Текст книги "Рыжая фея из глухомани"

ФАЯ

– Ты только футболку сними, я синяки и ссадины мазью намажу. Пока ты спал, я не могла до спины твоей добраться. Мы ж с Максом и Мишаней тебя волоком тащили на покрывали, так что там на спине явно картина маслом…

Пока я болтаю, Леший, как я называю его про себя, снимает одним движением футболку, и я просто ахаю от изумления – до чего же красивое тело! Настолько идеальные пропорции, что с него только статуи ваять и картины писать! И мне безбожно хочется это всё потрогать!

– Что? Так всё плохо? – хрипло спрашивает Лёша, глядя на меня через плечо.

– Да… То есть, нет… – отвечаю каким-то вдруг севшим голосом, – просто… очень много… синяков.

Проходим в комнату, дети сразу окружают его плотным кольцом, не давая пройти дальше.

– Дядя Леший, ты что, в кино снимался? Ты супергерой? Спасатель? – тараторит Тихон. По характеру он у нас совсем не тихий, а наоборот, самый громкий и заводной, как маленький мячик – всё время готов прыгать, скакать и носиться, как метеор.

– Спасатель – да, но пока не супергерой. И в кино что-то пока не берут.

– Дядь Леший, ты как Халк, такой же огромный, только не зелёный!

Лёша весело смеётся, но почти сразу начинает кашлять – больное горло даёт о себе знать.

– Дети, идите к себе в комнату, дяде Халку нужно ещё поспать, чтобы выздороветь. Миш, забери малышей, займи их чем-нибудь, а ещё лучше – пойдите погуляйте!

– Мы так и собирались, я уроки уже доделал. Ты только Дашу собери, мы её на санках покатаем.

– Давайте так, вы с Тишей пока идите, а я сначала дядю Халка зелёнкой намажу, а то он у нас неправильный Халк, синий от синяков, а не зелёный. А потом я Дашутку одену, выведу к вам.

Дядя Халк, ложись, пожалуйста, и покажи мне свою спину.

Мальчишки с гомоном убежали одеваться, Дашутка тоже утопала за ними. Лёша лёг на живот, подставив мне для процедур свою необъятную спину. Дети правы, это просто гора мышц! Со спины это выглядит ещё внушительнее, чем спереди! И сейчас вся эта красота в моей власти! Я взяла мазь и лёгкими движениями начала втирать её в синяки и ссадины, поглаживая и наслаждаясь прикосновениями к его коже, его великолепному телу… Уже всё, что можно было намазать, намазано, но я, забывшись, продолжала гладить и изучать руками твёрдость его мышц, какую-то волнующую гладкость его кожи… Я просто не могу остановится и уже мои поглаживания и растирания перестали быть всего лишь медицинской процедурой, а стали напоминать очень интимную ласку… В какой-то момент я это осознаю и понимаю, как далеко зашла. Лёша под воздействием моих поглаживаний, видимо, просто уснул. Зато я себя чувствовала, как будто пробежала марафон – грудь тяжело вздымается, губы пересохли и появились какие-то ноющие ощущения внизу живота. Всего лишь поглаживая его, прикасаясь к его коже, я перевозбудилась до такой степени, что находится с ним рядом было уже небезопасно.

Максимально быстро я наложила мазь и повязки ему на руки и щиколотку, собравшись просто очень быстро сбежать. Мне нужно было на воздух, на улицу, остыть и успокоиться. Зря я надеялась, что он спал. Леший повернулся на спину и схватил меня за руку, усадив рядом. Я смотрю в его темно-шоколадные глаза и вижу, что он всё понял. Понял, что я сейчас чувствую. От этого мне ещё сильнее захотелось сбежать. Я тяну свою руку, но он не позволяет её освободить. Леший притянул мою ладонь к своим губам и закрыв глаза, прижался к ней лицом, целуя и лаская…

– Лёша, – почти задохнувшись от нахлынувших ощущений, я смогла чуть слышно прошептать, – не надо…

– Это всего лишь… благодарность… – так же шёпотом произнёс Леший.

