Текст книги "Леди декабря"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ledi-dekabrya-41399.jpg)
Автор книги: Наталия Ипатова
Жанр: Фэнтези
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
2. Меланхолия в дождливой Ницце
Наутро я показал себя молодцом. Не кашлянул ни разу, и соплю не пустил, и хозяин остался удовлетворен. Не слишком много говоря, он обрядил меня в свои шмотки и нашел в чулане пару старых лыж. Свитер его доходил мне до колен, штаны – до подмышек, унты стали впору с четырьмя носками, а я – не пигмей. Я нормального человеческого роста, метр семьдесят пять. Судите сами.
Остаться погостить не предложил. Видно, и впрямь бирюк. Я несколько раз пытался выразить ему свою пылкую словесную благодарность, но он всякий раз меня затыкал.
– Оставь, – сказал он. – В сложившихся обстоятельствах это – норма.
И я был немало удивлен, когда он вместе со мною встал на лыжи.
– Я подумал, – объяснил он, – и решил, что провожу тебя до своих Врат и передам с рук на руки Паломе. Тебе, конечно, и без меня ее бы не миновать, но если я сам попрошу, то, может, она отнесется к тебе со вниманием. Со мной – вернее будет.
– А что, – спросил я, – она такая страшная?
Вегар пожал могучими плечами.
– Да нет. Она неплохая женщина, но иногда… короче, в некотором настроении с ней весьма трудно разговаривать. Она может просто не войти твои проблемы. А нам без нее не обойтись, поскольку, если ты хочешь двигаться дальше, она должна открыть свои Врата. Ну да ладно, уговорим вдвоем-то. Поехали.
И мы поехали. Лыжня шла под уклон, четкая и накатанная, как рельсовый путь, и сойти с нее и потеряться было практически невозможно. Вегар стремглав летел вперед, точь-в-точь как его титулованный олимпийский тезка, и видно, временами, где-нибудь за кустами, деликатно поджидал меня, не нанося существенного урона моему самолюбию. Только этим я объяснял то обстоятельство, что не совсем потерял его из виду: лыжные гонки, как, впрочем, и все иные виды спорта, я особенно люблю по телевизору.
Сегодня утром лес производил совсем другое впечатление. Лыжня шла под арками какого-то кустарника, отягощенного выпавшим за ночь снегом. Снег был такой белый, что даже голубой. Склоняясь, чтобы вписаться в эти дуги, я испытывал совершенно неземные, сказочные ощущения. Когда-то давно, в детстве, мы каждого первого января ходили на лыжах.
На опушке он остановился.
– Здесь, собственно, моя граница, – сказал он. Щетина его заиндевела. Но поскольку мы с соседкой в добрых отношениях, я пройду еще немного.
«Немного» представляло из себя белую ветреную пустошь, малоснежную, каменистую, унылую. Здесь пришлось брести без лыжни, след в след за моим провожатым, царапая нижнюю поверхность лыж. «Его» владения показались мне более приспособленными для путешествий, и в конце я уж не знал толком, больше ли я взмок или озяб.
Зато завершился наш путь элегантным современным бунгало, построенным по западноевропейскому проекту, не иначе, из желтого дерева и стекла. И никак, сказать по правде, в суровый уральский колорит не вписывавшемся. У него был очень новый и легкий вид. Наверное, так в какой-нибудь Ницце живут. Над ним неслась северная метель, и оставалось только удивляться, как она до сих пор не снесла его напрочь.
Мы отвязали лыжи, старательно обили с обуви снег и поднялись по высокой лестнице на опоясывающую террасу. Вегар отворил передо мной стеклянную дверь и вошел следом. У меня сложилось дикое впечатление, будто он старается держаться за моей спиной. Забегая вперед, скажу, что ему это не удалось.
