Текст книги "Прикованная"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prikovannaya-295923.jpg)
Автор книги: Наталия Лирон
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)
Елена перелила кофе в чашку, чуть подбелила сливками и щедро сыпанула корицы. Зажмурившись, сделала глоток – вкусно! Тренькнул мобильник, оповещая о сообщении:
«Я очень давно не желал кому бы то ни было доброго утра. И мне приятно сказать это вам. Доброго утра, Елена, и хорошего дня!»
Елена улыбнулась, глядя в сырую темноту ноября, и быстро набрала ответ:
«И вам доброго утра, Глеб! Как раз пью кофе и собираюсь на работу. Надеюсь, мой день действительно будет добрым, пусть и ваш тоже!»
Следующее сообщение пришло, когда она уже надевала сапоги в прихожей:
«Вам очень идёт улыбка, Елена».
И через пару секунд:
«Вы ведь сейчас улыбаетесь, правда?»
«Да», – коротко написала она и вышла из дома.
Заводя машину, она думала о том, что надо бы сосредоточиться и вообще быть серьёзной, но всё равно улыбалась, поглядывая на телефон.
Больше сообщений не было, она смотрела по сторонам, выезжая со двора, щёлкала сигналом поворота, перестраиваясь, выкатываясь в широкую реку машин, и постепенно из сознания вытеснялось утреннее СМС, пролитый кофе, улыбка. Она снова становилась Еленой Васильевной Киселёвой – заведующей отделением, оперирующим хирургом-онкологом.
Сегодня большая выписка.
Глава 4
– Ну что, домой? – Елена посмотрела на бледное лицо Светланы Леонидовны.
– Спасибо, вам доктор. – Её голос был слабый, кожа нездорового воскового оттенка, а серо-голубые глаза – выцветшие.
– Ничего, ничего, – доктор похлопала пациентку по плечу, – самое сложное позади. Дальше – только выздоравливать и к нам не возвращаться.
– Постараюсь, – Светлана Леонидовна кивнула.
– За вами сын приедет? – уточнила Елена.
– Да-да, – пациентка потупила взгляд, – я, знаете, стараюсь его понимать. Другие, правда, не всегда могут. Но вообще-то он парень хороший.
– Конечно, хороший. – Елена сделала шаг от кровати.
«Не хватало мне душещипательных откровений», – холодно подумала она.
Светлана Леонидовна открыла рот, чтобы что-то сказать, но Елена уже развернулась и с приклеенной улыбкой вышла из палаты.
– Здравствуйте, Елена Васильевна. – Из-за огромного букета цветов показалась белобрысая голова.
Елена мельком отметила, что розы шикарные. Он стоял возле её кабинета.
Странное дело, этот парень каким-то удивительным образом умел быть очаровательным без всякого сексуального подтекста. Она видела, что медсёстры смотрят на него с вожделением, и знала, что несколько барышень даже не намекали, а едва ли не в открытую приглашали его на свидание, включая Верочку, но он неизменно отказывался. Что, разумеется, делало его ещё более привлекательным. Передавая слухи, Еленина секретарша рассказала, что у этого Вадима «в анамнезе» какая-то трагическая любовь, от которой он всё никак не может оправиться. «Отличный ход!» – подумала тогда Елена.
– Здравствуйте, Вадим Григорьевич.
На его щеках заиграли ямочки.
– Это вам.
– Думаю, это излишне. – Она старалась скрыть смущение.
– Не откажите в любезности, – Вадим упрямо мотнул головой, – вы самый чуткий врач, которого я знаю, и отнеслись к маме с таким вниманием! Пожалуйста…
Шарообразный букет, состоящий из алых роз, был неприлично огромным и неприлично дорогим. Проходящий мимо врач-анестезиолог, он же старинный Еленин приятель, Миша, закатил глаза, вздохнул и пошёл дальше.
– Елена Васильевна, не отказывайтесь. – Он улыбнулся обезоруживающие-беспомощно, протягивая цветы, и… она взяла, уколов безымянный палец об острый шип.
– Спасибо, Вадим Григорьевич, но, право, не стоило, это просто моя работа. А вашей маме повезло, всем бы таких сыновей. – Елена говорила приличествующие случаю слова.
– А у вас дети есть? – Вадим заинтересованно наклонил голову.
Вопрос был слегка бестактным.
– Простите?