Высвобождаю свою ладонь и просто сбегаю. Я взрослый человек и вполне осознаю, что было сейчас между нами и что могло быть дальше. Но как мне после этого его отпустить? Ведь ещё день, от силы два, и он улетит в свою Москву, и забудет обо мне очень быстро. А я буду задыхаться здесь от тоски по нему. Мне нельзя. Мне нельзя становится слабой, расклеиваться. У меня малыши на руках. Не время любить и страдать. Пока я вполне могу отпустить его безболезненно. Если же поддамся слабости и пойду на поводу своего желания, потом будет очень больно, невозможно больно, на разрыв. Я уже проходила это. С Егором. Это сейчас, через пять лет, я могу говорить об этом спокойно. А тогда я просто умирала, настолько мне было больно принять то, что он отвернулся от меня, наговорил гадостей и просто выбросил за ненадобностью. Я бесконечно верила ему, верила, что у нас не просто отношения, а мы единое целое, и по-другому не может быть. Оказалось, может. Оказалось, можно оторвать у себя с кровью часть души, часть сердца, часть самой жизни, как мне тогда казалось, и выжить. Время затянуло эту рваную рану, и душа постепенно перестала выть побитой собакой. Я не хочу переживать это снова. Слишком сильно я верю людям и слишком сильно люблю. Прирастаю душой намертво. Лучше совсем никаких отношений, чем потом сходить с ума от боли. А уж с Лешим у нас точно ничего серьёзного быть никогда не может. Где мы с детьми, а где он. Кто мы для него? Он всего лишь случайно свернул не на ту тропинку со своей дороги. Совсем скоро он вернётся на свою дорогу, и мы станем для него всего лишь воспоминанием.

Моим первым и единственным мужчиной был Егор, это было очень давно. Видимо, поэтому меня так накрыло – организм просто потребовал своё. Я уже полчаса гуляю с детьми на морозе, а меня всё ещё бросает в жар от мыслей о его губах на моей коже! И это всего лишь невинная ласка! Даже думать не хочу, чтобы со мной было, если бы он меня поцеловал…

ЛЕШИЙ

Когда просыпаюсь, за окном уже темно, в доме тихо, только слышно, как Фая что-то негромко поёт. Вроде бы колыбельную. Наверное, Дашу укладывает. Не знаю почему, но хочется на это взглянуть, хоть одним глазком погрузиться в эту атмосферу домашнего, семейного уюта. Тихо подойдя к дверям спальни, немного раздвигаю плотные шторы.

На большом угловом диване, возле стены, положив Дашу себе на колени, сидит Фая. Одной рукой она держит девочку, немного покачивая и напевая ей незамысловатую колыбельную:

– Ай, баю, ай, баю

Баю, доченьку мою,

Моя доча баю-бай,

Моя доча засыпай…

Обняв другую её руку и прижавшись к ней щекой, спит вихрастый Элвин-Тихон. С краю, в свете бра, лёжа на боку, Мишка читает книжку. Не рубится в телефоне, а читает. В наше время – это что-то из ряда вон.

Вообще, картина так берущая за душу, что на меня разом накатывает какая-то волна щемящей тоски.

Хотел бы я такую семью? Однозначно, безоговорочно, именно такую, тёплую и душевную. Хотел бы я такую жену, как Фая? Только такую и хотел бы – нежную, любящую, ласковую. Хотел бы я прямо сейчас всё изменить и променять свою свободу и одиночество на семейный быт и море ответственности? Нет. Не готов. Пока не готов. Да, мне хочется именно такую семью, но не сейчас. Когда-нибудь потом. Что-то ещё не даёт мне сделать этот шаг, что-то ещё держит меня в моём одиночестве и не отпускает. Я, всю свою жизнь ждущий тепла родного человека, не могу переступить эту черту и оставить своё одиночество в прошлом.