Внутренность бунгало представляла из себя одну большую комнату, и все здесь было… обалденно. Поражало почти полное отсутствие какой-либо обстановки, модный европейский простор, от которого, в контрасте с уютной теплой теснотой вегарова обиталища тянуло холодком. Пол и потолок, устроенные в разных уровнях с перепадом высот сантиметров в двадцать, зрительно дробили помещение на зоны, а дальняя, противоположная от входа стена была стеклянной. Вся. И открывала она, в подтверждение моего первоначального впечатления о Ницце, панорамный обзор на неспокойный серый океан. Или море. Не знаю. Во всяком случае, на что-то безбрежное, холодное, суровое. Равно невозможное нигде во всем моем регионе. Сперва я даже решил, что это голографическое изображение, и восхитился: до чего в обустройстве быта буржуев дошла современная техника! Потом шарики мои закрутились в противоположном направлении, а именно: в какие дали закинули меня те неизвестные мне сволочи? Память в панике шарила по просторам необъятной родины, отыскивая схожие климатические зоны. В принципе, это возможно, если вколоть уже оглушенному энную дозу какой-нибудь хреноты… и в самолет. Вот только я никак не мог докумекать, каких свеч стоит такая игра, и как это во всех перипетиях моей криминальной драмы я ухитрился ни тапочка не потерять. Так я размышлял, а в голове гвоздем сидела эта трижды проклятая Ницца, где я не буду никогда.
Застекленная стена выходила на террасу, огражденную изысканными перильцами в две горизонтальные доски. Панели из желтого дерева, на полу квадратный ковер в серых, оливковых и хаки тонах, открывающий по своему периметру узкую раму безупречного паркета. По углам – высокие керамические вазы со стилизованным индейским орнаментом, выдержанным в той же гамме, многие – с сухими зимними букетами, другие – сами себе украшения. Посреди ковра стояло единственное кресло итальянского урбанистического дизайна, а в нем сидела хозяйка, настолько удачно сочетавшаяся с подобранным ею антуражем, что саму ее на его фоне я разглядел в самую последнюю очередь.
Она не сразу обратила на нас царственное внимание, а потому у меня было некоторое время на впечатления. Как обычный, не блещущий моральными качествами мужчина, знакомясь с женщиной, я первоначально оцениваю ее с позиции красоты или некрасоты. С этой точки зрения все у нее было в порядке, но черт меня побери, если, невзирая на всю ее склонность к изящным интерьерам, она мне нравилась. Дамы этакой наружности обычно мнят себя настоящими леди, однако, сколько бы мне их ни попадалось, на службе и вообще, стопроцентно оказываются первостатейными суками. И поперву я не увидел в ней ничего, что выделило бы ее из этого ряда.
– Привет тебе, Палома! – сказал, смущенно кашлянув, Вегар. – Можно тебя побеспокоить?
По-моему, ему не стоило интересоваться. Хозяйка проводила время, неподвижно уставившись в окно: без телевизора, без книги, даже без вязания. Когда она перевела на нас усталый взгляд, мне стало неуютно. Он был у нее такой, словно она проникла в суть всех вещей, и не нашла там ничего, достойного внимания. На моего замечательного спасителя она смотрела, будто с обратной стороны бинокля. И он, похоже, это чувствовал, так что я обозлился.
– Разве уже пришло мое время? – спросила она. – Я… задумалась.
– Нет! – поспешно воскликнул мой хозяин. – Еще только первые сутки моего сектора. Я не потревожил бы тебя, если бы не чрезвычайные обстоятельства.
По лицу Паломы я понял, что она не представляет себе, какие обстоятельства имеют право так именоваться. Вегар, кажется, понял это, сконфузился окончательно и вытолкнул вперед меня.
– Вот, – сказал он, – нашел на лыжне парнишку. Из Внутренних. Не могу представить, зачем и как он там оказался.
– Норнины штучки, – тут же определила Палома, уделяя мне на толику больше внимания.
– Вот и я так подумал, – с энтузиазмом воскликнул Вегар. – Назад, ты сама понимаешь, я его отправить не мог. Только вперед, по циклу. Вот… возьми.
Он с безопасного расстояния протянул даме в кресле разлапистую еловую ветвь с длинными бронзовыми шишками, похожими на тугие тициановские локоны. Та приняла этот неуклюжий знак внимания не моргнув, и опустила на подлокотник поперек себя, словно ветка была для нее чрезмерно тяжела.