– Вы сказали, что всем бы таких сыновей. – Вадим улыбнулся, как Чеширский Кот, смакуя комплимент. – Значит, у вас нет такого сына?
– Спасибо за букет, Вадим Григорьевич, восхитительные розы! Всего наилучшего. Берегите маму. Все рекомендации я написала в карте, выписку получите у медсестры на посту. Не поймите меня неправильно, но, надеюсь, мы больше никогда с вами и вашей мамой не увидимся. Будьте здоровы!
– А у меня странное ощущение: мы с вами обязательно увидимся, Елена Васильевна, но при хороших обстоятельствах. – Он ей неожиданно подмигнул.
Елена уже жалела о том, что взяла этот огромный букет. Он был тяжёлый, громоздкий и оттягивал ей руку.
– Поживём – увидим.
– Всего наилучшего. – Он помахал рукой и, не оборачиваясь, пошёл по коридору.
День перевалил за середину, постепенно превращаясь в хрустально-морозный вечер, Елена прикрыла глаза, думая о том, что в нижнем ящике стола лежит бутылка коньяка.
«Нет, не сегодня, – она отогнала от себя эту мысль, – поеду домой на своей машине».
Иногда она оставляла машину на больничной стоянке и вызывала такси, особенно если выпивала после работы не одну рюмку.
– Елена Васильевна, – обернулась Верочка, – я все выписки сдала и копии для архива.
– Да-да, Вера, – доктор устало выдохнула, – вы хорошо поработали, можете уйти домой пораньше.
– Спасибо! – Медсестра подскочила со стула.
– Да, – Елена кивнула на букет, стоящий в ведре с водой, – и цветы заберите.
Верочка растерянно заморгала:
– Да вы что, это же… вам!
– Берите-берите, Вера, у меня они завянут мгновенно. Лечить людей я умею, а вот за цветами ухаживать – нет.
– Потрясающие! – Верочка схватила букет и прижала к себе. – Спасибо большое, Елена Васильевна! Скажу своим, что парень подарил. То-то удивятся!
Елена ничего не ответила, ей хотелось остаться одной.
Домой она добралась неожиданно уставшей. День, начавшийся бодро и весело, к вечеру скомкался в бесформенный ком, и Елена загрустила. Никаких СМС больше не приходило, а написать сама она не решалась. В голове крутился дурацкий вопрос Лотова – нет ли у неё такого же, как он, заботливого сына.
«У меня только непутёвая дочь!» – Елена, сердясь, мысленно ответила ему и открыла входную дверь.
Из Кириной комнаты было слышно шебуршание и перешёптывание, потом оттуда вышел долговязый Серёжа, увидев Елену, потупился:
– Здрасте.
– Здрасте-здрасте, – в тон ответила Елена, скидывая сапоги и надевая тапочки, – как поживаешь?
Он покраснел до корней своих рыжих волос и протиснулся мимо неё в прихожую:
– Х-хорошо.
Из комнаты вышла взбудораженная Кира, посмотрела на мать:
– Серёжа мне сделал предложение! Вот!
Она победно показала палец с кольцом.
Елена не донесла пальто до вешалки:
– Поздравляю! И когда предполагается счастливое событие?
– Мы пока не решили, – дочь переглянулась с новоиспечённым женихом, – но скоро. Да?
– Да. – Жених потёр нос и сунул ноги в кроссовки.
– Ну, вы уж поставьте меня в известность. – Елена всё-таки повесила пальто, хмуро глядя на Серёжу.
– Хорошо, – он быстро надел куртку, – до свидания.
– Пока, позвони, – помахала ему Кира.
– До свидания. – Елена проводила его взглядом.
– Мам, это же хорошо, да? – Кира прислонилась к стене, когда за Серёжей закрылась дверь. – Хорошо же, что мы поженимся и у малыша будет отец.
Она ласково погладила себя по животу.
«Чёрт!» – рявкнул в голове Елены чей-то голос, оказавшийся её собственным. Она всё ещё думала, что как-нибудь «рассосётся», хотя было понятно, что ничего так просто не «рассасывается».
Дочь смотрела на неё и с надеждой, и с готовностью обороняться. А Елена, глядя на неё, вдруг увидела маленькую девочку, которую когда-то вела за руку в детский сад по такому же тёмному холодному ноябрю. Она тогда торопилась, она всё время торопилась и не обращала никакого внимания на то, что девочка не успевает за её быстрым шагом и бежит, подпрыгивая, старательно перебирает маленькими ножками, пытаясь подстроиться и всё равно не может. От воспоминания сердце болезненно сжалось.