То, что произошло сегодня с Фаей, я могу понять. Когда у Фаи был мужчина? Она посвятила себя детям и совсем не похожа на ту, кто станет заниматься сексом для здоровья. Что-то она там говорила про какого-то Егора, но, по её словам, расстались они ещё до появления Даши. То есть, как минимум три года она одна. Так что её реакция вполне объяснима. А вот моя реакция меня несколько удивила. Я, уже настолько пресыщенный женскими ласками и более интимного характера, поплыл как мальчишка, когда она начала, сама того не замечая, ласкать меня своими нежными руками. Не смог сделать вид, что сплю и схватил её за руку. Напугал её, совсем невинно поцеловав её маленькую ладошку. Представляю, как бы она напугалась, если бы откинула одеяло и увидела бы, к чему привели её незапланированные ласки и нежные поглаживания! Если это называется – лечить синяки и ссадины, то я готов пойти ещё откуда-нибудь свалиться, чтоб только снова испытать эти божественные ощущения, когда Фая, забывшись, начинает ласкать и нежно поглаживать.

В сущности, мы с ней в чём-то похожи. Только я, боясь и не принимая серьёзных отношений, меняю девушек, не задерживая их возле себя и на неделю, она же совсем отказалась от любых отношений. Мы оба боимся поверить и доверится. Боимся быть преданными. Все восемнадцать лет я надеялся и ждал, что Она придёт, всё объяснит и будет рядом. И у меня будет настоящая семья. Нас учили в детском доме, что мы все – семья. Но, по сути, каждый из нас оставался один, каждый из нас нёс свою боль изо дня в день, из ночи в ночь. И каждый, даже те, кто знал, что родителей нет, умерли, всё равно ждали их – каждый день. И лучший сон для каждого был, когда снилась мама! Единственное заветное желание каждого детдомовского ребёнка – мама! И в три года, и в пять, и в восемнадцать!

Фая взяла на себя самую главную миссию – она стала мамой для трёх ребятишек, которые остались совсем одни на всём свете. Они даже представить не могут, как им повезло!

Меня брали в семью трижды. И трижды я снова возвращался в детский дом.

В три года вернули назад через месяц. Оказывается, дети плачут! У детдомовских детей много страхов, они могут плакать часто и кажется, беспричинно. Приёмные родители не смогли этого выдержать, это оказалось слишком сложно для них. Они не ожидали, что дети – это так тяжело.

В пять лет меня вернули через два месяца. Я был чересчур замкнут. Взрослым, решившим взять меня в дети, показалось, что я их ненавижу, поэтому не хочу с ними разговаривать, не хочу быть хорошим мальчиком, бесконечно благодарным, что его приняли в семью. А я, скорее всего, просто банально боялся! Боялся поверить. Боялся доверится.

В восемь лет меня взяли в семью, где уже было два мальчика. Даже не знаю, зачем они взяли меня. Мальчишки были сильно старше – одному пятнадцать, другому семнадцать. Они смотрели на меня так презрительно, цедя слова сквозь зубы. При любом удобном случае унижали меня и обзывали подкидышем. Взрослые, почему-то не вступались за меня и видимо решили, что мы должны сами найти общий язык. Однажды мы его нашли. Мы подрались с тем мальчишкой, что помладше. В кровь. После этого я собрал свои вещи и ушёл сам в детский дом. В свои восемь лет я пришёл к директору детского дома, Галине Михайловне, и сказал:

– Я не хочу жить в семье и больше ни к кому не пойду! Моя семья – детский дом!

И больше мне семью не искали.

С женщинами у меня всё предельно просто. Они как-то сами появляются в моей жизни. Я никогда не прикладывал каких-то усилий, чтобы познакомится или кого-то соблазнить. Общение с ними ограничивается ни к чему не обязывающими шутками, лёгкими комплементами и моим обещанием перезвонить.