На ней были широкие, оливкового цвета брюки с наглаженной стрелкой, коричневый блейзер, блузка и платок на шее. Ни на одежде, ни на бледном лице, обрамленном черными гладкими волосами, подстриженными в каре, ни морщинки. Ядовито выделялось только яркое пятно губ, и глаза были серыми, как лед в пасмурный день.
– Я полагаю, – сказала она, – ты верно определил ситуацию, и поступаешь правильно. Однако мне было бы приятно знать, что всю ответственность ты берешь на себя.
– Да-да, – закивал мой славный норвежец, – разумеется. Ты тут ни при чем. Просто отвори ему свои Врата и переправь его к Перегрину. Он в дороге сам приспособится, но, ты же понимаешь, сперва ему придется трудновато. Осознать, адаптироваться, вписаться в правила, и все такое… Мы же с тобою первые. Надо ему помочь освоиться.
– Опыт показывает, Внутренние делают это достаточно быстро, – усмехнулась Палома. – Как правило, они великолепно осваиваются, достигнув Иманта. Где и застревают. Хм… вот кто потенциально не слабее Норны, а?
– Имант сам не знает своей силы, – хмуро сказал Вегар. – И слава богу.
– Если бы даже и знал, – возразила Палома, – я думаю, его бы это не изменило. Этот лоботряс – счастливец.
– Ну, в общем, я – все, – вымолвил Вегар, переминаясь с ноги на ногу: большой, неуклюжий, неуместный. Уж не чаял, видно, вырваться из-под ее рентгенновского взгляда. Королевским взмахом руки Палома отпустила его. Я остался стоять, как бактерия под микроскопом. Тезка дочери Пикассо. Палома – «голубка».
Сесть она мне не предложила, и некоторое время мы молчали, причем она явно не испытывала никаких неудобств. Я даже заподозрил, что она обо мне забыла. Однако это оказалось не так.
– Расскажите, – предложила она, – как все случилось.
Попутно размышляя, я выложил ей отредактированную на ходу версию случившегося. Вопреки теплившейся во мне надежде, она тоже не поспешила назвать мне географический регион. Вместо того, чтобы отправить меня топать своим ходом в расчете на милицию, все как один местные хозяева предпочитали передавать меня из рук в руки. Горький житейский опыт свидетельствует, что в экстремальных обстоятельствах блатной путь результативнее и надежнее, а потому я смирился.
– М-да, – протянула она спустя минуту или две после того, как я замолчал. Должно быть, придерживалась известной китайской мудрости насчет торопливого зайца, у которого пятки в помете. Сорок лет, мстительно подумал я. Стервы полностью выспевают приблизительно к этому возрасту.
– Это, разумеется, Норна, – продолжила она. – С нею и разберетесь, если дойдете до конца.
Жалкое зрелище Вегара, мнущего в ручищах лыжную шапочку, все еще стояло у меня перед глазами, а потому в отношении нее я был настроен весьма агрессивно.
– Не могу сказать, – начал я, – как я ему, – кивок на дверь, благодарен…
– Да, – сказала она. – Парадоксально, но факт. Вопреки, а может, именно благодаря суровости своего сезона, Январь – добрый и отзывчивый бог. Ничто не должно доходить до абсурда.
– Кто? – ошеломленно переспросил я.
Она поглядела на меня искоса и не сочла нужным повториться.
– Он не представился? Предоставил мне делать это? – она усмехнулась, переплетя на коленях длинные пальцы в ярком лаке. – После столь продолжительного знакомства я и не подозревала в нем чувства юмора.
Мне казалось, что в ее интерьере Вегару явно было не до чувства юмора. Вспомнилось, какая ему выпала суматошная ночь. Элементарно забыл между телятами и гномами. Да и я, скорее всего, ему бы не поверил. С чего это я должен верить во всякий мистический бред?
Однако имидж Паломы исключал любое проявление недоверия. Наверное, потому, что в ней не было и искры юмора.
– Леди… Февраль? – озарило меня.
Она равнодушно кивнула. В иное время в ином месте я преисполнился бы гордости за свою догадливость: недаром говорят, мол, программист способен править миром! По крайней мере, своим, виртуальным миром – точно. Но сейчас я был растерян настолько, что даже не порадовался. Отчетливо понимал только, что логика в моей ситуации – лоцман никудышный.