– Мам? – Кира так и стояла у стены.
И Елена выдохнула, закрыла глаза, а открыв, спокойно сказала:
– Ну, конечно, конечно, это хорошо, доченька. Парень он просто замечательный! И кольцо красивое. И всё у вас получится, малышу нужен отец.
Кира тряхнула головой, не поверив собственным ушам, Елена так с ней почти никогда не разговаривала.
– Вообще-то кольцо так, подделка, но он обещал подарить настоящее.
Кира тоже выдохнула, подошла к Елене и обняла её, сидящую:
– Спасибо, мам.
«А я всё-таки думала уговорить её на аборт».
Из сумочки тренькнул телефон – пришло сообщение, Елена взяла телефон и направилась к себе в комнату.
– Мы там тебе ужин оставили, – вдогонку сказала Кира.
– Спасибо, – Елена не обернулась, – я сегодня ужасно устала.
Всё мгновенно вернулось на привычные рельсы, Кира насупилась и буркнула:
– Ты всегда ужасно устаёшь.
Устаёт ли он когда-нибудь? Ест? Спит?
Стоит мне среди ночи встать в туалет, как из динамиков я слышу его вездесущий голос: «Всё в порядке, мамочка?»
Про свою работу он рассказывает скупо и вскользь, не может не рассказывать совсем, надо ему. Технарь какой-то. Судя по одежде, которую он мне покупает, и продуктам, которые привозит, деньги у него есть.
По периметру подвала стоят датчики движения. И он видит и слышит, когда я перемещаюсь ночью, когда мне предписано спать.
В кровати датчиков нет, иначе они бы сигналили каждый раз, когда я ворочаюсь с боку на бок во сне. И под кроватью их тоже нет.
Радость от полученной скрепки притупилась. На смену радости пришёл страх. И за себя, и за девушку, которую он собрался сюда привезти. Он её закуёт – так же, как меня. Слишком много риска. И зачем мне заточенная скоба, если в моём распоряжении могут оказаться кухонные ножи.
Одновременно в голове предательски выстукивает надежда: «Это твой шанс, шанс! Бог с ней, с этой девчонкой, всех не спасёшь, зато можешь спастись сама».
Я кручусь с боку на бок – сон не идёт. Он дал мне ясно понять, что не остановится, если я сделаю хоть что-то неправильно.
Сумасшедший ублюдок!
Сквозь тусклый свет ночников я смотрю в крохотное оконце под потолком. Мокрая трава поблёскивает в мерцающем лунном свете. Ночь, проникая сквозь толстое тонированное стекло, заполняет собою углы и пустоты подвала, делая всё одинаковым, сумеречно-призрачным, ложится на плечи, и я сама себе кажусь призраком.
Он всегда говорит, что заботится обо мне. Что всё для меня и ради меня. И что он точно знает, как лучше. Иногда я начинаю ему верить.
В выходные он привезёт Машу. Мы будем сидеть в гостиной? Пить из стеклянных бокалов? Есть ножом и вилкой настоящее мясо? По спине пробегает дрожь от этих мыслей.
Я увижу другого человека, и другой человек увидит меня, увидит, что я не призрак, что я есть. Пусть под другим именем, но есть. Живой человек.
За последние почти три года это будет самое грандиозное событие в моей странной жизни!
– Мамочка, ты готова? – его голос в динамиках.
Давно я так ни о чём не волновалась. Мысли сбиваются в стайку перепуганных стрижей и чёрной тучей носятся в голове.
– Милая, я вижу, что ты нервничаешь, хочешь успокоительное?
– Нет! – Я выдыхаю, натягиваю на лицо подобие улыбки. – Всё хорошо, сыночек, не стоит беспокоиться, я в порядке.
– Ты уверена?
Мне кажется, звук его голоса всверливается мне в мозг.
– Конечно! – Сложно быть убедительной, сидя на корточках, с ладонями, распластанными на полу.
День назад мы «репетировали»: он впервые отвёл меня на кухню, показал, где что лежит, и я постаралась запомнить. И снова говорил о множестве «опасных» предметов и о том, что мне нужно быть молодцом.
Я продолжаю сидеть, не шевелясь, на тот случай, если он всё ещё смотрит.