Была одна девушка, которая вызывала нечто большее, чем простое желание заняться ни к чему не обязывающими сексом и разбежаться. Но меня опередил мой лучший друг. И слава богу! Вряд ли бы я смог дать ей то, что дал ей Никитос, и вряд ли бы Лиза полюбила бы меня так, как любит его. Значит, это изначально была не моя женщина. Интересно, а моя женщина вообще существует? Или я так же всю жизнь буду ждать встречи с ней, как до восемнадцати лет ждал встречи с Ней?

Из размышлений меня вывели мягкие, почти кошачьи, шаги Фаи.

– Лёша, надо поесть. Я поставила тебе на столе. Потом ещё укол и горло побрызгать.

– Снова один бульон?

Улыбается. Значит не злится и не обижается. Это хорошо.

– Можно уже и супчик поесть.

– Фая, – снова беру её за руку.

Сам не знаю, почему, но мне хочется к ней прикасаться.

– Прости меня, ладно? Что-то занесло меня…

Аккуратно высвобождает руку и отходит на безопасное расстояние.

– Ничего, я не обиделась. Кушай, я пока лекарство приготовлю.

С аппетитом съедаю всё, что Фая оставила для меня на столе – кажется, не ел ничего вкуснее! Всё свежее и такое домашнее! Даже хлеб выпечен в хлебопечи, а не куплен в магазине. Если бы она решила проложить путь к моему сердцу через желудок, у неё бы это вполне получилось. Наверное, я за всю жизнь не питался так по-домашнему. В детдоме – столовское питание, а потом – холостяцкое – пицца, роллы, суши, пельмени, макароны… А тут борщик, нежнейшие котлетки и пюре, компотик… Всё просто, но очень вкусно. Я на секунду почувствовал себя частью этой семьи, а не волком-одиночкой, никому не нужным и ничего никому не должным…

ФАЯ

Утром приехал Макс. Они с Лёшей сразу нашли общий язык, договорились после завтрака заняться шедом для кроликов. Я стараюсь не попадаться Лешему на глаза, да и самой видеть его лишний раз не хочется. Не нравится мне то чувство, что поселились во мне с того раза, как он прижимался губами к моей ладони. Стараюсь загрузить себя делами – сперва гуляем с Дашей и Тихоном, катаемся на горке. Мы вернулись только к обеду – мокрые, замерзшие и все в снегу, но весёлые и довольные. Тихон болтает без умолку и не даёт моим мыслям вернутся в неправильное, ненужное русло. Мишель вернулся со школы, и мы с детьми вместо вместе дружно и весело обедаем. Кажется, я занята каждую минуту. Но что бы я не делала, я постоянно чувствую присутствие Лёши. Я всё время ощущаю где-то на заднем плане – он здесь, рядом, он в моей жизни. И следом приходит мысль – это ненадолго! Совсем скоро, может быть, даже сегодня или завтра он улетит в свою Москву, и я никогда его больше не увижу. От этого становилось так тоскливо, что я невольно начинаю хмуриться и судорожно вздыхать. Конечно, дети всё это замечают.

– Мама, ты заболела? У тебя голова болит?

– Да нет, Тиша, всё в порядке. Устала просто, наверное.

В прихожей шумно завозились мужчины.

– Дети, пойдёмте в комнату, пусть теперь мужчины покушаю, а мы поиграем во что-нибудь. Давайте в «Монополию»? Сто лет не играли!

– О, здорово! Опять Мишка всех обыграет!

– Вы пока идите, раскладывайте игру, а я сейчас мужчинам на стол накрою и к вам приду.

Пока накрываю на стол, не вижу, но чувствую, мозжечком, наверное, что в кухню вошёл именно Лёша. Внутри меня сразу появляется какая-то вибрация. Мне одновременно хочется и убежать отсюда, и побыть с ним рядом, хотя бы видеть его и слышать.

– Фая?

– Да? – поворачиваюсь и смотрю на него, пытаясь улыбнуться.

– Ты не разговариваешь со мной?