Однако математиков недооценивают. Имея в своих руках самый гуманитарный из всех технических инструментов, из всех «физиков» мы самые лиричные. Наши головы похожи на старый жесткий диск. В них, в своих ячейках памяти, хранится, ожидая своей очереди, масса на первый взгляд ни к чему не пригодных сведений. Неужто же я на каждое время года стихотворной строчки не подберу? Тем более, февраль…
– Февраль,
вдохновенно начал я,
достать чернил и плакать, писать о феврале навзрыд…
Она расслабилась в кресле.
– Ах, – сказала она, – вы понимаете. Прочие – нет. Даже Вегар, хотя, как я уже говорила, он очень великодушный дух. Мы с ним не ужились. Здесь ему неуютно и скучно, а там, у него, слишком много движения. Суеты. Всяких сиюминутных дел.
Да, подумал я, корову не уговоришь подождать телиться. А вслух сказал:
– Все – суета сует. Все, идущее под солнцем, неизбежно сгинет в тени. Кто это – Норна?
– Леди Декабря. Самая старая из нас, если в нашем случае вообще уместен разговор о возрасте. Могущественная, умная и беспощадная, как атомная зима. Это вам к сведению. Думаю, на пути вы наберетесь самой разнообразной информации обо всех нас: мы со скуки обожаем посплетничать. В особенности о тех, кто стоит раньше нас по циклу: вероятность того, что вы совершите полный оборот и передадите слова, ничтожна. В самом деле, какое вам удовольствие мотаться по зимним месяцам, когда есть летние? Так что, с вашего позволения, я воздержусь от комментариев тех, с кем вам впоследствии предстоит встретиться. На всякий случай учтите, что их мнение обо мне меня ни в коей мере не интересует. Как вы сказали, все – суета сует.
– Это не я. Это Экклезиаст. Но к нему тоже не следует слишком всерьез относиться. В конце концов, это всего лишь минутное состояние души. Вон… Январь не унывает.
– Январь, – сказала она, – сопряжен с надеждами нового года. Ему как бы есть ради чего жить. А что такое февраль? – она кивнула за окно. Кажется, цикл не сдвинется с места и через тысячу лет. А для меня он и вовсе никогда не сдвинется. Но это вам неинтересно.
– Спасибо, мадам, – сказал я. – Укажите, будьте любезны, куда и как мне идти, чтобы попасть в Март. Мне бы не хотелось вас беспокоить. Сейчас я только возьму лыжи…
– Они вам не понадобятся. У меня все здесь, под рукой, в одной комнате. Вон в ту дверь.
Это была дверь на террасу, за которой, как я сказал, вздымались тяжелые, как свинцовые плиты, воды. Где-то на своем пути я оставил неуместное, а оттого тупое ерничанье, которое, к сожалению, слишком часто выдается и принимается за остроту ума, и теперь находился в некотором оцепенении. Предстояло переварить, что я влетел куда похлеще, чем представлялось мне вначале, а именно – в римейк сказки Маршака. Леди, оставьте себе ваши подснежники! Выпустите меня! Господи, что будет с квартирой, если там и впрямь взорвался телевизор? Теща не переживет.
– Постойте, – окликнула меня Палома, когда я на негнущихся ногах в обход ковра направлялся к двери. – Поставьте это в вазу. Нет, не в ту, в бежевую, там лучше. И возьмите Ключ. Без Ключа вам не пройти.
Я вернулся и принял из ее холодных рук длинную прозрачную сосульку. Еловая ветвь Вегара позванивала бронзовыми шишками, по крайней мере, мне так казалось, и согласно законам жанра я догадался, что она несла не куртуазную, а все ту же смысловую нагрузку. Какое счастье, что февраль в этом году не високосный! Руки мои онемели от холода Ключа, и я с облегчением поспешил вступить в Март, оставляя за спиной ее промозглую, ветреную, слякотную Ниццу.