Слышу лёгкий скрежет ворот, шуршание шин, едва уловимый хлопок автомобильной дверцы, второй хлопок. Девичий голосок, смех… Шаги наверху, шаги ближе, поворот ключа, и вот он сбегает с лестницы.
– Родная мамочка! – Порывистые движения навстречу. – Давай, давай.
Отстёгивает меня, обнимает за плечи, и мы подходим к лестнице, ведущей наверх.
– Ты ведь всё помнишь, да? – Он стискивает мне плечо так, что становится больно.
Я терплю.
В его глазах возбуждённый блеск, и где-то на самом дне зрачков – страх.
– Ты ведь всё помнишь? – переспрашивает он и сжимает сильнее.
Больно.
– Я на всякий случай прихватил лекарство, – он достаёт из кармана зачехлённый маленький шприц, – это если тебе вдруг станет нехорошо. Или вдруг станет нехорошо Маше и ей придётся колоть лекарство.
Тошнота подкатывает к горлу, воспоминания о проведённых в полубеспамятстве днях накатывают гнилой волной.
– Да-да, Володенька, я помню, я всё помню, всё знаю, – нельзя просить его, чтобы отпустил, – и обещаю, что ты будешь доволен.
– Вот и славно! Маша уже ждёт нас в гостиной.
Если я сделаю что-то не так, он может уколоть этот шприц ей, а не мне. Я ненавижу эту девочку.
Гостиная шире, чем мне казалось из коридора, в дальнем углу есть письменный столик, в другом – небольшое пианино. Я ни разу не слышала, как он играл. Тут же стоит проигрыватель для виниловых пластинок.
Ко мне оборачивается девушка с пластинкой в руках. Русые волосы забраны в хвост, глаза цвета слабого чая, робкая улыбка:
– Здравствуйте…
Мне хочется сказать ей, чтобы она бежала отсюда как можно быстрее и дальше.
– Здравствуйте, – но я просто стою, чувствуя, как он придерживает меня за локоть.
Я знаю, что ты здесь, знаю, знаю…
– Познакомьтесь, это моя мама, Светлана, а это… Маша. – Он волнуется, но голос не дрожит.
– Рада познакомиться, – Маша по-прежнему держит в руках пластинку, не зная, как с ней быть, – Вова много про вас рассказывал.
Господи, «Вова»!
– А мне про вас! – Я немного освоилась и стараюсь «не ударить лицом в грязь».
– Ну что, будем обедать? – бодро говорит он. – Мы с Машей привезли всё к столу.
– Ну зачем же, – развожу руками, – я бы сама приготовила.
Не лучший ответ.
Он дёргает щекой от неожиданности и хлопает ладонью по карману. В кармане лежит шприц, я помню.
«Успокойся, успокойся». – Глубокий вдох.
Главное сейчас – не наделать глупостей. Он взвинчен и начеку. Не сегодня. Я пытаюсь себя уговорить.
Кажется, Маша почувствовала витающее в воздухе напряжение, переглянулась с Владимиром и со мной:
– Давайте я помогу?
Я смотрю на него, ожидая негласного разрешения.
– Конечно, – тут же бодро отзывается он.
Несмотря на недавнюю репетицию, я оглядываюсь по сторонам с любопытством случайного прохожего.
Маша достаёт из сумки овощи:
– Салат?
– Да, хорошо. – Я открываю первый попавшийся ящик в надежде обнаружить там нож, а нахожу ложки с вилками.
– Мамочка? – Он вопросительно поднимает бровь. – Давай-ка и я тебе помогу.
Открывает соседний ящик и выдает мне нож. Маша, стоящая рядом, моет огурцы с помидорами и складывает их на чистую тарелку.
Нож. Широкий, большой. Острый. Дыхание сбивается. Прохладной рукояткой он удобно ложится в ладонь.
– А где у вас салатницы? – поворачивается ко мне Маша.
– Гм…
– Вот тут. – Он подскакивает и достаёт фарфоровую миску из верхнего ящика.
– Пока вы режете овощи, я помою зелень? – Она явно пытается подружиться.
Я замираю над огурцом, сжимая рукоять ножа. Если выбрать момент, если выбрать правильный момент, то одно резкое движение может изменить мою жизнь.
Он стоит возле небольшой барной стойки напротив и наблюдает за мной. Внимательно, змеино, неотвратимо.