– Почему?

– Мне так показалось. Ты меня избегаешь? Ты всё же обиделась на меня?

– Нет, Лёша, тебе показалось. Ты извини, детям обещала поиграть с ними. Вы кушайте с Максом.

Совсем не могу говорить, кажется, ещё немного, и просто расплачусь, так меня накрывает давно забытыми чувствами. Хотя нет, не забытыми. Я ничего такого к Егору не чувствовала. Просто мы с ним дружили, потом начали встречаться, и я поверила, что у нас всё всерьёз и навсегда. Меня никогда так не трясло от него. Там было всё просто и понятно. А здесь меня раздирает всю противоречиями. Я не могу находится с Лёшей рядом, и я хочу, очень хочу видеть, слышать его, а ещё больше хочу, чтобы он снова взял меня за руку…

Что он и сделал.

– Фая, посмотри на меня!

Я изо всех сил прикусываю губу, чтоб не расплакаться и всё же нахожу в себе силы посмотреть на него.

– Я понимаю, что с тобой происходит. Это пройдёт. Я заказал билет. Сегодня улетаю. Макс отвезёт меня до аэропорта.

Он проводит по моей щеке и, глядя прямо в глаза, тихо произносит:

– Ты – самое светлое, что было в моей жизни… Спасибо тебе…

Этого я уже не выдерживаю. Слёзы неудержимо катятся по моим щекам горячими горошинами.

Высвобождаю свою руку из его медвежьей, но такой нежной, ладони и ушла. Сказав детям, что к сожалению, не смогу с ними поиграть, ухожу на двор. До позднего вечера вожусь с кроликами, козами, курами. Чищу, скребу, заселяю новый шед. Слышу, как уезжают Макс с Лёшей, но не нахожу в себе сил подойти попрощаться. Мы уже сказали друг другу всё, больше сказать нечего. У него совсем иная жизнь, и он правильно сказал – это пройдёт. Забудется, как и не было. Просто нужно продолжать жить, как раньше и выкинуть всякие глупости из головы. Жаль только, что сказать легче это, чем сделать…

ЛЕШИЙ

– Привет, Никитос! Как ты там в своей Испании? На солнце не сжарился?

– Здорово, братка! Да пока нет. Зима ведь! Ты чего такой довольный?

– Да я тут в такой попандос попал. Можно сказать, второе день рождения приобрёл!

– Ой, да у тебя после каждой спасоперации новый день рождения! Ты же свою башку вечно в самое пекло пихаешь! Как вроде казённая она у тебя! Опять спасал кого-нибудь?

– На этот раз меня. Не поверишь. Да я сам с трудом верю. Иваныча же помнишь? Мы вместе к нему как-то охотиться ездили.

– Ну, конечно помню. Никого тогда не наохотили, зато самогону с твоим Иванычем выжрали – флягу! Я потом думал, я сдохну! Так и чё, вы снова с ним ужрались вусмерть, и вас кто-то спас?

– Совсем ты там в своих испаниях испортился и плохое про меня думать стал. Ну, когда это я жрал вусмерть? Не, в этот раз мы не усугубляли. Я ж поохотится прилетел к нему. Короче говоря, не поверишь, подвернул ногу, в пургу попал и сбился с маршрута, ушёл хуизнат куда, в какой-то овраг свалился, в полубессознательном состоянии дополз до какого-то стога и там вырубился совсем. И пришла ко мне лесная фея с золотыми волосами и зелёными глазами. И спасла меня.

– Ты чё там курнул? На какие сказки тебя потянуло?

– Да, блин! Серьёзно, всё так и было. Приехала такая лесная красавица с братом за сеном, а я там замерзаю. Привезли меня домой, а я всё ещё живой! Уколы мне ставила, на ноги подняла. Сам не верю, что всё это со мной было!

– А сейчас она где?

– Ну где? Там, в деревне у себя…

– Ну, ты и подлец!

– Я?! Почему?!