3. Вороные кони Марта
Сосулька таяла в моих руках, и капли падали на пустынную кремнистую дорогу, вьющуюся под ногами и круто уходящую за поворот. Если в глубине души я и ожидал оказаться на берегу Средиземного или какого-то другого моря, со всеми его прелестями в зимнюю пору, то новая реальность приятно разочаровала. Никакой воды здесь не было и в помине. Пролетал мелкий колючий снежок, впивавшийся в щеки, как щетина, но на земле он почти не задерживался: его сдувало сильным сухим ветром. Лишь там, где он запутывался в желтой прошлогодней траве, виднелись белые ручейки, словно растекшееся по трещинам в земле молоко. Было пасмурно.
Как почти всякий уралец, привыкший к снежному покрову до восьми месяцев в году, я с облегчением оставил зиму, еще размышляя о ее ликах, но уже находясь в радостном предвкушении игры: гадал, будет ли последовательным мой сон, и каким именно явится мне Март – лорд Перегрин, если не ошибаюсь? Палома не сочла необходимым не только передать меня ему с рук на руки, но даже предложить чашечку кофе. Видимо расценивала вежливость как одно из проявлений мирской суеты. Здесь, на резком ветру глоток чего-нибудь согревающего отнюдь не стал бы лишним. Я топтался на месте и размышлял о том, что, в принципе, подслушал достаточно разных слов, чтобы выработать собственную стратегию и начать собственную игру, не опираясь на могущественных поводырей. Теперь, когда мне не грозила непосредственная смерть от холода, я вновь был убежден, что сплю. Ну а поскольку во сне все мы действуем гораздо раскованнее, без оглядки на комплексы и стереотипы, свойственные нам наяву, то нечего и говорить, что сейчас я сделался куда как смел и преисполнился решимости стать персонажем, а не только лишь безучастным зрителем. Словно передо мною была новая компьютерная игрушка с двенадцатью уровнями сложности.
В это примерно время солнце неуверенно нащупало прореху в тучах и осветило пейзаж, к которому я с интересом присмотрелся. Я ведь уже стал действующим лицом, и примерял на себя антураж. Итак, как я уже сказал, под ноги мне стелилась неудобная, узкая, усыпанная щебнем дорога, извилисто струящаяся по склону холма. Склон, находившийся от меня по правую руку, густо порос безлиственным, колючим кустарником. Он не был слишком уж крутым, при желании я мог легко на него вскарабкаться, отделавшись парой царапин и рваными штанами. Другое дело, в данную минуту я вовсе не имел такого желания. По левую руку ржавого цвета склон уходил полого вниз. Там, по берегам реки, лежали островки грязного снега, тут и там торчали островерхие, крытые соломой хижины. Я присвистнул: в отличие от двух предыдущих секторов цикла март не был безлюден.
Я имел еще лучшую возможность убедиться в своем последнем умозаключении, когда из-за поворота прямо на меня выехала кавалькада.
Они вытаращились на меня, а я – на них. И было отчего. Плеск плащей, шитые серебром гербы, штандарты с драконами и письменами на высоких древках, камзолы, береты, перья… Между прочим, мечи. И кони. Огромные, во всяком случае, такими они показались мне с земли, тонконогие, нервные, пляшущие на месте в негодовании на сдерживающую руку. Клочья пены на удилах, и каждая жилочка видна. Я бы влюбился в них, когда бы они не проявляли очевидного намерения растоптать меня на месте.
Подавив первое паническое желание сигануть в кусты, я остался на месте и даже сделал два шага к голове колонны. В свое время я насмотрелся достаточно костюмных фильмов, чтобы верно определить свою линию поведения. Раз уж меня занесло в средневековье, наиболее правильной мне представлялась разумная смесь почтительности и наглости. Наглость в глазах этих господ подтверждает твое право вести себя нагло, и с этой точки зрения за последнюю тысячу лет они ничуть не изменились. Ну а почтительность – так это обязательная составляющая по Карнеги. И кошке хочется, чтобы ее уважали.
Вот поэтому я шмыгнул под самые пышущие морозным паром лошадиные морды и заявил:
– Мне нужен лорд Перегрин.