Господи, дай мне сил.
Я шинкую огурцы с помидорами, болгарский перец – это забытое удовольствие делать что-то самой. Маша режет зелень – получается роскошный салат.
– Ну, пойдёмте на веранду, – Владимир достаёт из сумки хлеб, замаринованное мясо, нарезанный сыр, – пока вы будете сидеть и шептаться, я приготовлю шашлык.
Он отдаёт пакеты девушке, сам достаёт пару бокалов, бутылку вина. И мы группой двигаемся к маленькому дворику, тому самому – со столиком и верандой, несем миску с салатом, сыр, оливки в баночке, наструганную в магазине колбасу. Он идёт чуть-чуть позади меня. Он всегда оказывается позади.
Когда мы проходим прихожую, я отмечаю, что литой диск с моей цепью накрыт толстым ковром.
На веранде мой железный стул куда-то подевался (а я-то думала, он прикручен к полу) и стоят три одинаковых плетёных кресла. Недалеко от стола возле белёного забора обнаружился уже расставленный мангал и мешок с углём. Камер тоже нет, впрочем, я подозреваю, что внезапно образовавшееся птичье гнездо под крышей – не что иное, как замаскированная камера.
Мы садимся за стол, он ставит перед нами бокалы:
– Ну что, девчонки мои, красного или розе?
Я вздрагиваю. Когда-то из вин розовое было моим любимым. Я не пила три года. Долгих-долгих три года, почти три. Хотя мне порой кажется, что все тридцать.
Когда мы репетировали позавчера, он сказал, что я должна отказаться от вина, когда он будет предлагать.
– Налей мне немножко розового, а вам, Маша?
– Ой, что вы, меня можно на «ты», – она обернулась к нему, – мне тоже розе, Вовочка.
«Вовочка!» – Я едва не хохочу в голос. Это имя совершенно ему не идёт.
– Ты уверена, мам? – переспрашивает он со значением.
– Да-да, – делаю вид, что не замечаю, – самую малость, за знакомство.
– Хорошо. – Он наливает Маше полный, а мне на пару глотков.
В воздухе разносится удивительный, давно забытый запах. Я беру хрупкий бокал аккуратно за изящную ножку, покручиваю, согревая пальцами тонкое стекло.
– Ну что, я займусь шашлыком, а вы пока поболтайте, только имейте в виду, посекретничать вам не удастся, – он подмигивает мне, – потому что я на самом деле рядом и всё-всё слышу.
Я даже не сомневаюсь. Тем более он наверняка записывает.
– Расскажите, как вы познакомились, – поворачиваюсь к Маше, не решаясь сделать глоток вина.
– А что, Вова не говорил? – Она удивляется.
– Расскажите, как это было для вас. – Мне не хочется называть её на «ты».
Краем глаза я замечаю, как он одобрительно кивает, – я веду себя хорошо.
Глава 5
«Хорошо, всё будет хорошо». – Елена с удивлением обнаружила, что волнуется.
Она заметила его в последний момент, когда он подошёл едва ли не вплотную:
– Здравствуйте.
– Ой! Здравствуйте. – Она сделала два шага назад.
– Разве вы не ожидали меня увидеть?
Она совладала с собой:
– Просто задумалась, а вы появились неожиданно.
Ещё накануне она серьёзно размышляла о том, идти ли на эту встречу.
Оставить это милым приключением уже не получалось, оно стало уже чем-то большим – сыпались СМС и смайлики, «доброе утро» и «спокойной ночи».
Первое и последнее Еленино замужество закончилось два года назад легко и без любви – так же, как началось. С Павлом, юморным технарём-инженером, они прожили пять необременительных лет: как друзья и партнеры. Ездили на море, ходили по гостям и театрам, он был отличным приятелем Кире, но, к радости Елены, своих детей не хотел. Потом Павел неожиданно влюбился, и они разошлись, обойдясь без скандалов и драм. «Все-таки, кроме дружбы, должен вспыхивать какой-то огонь», – подумала тогда Елена.
Та самая единственная подруга Танька-алкоголичка всё науськивала её, мол, надо бы хоть кого-нибудь завести, «так», «для здоровья». Но «так» и «для здоровья» она не хотела, было для неё в этом что-то жалкое. А сейчас и науськивать стало некому. После нескольких проб и ошибок Елена решила, что личная жизнь – это не про неё, и особо этим не тяготилась.
