго.

Глава 4

Осень вступала в свои права, и вместе с ней приходили новые заботы. Небо становилось ниже и серее, по утрам на траве лежал густой иней, который таял только к полудню, а ветер с реки тянул сыростью и запахом прелых листьев. Урожай был собран, и зерно, которое мы с таким трудом вырастили, лежало в мешках в кладовых – я сама проверяла каждый узел, чтобы мыши не пробрались, и каждую неделю поднимала крышки сундуков, вдыхая сухой, хлебный запах. Но молоть его было негде – старая мельница, которая стояла у реки на краю наших земель, почти развалилась. Я помнила, как Томас говорил о ней ещё весной, когда мы только начинали приводить в порядок поля, но тогда было не до неё – посевная, дороги, ремонт домов, да и зерно ещё не созрело. Теперь же вопрос стал острым: если мы не сможем перемолоть зерно, то муки на зиму не будет, а без муки не будет ни хлеба, ни пирогов, ни каши, и все наши труды по выращиванию урожая окажутся напрасными.

Я решила, что пора заняться этим серьёзно. Однажды утром, когда туман ещё не рассеялся над рекой, я позвала Томаса, и мы пошли к мельнице, чтобы оценить её состояние. Я накинула тёплый плащ поверх платья и сунула руки в карманы, потому что воздух был холодным и колючим, а Томас шёл рядом с длинной палкой, которой отводил мокрые ветки с тропы. Дорога вдоль реки была влажной, но твёрдой, и мы шли не спеша, обсуждая дела – я рассказывала ему о том, сколько зерна удалось собрать, а он кивал и прикидывал в уме, сколько мешков муки можно было бы получить, если мельница работала.

Мельница стояла на холме, окружённая старыми ивами, чьи ветви клонились к самой воде, с обвалившейся черепицей на крыше, которая лежала на земле осколками красной глины, и покосившимся колесом, которое почти не касалось воды – только нижние лопасти цепляли поверхность реки, поднимая мелкие брызги. Я обошла её вокруг, ступая по мокрой траве, заглянула внутрь через провалившуюся дверь – там было темно и сыро, пахло гнилым деревом и застоявшейся водой, плесенью и мокрым мхом. Жернова, главная часть мельницы, были целы – два тяжёлых каменных круга лежали один на другом, и я провела рукой по их поверхности, чувствуя глубокие бороздки, выточенные за десятилетия работы, – но деревянный механизм, приводящий их в движение, почти сгнил: шестерни рассыпались в труху, валы прогнили, и только железные ободья ещё держались, покрытые толстым слоем ржавчины.

Мы вернулись в замок, и я пригласила Томаса в кабинет. Я зажгла свечу на столе, хотя за окном ещё было светло, и опустилась в своё кресло, а Томас сел напротив, положив шапку на колени и вытянув ноги в сапогах, на которых ещё не высохла утренняя роса. Мы сели друг напротив друга, и я начала разговор, придвинув к себе лист бумаги, чтобы записывать цифры.

– Томас, ты видел мельницу. Что скажешь? Можно ли её восстановить, или проще построить новую?

Томас задумался, почесал подбородок – его пальцы прошлись по щетине, и он несколько раз моргнул, глядя в окно, где за стеклом качались ветви старого дуба. Он вздохнул, словно собирался с силами для долгого ответа, и проговорил медленно, тщательно выбирая слова:

– Восстановить можно, госпожа. Но это будет почти как построить новую. Старый фундамент ещё крепкий – он каменный, ему лет сто, но он держится, я проверил углы, там нет трещин и перекосов. Крышу надо перекрывать полностью, колесо менять – текущее сгнило в ступице и треснуло на двух лопастях, – механизмы – тоже, там половина шестерён не подлежит ремонту. Из того, что осталось, можно использовать только жернова и, возможно, некоторые железные детали, если они не проржавели до конца – я видел пару болтов и осей, которые ещё можно отчистить, но это мелочи.