Если кто-то из них и купился на мою наглость, то никто и виду не подал. Особенно один, который выехал вперед и прямо-таки теснил меня с тропы грудью своего коня. Блатные всех времен одинаковы.
– Всем нужен лорд Перегрин.
«Если это он, – подумал я в мгновенной панике, – то мне каюк».
В самом деле, внешность этого типа отнюдь не свидетельствовала о его склонности к благотворительности. Он был одет во что-то там, преимущественно черное, согласно моде и местной погоде, я не знаю названий всяких этих средневековых шмоток, но более всего запомнился мне его тюрбан. Это было поистине монументальное сооружение в несколько оборотов блестящего черного шелка, перевитое серебряными шнурами, и общей своей формой напоминающее большую тыкву. Свободный конец, украшенный бахромой и серебряной кистью, свисал ему на плечо, а рыхлое, круглое лицо под этой штукой при соответствующем освещении вполне могло сойти за полную луну со всеми ее пятнами, или за перезрелую дыню.
– Я из Внутреннего Мира, – воскликнул я, утверждая свой высокий статус. Меня послала леди Февраля.
– Леди Февраля – почтенная и уважаемая госпожа, – возразил тот. Извольте доказать правдивость ваших слов.
– Пожалуйста, нет ничего проще, – самоуверенно заявил я. – Вот…
И вытянул перед собою… пустые мокрые руки. Врученный мне Ключ растаял без следа.
В толпе всадников послышался смешок.
– Это ли не лучшее доказательство? – сказал мальчик с непокрытой головой, тронул своего коня ногами и выехал вперед, заставив прочую конную группу расступиться перед собой. Конем он управлял с непринужденностью, какой мне никогда не достигнуть. На секунду его голова, украшенная коротким пепельным «ежиком», обрисовалась на фоне шитой серебром черной хоругви, и тут уж я не мог ошибиться. Да он бы мне и не позволил.
– Я – лорд Перегрин. Боско, все в порядке.
Я вздохнул с облегчением, когда «визирь» и блюститель господской чести занял свое место в общем строю, правда, послав мне предварительно весьма неодобрительный взгляд. Нет цифры многозначительнее нуля. Всегда задумаешься: а почему – ноль, а может, не всегда так было?
Перегрин тоже был одет с ног до головы в черное с серебром: видно, таковы назначенные ему цвета, а бледное лицо его было отмечено знаками авитаминоза и созревающей мужественности. Мне хватило одного взгляда, чтобы распознать этот несчастливый возраст – тринадцать лет.
– Жители Внутреннего Мира – желанные гости для меня, – сказал он, чуть улыбаясь и давая понять, что это не просто форма речи.
– Меня зовут Дмитрий, – представился я. – Я держу путь по… циклу, до Декабря.
– Колин, – мягко прервал он меня, обращаясь назад, к человеку охраны, посадите Дмитрия позади себя и поезжайте рядом со мной.
Ратник подчинился с видимым удовольствием, очевидно, здесь чинились местом. Сугубо городской житель, я никогда не ездил верхом и, честно говоря, подобный способ транспортировки вызвал у меня некоторое сомнение.
– Вы не возражаете, – спросил я Колина, – если я буду держаться за ваш пояс?
– Безусловно, нет, – невозмутимо ответил он, и по дороге, лежавшей по склону холма вверх, к венчавшей его глыбе замка, я рассказал Перегрину свою раз от раза удлинявшуюся историю. Посчитав на пальцах, я выяснил, что повторяться мне еще девять раз. Восемь, если госпожа Норна в курсе. Поразмыслив, Перегрин согласился с моими прежними хозяевами в том, что без леди Декабря здесь не обошлось.
Мы ехали медленно, с той неторопливой важностью, какая подобает важным особам. И хотя подобный темп, совершенно очевидно, утомлял Перегрина и был не по вкусу горячим как суховей лошадям, мне с моими способностями к верховой езде пришелся в самый раз.