Да и с друзьями как-то не задалось. Школьные остались в далёком Владивостоке, университетские – вместе с университетом и закончились, а новые не приживались. Наверное, она слишком любила свою медицину и не старалась заводить друзей, хотя, конечно, приятели у неё были. Тот же анестезиолог Миша да ещё одногруппница Лизавета – высокая дородная женщина, врач-гинеколог.
– Гм… – Глеб качнулся с пяток на носки, – мы договорились увидеться, но не договаривались о том…
– …что будем делать, – подхватила Елена.
– Точно.
Они стояли перед Казанским собором.
Вечер был внезапно тёплый для ноября. Голый асфальт поблёскивал недавно случившимся дождём, отражая сероватое питерское небо. Собор кусками укладывался в зеркальные лужи, его контуры дрожали и подёргивались от дуновений ветра.
Елене вдруг показалось, что она уже где-то видела эти лужи. Или не эти, но очень похожие, с чем-то непоправимо разваливающимся в отражениях. Стало как-то не по себе, и она инстинктивно сжалась.
– Позвольте предложить вам руку, – Глеб выставил вперёд локоть, – можем немного пройтись и придумать, где и как проведём следующие пару часов.
Она ухватилась за его пальто, как за якорь, ещё раз посмотрела на осколки собора в зыбкой ряби, и они пошли вперёд, к площади Восстания.
– Вы мне так ничего о себе и не рассказали, Глеб. – Елена старалась побыстрее заговорить, чтобы вытеснить из сознания это тревожно-необъяснимое ощущение.
– Расскажу всё, что вы хотите знать, – он посмотрел на неё сверху вниз, – как на духу.
– Так почему вы работаете в «Убере» на своей хорошей машине?
– Гм… – он задумался, – я работаю в «Убе-ре», потому что мне хочется чего-то простого и понятного хотя бы на время.
Она вздохнула. Глеб бросил на неё быстрый взгляд и хмыкнул:
– Понимаю, что звучит странно, я не безработный бродяга, Елена, у меня своя компания, но я временно отошёл от дел, немного теряю в прибыли, но остаюсь на плаву.
Она удивлённо повернула к нему голову:
– Своя компания? Чем вы занимаетесь?
– Я ювелир. Неплохой, но не выдающийся. Создал ювелирную компанию, но… – он посмотрел вдаль, за перекрёсток, – всё изменилось два года назад, когда умерла жена.
– Я вам искренне соболезную. – Елена уже пожалела, что завела этот разговор.
– Спасибо, – он кивнул, – не хочу омрачать нашу прогулку тяжёлыми разговорами, давайте лучше поговорим о вас.
– Это вовсе не тяжёлые разговоры, просто мне было интересно…
– Да-да, – он коснулся руки, лежащей на его локте, – я понимаю. Если коротко, я хотел сказать, что мне надоело бездельничать, и я решил попробовать что-то простое, чтобы подумать о своей жизни: что мне делать с нею дальше.
– И давно вы работаете в «Убере»? – Елена продолжила тему.
– Месяца три или около того, уже успел слегка заскучать, так что, наверное, скоро брошу это занятие. – Глеб посмотрел на небо. – Кажется, накрапывает дождь, вы не чувствуете?
– Пока нет.
– Не знаю, ответил ли на ваши вопросы, – он покачал головой, – что ещё… летом мне исполнилось шестьдесят, детей нет, родители умерли давно, старший брат – пять лет назад. Живу я на Ваське, там же и мастерская, в которой давно не был. Вот, собственно, и вся история. Не слишком увлекательно, правда?
Они шли сквозь плывущий навстречу поток прохожих, и Елене взгрустнулось. Он рассказал о своей жизни в нескольких предложениях. Действительно – не слишком увлекательно. Молчание разделяло их холодом, ширясь в пространстве между ними. Елену стала тяготить его рука, ей захотелось высвободиться и побежать вперёд, но она сдержалась.
– Может, зайдём куда-нибудь выпьем кофе? – Глеб сказал это неуверенно.
Елена равнодушно пожала плечами, дескать, всё равно.
– Послушайте, – он остановился, – Елена, я не сторонник того, чтобы люди делали то, что им не хочется или не нравится. Если…
Она тоже остановилась и посмотрела на него.