– А если строить новую? – спросила я, обмакнув перо в чернила и приготовившись записывать. – Где лучше поставить и сколько это будет стоить?

Томас на мгновение закрыл глаза, словно прикидывая в уме, – его веки плотно сомкнулись, а губы чуть шевелились, будто он пересчитывал доски, брёвна и дни пути для подвод. Он сидел неподвижно, только пальцы левой руки слегка постукивали по колену, отбивая невидимый ритм расчётов.

– Новая мельница будет дороже, но она прослужит дольше. Если поставить её выше по течению, примерно в полуверсте от старой, там место ровное, и вода быстрее – русло уже, и перепад высоты больше, так что мельница будет работать лучше даже в маловодные сезоны, когда внизу река мелеет до колена. Древесина – у нас есть своя, после вырубки мы немного оставили на хозяйственные нужды, я присмотрел несколько десятков хороших сосновых брёвен в сухом сарае, они вылежались два года и не повело. Камень для фундамента можно привезти из карьера, что за городом, – я знаю подводчика, он берёт недорого, если загружать полный воз. Я думаю, новая мельница обойдётся примерно в двадцать золотых, если не считать нашей рабочей силы. Восстановление старой – может быть, в пятнадцать, но тогда мы будем постоянно что-то чинить: каждую весну латать колесо, каждую осень менять прогнившие доски, и через пять лет она снова потребует больших вложений, а к тому времени и фундамент может поплыть, потому что он уже держится на честном слове.

Я молчала, обдумывая его слова. Я смотрела на его спокойное лицо и видела, что он не торопит меня, не давит, а просто ждёт, пока я взвешу все за и против. Двадцать золотых – это было почти всё, что у меня оставалось после летних трат, почти вся моя казна, которую я копила на чёрный день. Но новая мельница означала, что мы сможем молоть зерно не только для себя, но и для соседей – крестьяне из окрестных деревень будут приезжать к нам со своим зерном, платить за помол, а это принесёт доход, и со временем двадцать золотых вернутся сторицей. К тому же, она будет надёжнее и прослужит долго, может быть, даже моим внукам, если им суждено здесь жить.

– А сколько времени займёт постройка новой? – спросила я, отрывая взгляд от окна и переводя его на Томаса.

– Если начать сейчас, пока не ударили морозы, и если найти хороших мастеров – я знаю двух плотников в соседнем селе, они работали у старого мельника и знают все тонкости, – может, около трёх недель. Нужно будет заложить фундамент, дать ему отстояться дня три, потом возвести стены, установить колесо и механизмы, а после – подогнать жернова и проверить, как крутится вал. Это не быстро, но можно успеть до зимы, если не будет сильных дождей, потому что глина для кладки размокает, и работать становится трудно.

Я вздохнула, глядя в окно на желтеющую траву, на пригорок, где уже начали опадать листья с берёз, и подумала о том, как много всего мы успели за это лето, и как много ещё предстоит сделать до первого снега.

– Я думаю, Томас, что новая мельница – это правильный шаг. Мы вложим деньги сейчас, но они окупятся. И у нас будет уверенность, что мельница не развалится через пару лет и что мы не останемся без муки в самую стужу, когда река замёрзнет и подвоз зерна станет невозможен.

Томас кивнул, и я заметила, как его лицо стало чуть спокойнее – исчезла та лёгкая напряжённость, которая держалась в уголках губ, пока он ждал моего решения. Он даже позволил себе короткую, едва заметную улыбку.

– Я согласен, госпожа. Новая мельница – это хорошее вложение. Я найду мастеров и закажу материалы. Завтра же утром поеду в соседнее село, поговорю с плотниками и договорюсь о камне. Если повезёт, через три недели у нас будет своя работающая мельница, и мы сможем смолоть первый мешок к началу ноября

– Тогда действуй, – сказала я, чувствуя, как внутри разливается решимость. – Я выделю тебе двадцать золотых. Пусть это будет наш главный осенний проект, и пусть первая мука с новой мельницы пойдёт на хлеб для всех, кто помогал нам этот год.