Потом мы ужинали в просторной мрачной трапезной, занимавшей всю нижнюю часть донжона. Горели факелы, несмотря на то, что был день, камины работали на всю свою проектную мощность, поглощая целые деревья, в нижней части зала шумели, потребляя свой хлеб насущный, челядинцы и ратники. Собаки собирали дань без оглядки на ранг стола. Видимо, так было тут заведено, и луноликий Боско следил, чтобы никто не нарушал распорядка. Беседу за столом вел Перегрин, и делал это с блеском человека, который умеет это делать, и с наслаждением хозяина, которому редко выпадает подобное удовольствие. Это был очень странный мальчик. Ему почти удалось заставить меня забыть, что он – бог.
Я вспомнил об этом, когда после ужина мы уединились с ним в библиотеке. Вот чем он меня удивил. Такого собрания книг я и в Белинке не видал. На стеллажах, уходящих вглубь неосвещенного помещения, стояли книги, кажется, на всех языках мира. Рукописных было мало: наверное, потому, что их вообще мало, а печатные выглядели здесь явным анахронизмом. В шкафчике под стеклом, в специально сконструированном микроклимате хранились египетские папирусы. Далее лежали намотанные на палочки шелка с иероглифами, римские свитки в деревянных долбленых футлярах. В ящике, подобно картотеке, стояли вавилонские глиняные таблички. Впрочем, они могли оказаться и шумерскими: в этом деле не следует полагаться на слово такого специалиста, как я. Письмена на вазах, на камнях, индейская узелковая поэма… Перегрин стоял рядом, забавляясь моим ошеломлением. Подозреваю, что даже коллекция Британского Музея при виде этой роскоши сгорела бы со стыда.
– У меня не слишком много дел, – признался Март, улыбаясь очаровательной застенчивой улыбкой. – А вечность надо же на что-то тратить. В подвластном мне секторе я объявил книгу высшим достоянием. Сказать по правде, я читаю все, что попадается мне в руки. Если бы у тебя случайно оказалось при себе что-то новенькое, я не пожалел бы ничего…
Он искательно заглянул мне в глаза, но мне пришлось отрицательно покачать головой. Даже мои тапочки остались в Январе. Как жаль, право, хоть самому сочинять! В том, как он смущенно и загадочно глядел на меня, мне почудилось что-то знакомое до боли. Как будто я в старое зеркало гляделся. Мгновенная оглядка в подернутое забвением, а оттого приукрашенное прошлое. Интеллигентный мальчик без друзей, не ко двору ни в одной компании, один в темной комнате, наедине с маленькой лампой и книгой. О, эти острова сокровищ! Конные сшибки тяжеловооруженных рыцарей из «Айвенго». Несметные клады, белопарусные корабли, благородные пираты… Благородные, потому что неблагородные слишком похожи на злых сверстников со двора, и, разумеется, никому не интересны. Благословенное время, когда за новую книгу ничего не жаль. В любой час дня и ночи от твоих зубов отскакивает последовательность и обстоятельства смены английских королей, Плантагенетов, Тюдоров, Виндзоров – запомнившаяся именно потому, что не требовалась школьной программой. Ты, разумеется, отлично знаешь, что такое поворот оверштаг, и способен отличить бейдевинд от бакштага, кулеврину от карронады, зюйд-вест от норд-оста. Имя великого испанского поэта у тебя, одного из класса, не ассоциируется с моющим средством. Сколько чужих жизней прожито в ожидании своей!
Перегрин жестом указал мне на банкетку, а сам привычно забрался в широкое деревянное кресло с вытертыми подушками, имевшее такой вид, будто в нем были прочитаны все написанные человечеством за вечность книги.
– Кресла я меняю, – заметил Перегрин, смеясь, – но созидательная деятельность графоманов неостановима и стремится в необозримую перспективу. Поистине, если что и сравнимо с вечностью, так это страсть человечества к изложению своей мысли. У меня абонемент во все центральные библиотеки Внутреннего Мира.
– Вам бы компьютер, – посочувствовал я. – И выход в глобальную сеть. То-то вы бы там порезвились.
Он с мечтательным видом закрыл глаза.
– Сплю и вижу Интернет, – признался он. – Я веду переговоры с Ноябрем. Он давно уже ведет свой учет на IBM. Но он – дух скурпулезный, мелочный… ста-арый! Он не способен понять, что кому-то что-то нужно просто так. Похоже, он не удостоил меня чести быть внесенным в список срочных дел.