Он продолжил:
– Если вам кажется, что наша встреча исчерпала себя, то я могу вызвать вам машину, – он говорил совершенно спокойно, без обиды в голосе, как о чём-то само собой разумеющемся. – Последний раз я ухаживал за своей женой, и это было лет… восемнадцать назад. И, видимо, без тренировки я разучился быть весёлым парнем с неизменным чувством юмора. Я не люблю быть назойливым, Елена.
По мере того как он говорил, её интерес возвращался. Она тоже не любила быть назойливой, и это ей нравилось в других.
– Давайте зайдём в первое попавшееся заведение, которое встретим, а там посмотрим, как пойдёт, хорошо? – Елене было приятно, что он почувствовал её настроение.
Кафешка оказалась несколько шумноватой, но вполне уютной.
– Расскажите о себе, – попросил Глеб.
Елена грела руки о чашку и заговорила бесстрастным голосом радиоведущего:
– В январе мне будет сорок семь, я врач, когда-то жила с собакой и дочерью, сейчас только дочь. Родители живут в другом городе, я типичный провинциал – приехала из Владивостока поступать в мединститут, поступила и осталась. Живу недалеко от Ладожской, впрочем, это вы и так знаете.
– Врач? – Глеб поставил чашку. – Надо же! А какой врач?
Она не любила говорить о собственной профессии, особенно в компаниях, потому что стоило упомянуть об этом, как тут же сыпались рассказы про болезни – неважно какие и неважно у кого.
– Онколог-маммолог, оперирующий хирург, – сказала она скороговоркой, – работаю в диспансере.
Он откинулся на спинку стула:
– Моя жена тоже была врачом, офтальмологом. И умерла от рака.
– Ох… – Елена растерялась. – А в каком институте училась ваша жена? Может, я её знала?
– Чего на свете не бывает. В Первом на…
– На Петроградке? – подхватила Елена. – И я! Погодите, а она, сколько ей лет… было лет…
– Она моложе меня на десять лет, – Глеб оживился, – вот уж не ожидал совпадения! Соответственно, старше вас почти на четыре. Катерина… тогда ещё Степанова.
– Катерина Степанова… Катерина… – Елена изо всех сил напрягала память, пытаясь вспомнить девушку с этим именем, и не могла. – А как она выглядела?
– У меня есть фотография, я могу показать, но мне кажется, это не очень уместно. – Он смутился.
– Гм… – она задумалась, – покажите, ничего страшного.
Он достал из кармана небольшой чехол, а из него фото.
– Правда, здесь она незадолго до болезни, старше, чем была в институте.
С фотографии на Елену смотрела женщина с короткими рыжими кудрями, чуть курносая, с полными губами и волевым подбородком. Не красавица, но что-то в ней было. Она смотрела открыто и прямо, улыбаясь тому, кто её снимал.
– Красивая, – Елена вернула снимок, – но нет, к сожалению, не помню. Думаю, мы с ней разошлись в несколько курсов, знаете, как бывает – старшекурсники уже сами по себе и с молодняком знаться не хотят.
Он положил фотографию обратно – не в бумажник или паспорт, а в отдельный чехол, и Елена это отметила.
– Я любил её, – задумчиво сказал он, – прошло два с половиной года. Я и не думал, что могу кого-то встретить, решил, что мы с Глашкой так и состаримся вместе.
– С Глашкой?
Глеб засмеялся:
– С кошкой. Елена, может быть, это преждевременно, и, может быть, из нашего знакомства ничего не получится, но я рад, что встретил вас.
За соседним столиком смеялась молодёжная компания, из динамиков лился джаз, позвякивал колокольчик то открывающейся, то закрывающейся входной двери… дзынь. Лоскуты холодного, пропитанного дождём воздуха ноябрьским бархатом повисали за темнеющими окнами.
Они продолжали разговаривать. Немного неуклюже, немного неловко, разучившись это делать и пытаясь научиться снова.
Заказали коньяк, ещё кофе и по ломтику торта, отставляли в сторону чашки, просыпали сахар, барабанили пальцами по столу, приближая и приближая руки друг к другу, но не решаясь коснуться. Он улыбался, она хохотала, он постукивал носком ботинка, слушая про её занятия танцами в далёком детстве, она наматывала на палец салфетку, когда он рассказывал, как учился играть на гитаре. Смех, крошки, огоньки и блики по столу…
Через два часа они доехали до её дома и, как школьники, остановились у парадной. Он хотел её поцеловать, и она хотела, чтобы он её поцеловал: они робко смотрели друг на друга, не зная, как быть.
