Читать книгу "Храбрый волк и другие сказки"
Чёртик в баночке
(Вербная сказка)
Я помню.
Мне тогда было семь лет.
Все предметы были тогда большие-большие, дни длинные, а жизнь – бесконечная.
И радости этой жизни были внесомненные, цельные и яркие.
Была весна.
Горело солнце за окном, уходило рано и, уходя, обещало, краснея:
– Завтра останусь дольше.
Вот принесли освящённые вербы.
Вербный праздник лучше зелёного. В нём радость весны обещанная, а там – свершившаяся.
Погладить твёрдый ласковый пушок и тихонько разломать. В нём зелёная почечка.
– Будет весна! Будет!
В Вербное воскресенье принесли мне с базара чёртика в баночке.
Прижимать нужно было тонкую резиновую плёночку, и он танцевал.
Смешной чёртик. Весёлый. Сам синий, язык длинный, красный, а на голом животе зелёные пуговицы.
Ударило солнце в стекло, опрозрачнел чёртик, засмеялся, заискрился, глазки выпучены.
И я смеюсь, и я кружусь, пою песенку, нарочно для чёрта сочинённую.
– День-день-дребедень!
Слова, может быть, и неудачные, но очень подходящие.
И солнцу нравятся. Оно тоже поёт, звенит, с нами играет.
И всё быстрее кружусь, и всё быстрее нажимаю пальцем резинку. Скачет чёртик, как бешеный, звякает боками о стеклянные стенки.
– День-день-дребедень!
– А-ах!
Разорвалась тонкая плёночка, капает вода. Прилип чёрт боком, выпучил глаза.
Вытрясла чёрта на ладонь, рассматриваю.
Некрасивый!
Худой, а пузатый. Ножки тоненькие, кривенькие. Хвост крючком, словно к боку присох. А глаза выкатил злые, белые, удивлённые.
– Ничего, – говорю, – ничего. Я вас устрою.
Нельзя было говорить «ты», раз он так недоволен. Положила ваты в спичечную коробочку. Устроила чёрта.
Прикрыла шёлковой тряпочкой. Не держится тряпочка, ползёт, с живота слезает.
А глаза злые, белые, удивляются, что я бестолковая.
Точно моя вина, что он пузатый.
Положила чёрта в свою постельку спать на подушечку. Сама пониже легла, всю ночь на кулаке проспала.
Утром смотрю, – такой же злой и на меня удивляется.
День был звонкий, солнечный. Все гулять пошли.
– Не могу, – сказала, – у меня голова болит.
И осталась с ним няньчиться.
Смотрю в окошко. Идут дети из церкви, что-то говорят, чему-то радуются, о чём-то заботятся.
Прыгает солнце с лужи на лужу, со стёклышка на стёклышко. Побежали его зайчики «поймай-ловлю»! Прыг-скок. Смеются-играют.
Показала чёрту. Выпучил глаза, удивился, рассердился, ничего не понял, обиделся.
Хотела ему спеть про «день-дребедень», да не посмела. Стала ему декламировать Пушкина:
Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой её гранит…
Стихотворение было серьёзное, и я думала, что понравится. И читала я его умно и торжественно.
Кончила, и взглянуть на него страшно.
Взглянула: злится – того гляди, глаза лопнут.
Неужели и это плохо? А уж лучшего я ничего не знаю.
Не спалось ночью. Чувствую, сердится он: как смею я тоже на постельке лежать. Может быть, тесно ему, – почём я знаю.
Слезла тихонько.
– Не сердитесь, чёрт, я буду в вашей спичечной коробочке спать.
Разыскала коробочку, легла на пол, коробочку под бок положила.
– Не сердитесь, чёрт, мне так очень удобно.
Утром меня наказали, и горло у меня болело. Я сидела тихо, низа́ла для него бисерное колечко и плакать боялась.
А он лежал на моей подушечке, как раз посередине, чтобы мягче было, блестел носом на солнце и не одобрял моих поступков.
Я снизала для него колечко из самых ярких и красивых бисеринок, какие только могут быть на свете.
Сказала смущённо:
– Это для вас!
Но колечко вышло ни к чему. Лапы у чёрта были прилеплены прямо к бокам вплотную, и никакого кольца на них не напялишь.
– Я люблю вас, чёрт! – сказала я.
Но он смотрел с таким злобным удивлением: как я смела?!
И я сама испугалась, – как я смела! Может быть, он хотел спать или думал о чём-нибудь важном? Или, может быть, «люблю» можно говорить ему только после обеда?
Я не знала. Я ничего не знала и заплакала.
А вечером меня уложили в постель, дали лекарства и закрыли тепло, очень тепло, но по спине бегал холодок, и я знала, что когда уйдут большие, я слезу с кровати, найду чёртову баночку, влезу в неё и буду петь песенку про «день-дребедень» и кружиться всю жизнь, всю бесконечную жизнь буду кружиться.