– Вы должны меня понять, – продолжил он, подтягивая к подбородку обтянутые черным бархатом колени, – мне слишком редко выпадает счастье принимать гостей из Внутреннего Мира. Еще реже они задерживаются для беседы, и почти никто не остается. В самом деле, какой смысл, когда впереди маячат летние месяцы? Я могу предложить только беседу, а кто способен потратить на нее вечность? И способен ли я сам перенести того, кто на такое способен? Пригашенные из Внутреннего Мира отбираются не по моим запросам. А те, кто мне заведомо интересен, не останавливаются на своем движении вперед. Когда б вы знали, как я завидую Иманту!
Это имя я слышал не впервые, и насторожился, желая узнать побольше, однако Перегрин увлеченно продолжал:
– К тому же, подозреваю, здесь не обходится без Боско. Наверняка за моей спиной он ведет какие-то интриги с целью ныне и впредь оставаться на том месте, какое занимает. Все, кто хоть мало-мальски привлекает меня, покидают Март очень быстро. Это, знаете ли, уже входит в систему.
– Почему вы его терпите?
– Почему? – он на секунду задумался. – В скучных вещах он разбирается лучше меня. С его точки зрения необходимой составляющей достоинства лорда является серьезная праздность. Наиболее близко к его идеалу подходит Палома.
Он скорчил гримасу, после чего его лицо моментом приняло самое благовоспитанное выражение, однако теперь маленький лицемер уже не обманул бы меня.
– Вегара он считает мужиком, а от Иманта его вообще трясет, хотя вот уж там-то праздности хоть отбавляй. Верно, она несерьезная. К счастью, у него хватает ума молчать о госпоже Мидори: я не потерпел бы о ней дурного слова.
– Первый жрец, – сказал я со вкусом, – считающий себя вправе указывать своему богу, что, как и когда тому следует делать. Оправдывающий свою ретивость исключительно любовью.
– И, прошу заметить, знающий свое дело, – вздохнул Перегрин. – Нет, в самом деле, Боско – неотъемлемая часть образа. Как это…
Он с отвращением указал на свои прыщи.
– Это возрастное, пройдет… – заикнулся было я, но осекся. – Извините.
Он махнул рукой.
– Привыкнуть к этому невозможно. Чудовищно действует на психику и портит характер. Каждый из нас несет ответственность за свой сектор, поскольку накладывает на него отпечаток собственной личности и настроения. Расскажите-ка мне лучше, как во Внутреннем Мире воспринимают март?
– Март – календарное начало весны, – обстоятельно начал я, удобно откинувшись на спинку банкетки, – поэтому его ожидают с нетерпением, встречают с восторгом… а дождавшись, бранят, и не дождутся, когда он, наконец, кончится, потому что погодно, честно говоря, он совсем не отличается от зимы. Редкая улыбка солнышка, а по ночам – январские морозы. То, что днем натаяло, ночью схватывается в лед, и как следствие повышенный травматизм. Чаще всего люди ломают кости в марте.
– Это Боско, – вставил Перегрин с сожалением, – с его девизом «Еще рано!» – А кроме того, витаминное голодание, последний срок сдачи налоговых деклараций и головой отчет. Не повеселишься. Но, помимо всего прочего, март – это предчувствие, обещание, благовещенье…
Мои слова прервал душераздирающий кошачий рев откуда-то снаружи и сверху. Ему вторил другой, уже иным голосом, но с той же интонацией сумасшедшей страсти.
– Начинается… – вздохнул Март. – Агенобарб. Случилось страшное.
Дверь скрипнула, и в библиотеку по одному, как тени, стали входить… коты. Много, и все разные. Затрудняюсь сказать, каких среди них не было. Впрочем, совершенно точно здесь не было домашних, толстых, ленивых, избалованных, ко всему равнодушных тварей. У зверей, окруживших кресло повелителя Марта, были битые морды помойных урок, а в зеленых глазах светился IQ, превышавший, по моим понятиям, иной человеческий.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?