– Это, право, смешно, – он нервно дёрнул щекой, – вы не находите?
– Ужасно смешно, – подтвердила она.
– Чувствую себя подростком, – он смотрел на неё сверху вниз, – я хочу вас поцеловать, Елена.
Она молчала, глядя в его тёмные глаза. Он провёл пальцами по её волосам, бровям, щеке, наклонился и коснулся губами её губ. Очень легко.
Тепло. Запах – розмарин и ежевика. Брызги дождя, долетающие с козырька парадной, и ягодное тепло позднего вечера.
Он был осторожным и нежным.
– Спасибо за чудесный вечер, Елена, – проговорил он шёпотом почти на ухо и отступил на шаг.
Она открыла глаза:
– Да.
– Мы ещё увидимся?
– Да. – Ей хотелось встать на цыпочки и обнять его, но она просто улыбалась, касаясь дверной ручки.
– Я вам напишу, – он сделал ещё шаг назад, – доброй ночи.
Ночь за моими окошками темнее и беспросветнее, чем где бы то ни было.
Мне приходится умолять:
– Прости меня, прости, я не хотела, просто так… так само вышло, Володя, ты же знаешь, милый, как я тебя люблю, пожалуйста, не нужно успокоительное. Пожалуйста.
Я не хочу транквилизатор, очень не хочу.
– Ты мне обещала! – В его голосе разочарование и злость. – Ты же мне обещала, мама!
– Ведь всё прошло хорошо, – я молитвенно сложила руки, – только пару глотков вина, всего два глотка!
– Но ведь я тебе говорил отказаться! Ты помнишь? – Он повышает голос. – Я же тебе сказал!
– Прости. Прости-прости. Я очень старалась. Я подумала, что будет странно, если я совсем не буду пить вино. А так – всего пару глотков. И мы с Машей разговорились. Я ведь ей понравилась, правда?
– Да кто её спрашивает! – Он фыркает. – Главное, чтобы она тебе понравилась! Она тебе нравится?
– Конечно, – я сладко улыбаюсь, – она славная девушка. И, по-моему, очень тебя любит. Так смотрит на тебя!
– Как? – Ему приятны мои слова.
– О! С восхищением! – Я стараюсь его задобрить. – Поверь, материнское сердце чувствует, эта девушка в тебя влюблена. И к тому же она очень красивая и очень добрая.
Он немножко обмяк:
– Ты правда так думаешь, мам?
– Конечно, – я делаю к нему шаг и кладу руку на плечо, – я так за тебя рада! И за неё! Вы славная пара! И замечательно смотритесь вместе.
Он любит, когда я его касаюсь, но по собственной воле я это делаю только тогда, когда нужно его задобрить. Похоже, его гнев немного утих. Он не терпит непослушания. И я стараюсь его не злить. Это почти всегда оборачивается тянущим небытием беспамятства от транквилизаторов.
– Я привезу её ещё как-нибудь, – он садится на мою кровать, – она тоже от тебя в восторге. Ещё бы! Если бы она сказала про тебя хоть одно плохое слово, наверное, я бы мог её убить.
Я понимаю, что его слова вовсе не метафора.
– Ну что ты, – подволакиваю цепь, сажусь рядом и ласково треплю его по волосам, – она славная девушка и ничего плохого не думает. Давай-ка я тебе почитаю.
Это мой последний козырь.
Я ложусь на кровать.
Он подходит к полке, достаёт книгу, потом забирается с ногами ко мне и кладёт голову на плечо.
Это единственный человек, чьё тепло мне дано ощутить.
Я открываю «Денискины рассказы», которые знаю почти наизусть, начинаю читать и мысленно молюсь о том, чтобы он забыл о тех двух глотках вина, которые я сделала без его одобрения.
– Послушай меня, – он поворачивается ко мне, берёт за голову и приближает своё лицо, едва не касаясь меня носом, – послушай меня, мама, – говорит чётко по слогам, – если ты будешь вести себя хо-ро-шо, то ВСЁ будет хо-ро-шо.
Я киваю, затаив дыхание, чувствую его запах – дерева, корицы и жасминового чая. Он берёт меня за волосы, тянет, моя голова откидывается назад, но я должна смотреть на него.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?