Может быть, это ему понравится?
Е. Честняков
Чудесное яблоко
Жили-были дедушка да бабушка, мужик да баба, и у них много ребят – пареньков и девонек.
Пошёл дедушка в лес дрова рубить и видит: стоит старая-старая яблоня, а на ней – большущее яблоко. «Мне не унести», – подумал дедушка. Яблоко росло не совсем высоко – дедушке по плечи, а сучок, на котором оно выросло, был очень толст. Упирается дедушка обеими руками в яблоко, хочет покачнуть и плечами старается приподнять хоть немножко, – нет, тяжело!
И тут:
– Ха-ха! – ровно что в лесу засмеялось.
– Мне не унести, – говорит сам себе дедушка. – Лучше и не отшибать: пожалуй, на земле и мыши огложут или другие какие зверьки. Домой пойду, запрягу лошадь да и приеду сюда за яблоком. А созрело хорошо: гляди, какое румяное, особливо с полуденной стороны!
И ходит дедушка кругом яблока, любуется, осматривает.
– Ха-ха-ха! – опять захохотало в лесу.
– Да что это, ровно кто засмеялся? И давеча послышалось мне, – говорит дедушка.
Глядит: стоит старая дуплистая осина, а в дупле сидит птица сова, и глаза круглые светятся.
– Не ты ли это подшучиваешь? – спрашивает старичок.
– Ха-ха! – засмеялась сова.
А тетерев на берёзе:
– Кво-кво, не унести тебе яблока!
– Я на лошади приеду, – говорит дедушка.
– И на лошади не увезти, – говорит тетерев.
А дедушка:
– Это что же, мне на паре приезжать?
– Хоть на тройке, хоть на четвёрке… Сколько хочешь лошадей запрягай – не увезти тебе яблока, кво-кво!
– Неужто такое тяжёлое?
– А уж такое, кво-кво! Лучше все в телегу впрягайтесь, сколько вас в избе найдётся.
Не поверил дедушка тетереву, ушёл домой, запряг лошадь, никому не сказал домашним: растрезвонят всё раньше времени, соберётся народ.
Приехал в лес. Подъезжает близко под яблоню, чтобы яблоко упало прямо в телегу. Привязал лошадь, взял ядрёную дубину – отшибать яблоко, и ходит, любуется, со всех сторон рассматривает: уж больно оно румяно да красиво, жаль потревожить!
И захотелось дедушке потрогать его рукой. И только он прикоснулся к яблоку пальцем – оно и упало прямо в телегу.
«Совсем, видно, созрело, чуть ли не само свалилось!» – думает дедушка. Отвязал лошадь и нукает, – стоит лошадь, ни с места. Сам начал подсоблять, и лошадь старается, – ни с места телега.
– Я же тебе говорил! – квохчет тетерев.
– В самом деле, на лошади не увезти, – сказал сам себе дедушка, – хоть и неплохая она, и сено славное ест… Не в этом, знать, здесь дело!
Закрыл дедушка ветками яблоко в телеге, чтобы не так приметно было, ежели кому случится мимо идти, выпряг лошадь, сел верхом и поехал без телеги домой. Приехал и говорит старухе да сыну с женой:
– Поедемте со мной в лес, нашёл я там диковину, сами увидите!
Пришли они все вместе в лес, а тронуть не могут, как ни стараются.
– Я тебе говорил: всех приводи, сколько в избе найдётся, – квохчет тетерев.
– Мы и то все пришли, дома только ребята остались.
– Нужно и их, кво-кво!
И пошла баба в деревню, привела всех ребят – пареньков и девонек. И только нянька с самым маленьким дома осталась.
Все запряглись и стараются. Но – не идёт телега.
– Ха-ха! – сова засмеялась.
А тетерев квохчет:
– Кто дома остался?
– Да маленький с нянькой там!
– Нужно и их.
Ушла бабка за теми. И нянька пришла в лес, на руках держит маленького. Сама наваливается на телегу и свободной рукой помогает везти, и маленький ручонками прикасается. Все подсобляют – и поехала телега…
Привезли домой яблоко, и вся деревня сбежалась, глядит.
– Кто вам дал? – спрашивают.
– Бог дал, – отвечает дедушка.
Стали яблоко пробовать – сладкое, душистое, рассыпчатое!
– И мне, – просят, – и мне! – Дедушка всем даёт.
Вся деревня наелась, похваливают: такого-де дива не слыхивали!
И ели дедушка и бабушка, мужик и баба и ихние ребята – пареньки и девоньки. Кушали яблоко сырым, и печёным, и в киселе, и перемёрзлым, когда пришли холода. Соседям всем завсегда давали, особенно кто захворает. И хватило им этого чудесного яблока на всю осень и зиму, до самого Христова дня[1]1
Светлый праздник Христова Воскресения (Пасха).
[Закрыть].