Он поднялся, взял деньги, которые я отсчитала, пересчитал их ещё раз на ладони – привычным движением, которое говорило о многолетней осторожности – и уже у двери обернулся, положив руку на деревянный косяк.

– Госпожа, я сделаю всё, чтобы она работала до зимы. Зерно не должно лежать без дела. – Он вышел, и я слышала, как его шаги затихают в коридоре, а потом на лестнице, ведущей во двор.

А я осталась сидеть у окна, поджав под себя ноги, глядя на реку, которая серебрилась в лучах осеннего солнца, пробивающихся сквозь редкие облака. Вода блестела, как расплавленное олово, и по её поверхности медленно плыли жёлтые листья, срываемые ветром с ив. Мельница. Ещё одна часть головоломки, которую мы собирали по кусочкам, чтобы сделать этот замок и эти земли по-настоящему живыми. Я улыбнулась своим мыслям и взяла книгу о садоводстве – ту, что Томас привёз с ярмарки. Я провела пальцами по корешку, открыла её на закладке, где был рисунок яблони с распростёртыми ветвями, и принялась перелистывать страницы, вдыхая запах старой бумаги и типографской краски.

Строительство новой мельницы стало главным делом последних недель. По утрам воздух стал по-настоящему холодным, и на траве подолгу лежала изморозь, хрустящая под ногами, а к вечеру с реки тянуло таким сырым туманом, что огни в деревне казались размытыми жёлтыми пятнами. Томас нашёл мастеров в городе – троих плотников и одного каменщика, которые взялись за работу и обещали управиться до первого снега. Они приехали с телегами, гружёными инструментами, и сразу же разбили лагерь у старой ивы – поставили палатку, развели костёр, и уже на следующее утро застучали топоры.

Я часто выходила на берег реки, где кипела работа, закутавшись в тёплый плащ и стоя поодаль, чтобы не мешать мастерам. Мастера заложили фундамент из серого камня, который привезли из карьера за городом – три тяжёлые подводы, каждая гружёная под завязку, и каменщик сам принимал каждый воз, проверяя качество камня и отбраковывая те блоки, что крошились или имели трещины. Он был ровным и прочным – я видела, как каменщик тщательно подгонял каждый блок, проверяя уровень и плотность кладки, как он то и дело отступал на шаг, прищуривался, оценивая ровность стен, и кивал сам себе, когда всё было правильно. Стены поднимались медленно, но уверенно, и через неделю уже можно было угадать очертания будущей мельницы – прямоугольное основание с выступами для колеса и дверным проёмом, обращённым к реке. Плотники тем временем пилили доски, строгали балки и собирали деревянный каркас для верхней части здания, где будут стоять жернова и механизмы, – я слышала, как визжат пилы и стучат молотки, и этот звук смешивался с шумом реки, создавая ровный, деловой гул. Колесо, которое должно было вращаться от воды, лежало на берегу, прислонённое к старому вязу, – огромное, выше человеческого роста, с дубовыми лопастями, ещё не установленное, но уже готовое, и я провела рукой по его тёплому, пахнущему смолой дереву, удивляясь тому, как много труда было вложено в каждую спицу и каждую скобу.

Каждое утро Томас приезжал на место стройки верхом на своей гнедой кобыле или пешком, если лошадь была нужна для других дел, – проверял работу, обсуждал с мастерами детали: где поставить лоток для зерна, как лучше закрепить вал, на какой высоте сделать окна для света, – заказывал недостающие материалы: гвозди, железные пластины, дёготь для пропитки колеса. Я видела, как он относится к этому делу с той же основательностью, что и ко всем остальным, – он проверял каждый шов, пробовал на прочность каждую доску, даже сам взял в руки рубанок, когда один из плотников приболел, и это внушало мне спокойствие, потому что я знала: то, что проходит через руки Томаса, не развалится на следующий г