– Сам не догадываешься?

– Не-е…

– Она тебе жизнь спасла, ухаживала за тобой, да ты как минимум на ней женится должен был!

– Да не дозрел я ещё до этого…

– Да ты перезрел уже! Тебе тридцать! Ты во сколько дозреть предполагаешь? В 60? Что, некрасивая?

– Да нет, очень красивая, но…

– Лёха, что «но»? Что тебе ещё-то надо?

– Никитос, не лечи меня! Ты мне лучше скажи, как мне её отблагодарить? Интим не предлагать. Деньги она не возьмёт.

– Блять, Лёха – ты форменный идиот, реально тебе говорю! Женись на ней! Красивая девушка, которая деньги не возьмёт, готовая ухаживать за тобой…

– Ещё она мне подгузники меняла, я ж почти двое суток без сознания с воспалением лёгких валялся…

– Ааааа! Лёха, всё! Не звони мне, пока не скажешь, что ты на ней женишься! И привези её к нам с Лизой! Я хочу посмотреть на эту святую женщину!

– Ты не далёк от истины. Я бы сказал – она не просто святая, она трижды святая! И я впервые скучаю по девушке и хочу с ней увидеться снова.

– Так у вас что-то было?

– Не, Никитос, она не такая…

– Бля-а-а, она ещё и не такая! Ты вообще в своём уме? Лиза, ты слышишь, что он говорит? Лиза тебе передала, что ты малодушный трус!

– Передай Лизе, раз уж решил передастом поработать, что именно этими словами я себя и называю. Не готов я ещё к такому решению. Мне нужно время.

– Лёха, какое время? Может, она обещала подождать? Ты ж сто пудов дал ей понять, что больше в её жизни не появишься. Не успеешь моргнуть глазом, рядом с ней объявится какой-нибудь ушлый хмырь, которому не нужно будет время. Ещё одну такую найдёшь потом?

– Такую точно нет…

– Так и чего ждём? Пока она замуж выйдет?

– Никитос, я подумаю, я и так над этим думаю. Наверное, мне нужно было, чтоб кто-то, например, ты, сказал мне, какой я идиот, чтоб я сам это понял…

Я оставил Фае свой номер, а её телефон и не подумал попросить. Не подумал, что буду скучать по ней и буду хотеть услышать её голос. И теперь действительно чувствую себя идиотом. Что мешало нам просто общаться в том же вотсапе? А она ведь ни за что сама не наберёт и не позвонит.

Как только прилетел, с головой погрузился в работу. Было несколько разных спасопераций и много-много тренировок. Стремительно пролетел месяц, когда я всё же решился позвонить Никите и рассказать про Фаю. Я на стопицот знал, что он мне скажет, поэтому и не звонил. Впервые я так скучал по девушке, что сам костерил себя разными словами, что не взял её номер. Конечно, Никитос во всём прав, а Лиза права трижды – я просто малодушный трус! Лучше Фаи в моей жизни никого не было и не будет, а я просто взял и улетел. Я даже не дал ни единого шанса нашим отношениям, потому что испугался, что эти отношения могут возникнуть.

Я не грёбанный психолог, но даже я понимаю, почему боюсь отношений. Всего лишь боюсь быть преданным в тот самый момент, когда поверю, что у меня может быть семья и доверюсь со всеми потрохами. Но неужели Фая могла бы меня предать и оставить? Кто угодно, но не она! Уверен, даже если я стану неходячим инвалидом, она будет рядом! И ведь она дала мне понять, что я небезразличен ей! Ну вот что мне стоило остаться ещё на несколько дней и наладить с ней отношения, поближе познакомится с малышнёй? Пусть не сразу, но постепенно страх бы ушёл, а Фая бы осталась. Малодушный трус! Всё верно!

Просто надо взять отпуск без содержания и махнуть к ней. И перестать быть таким трусом! И всего лишь!

Приняв такое решение, я как-то внутренне успокоился, подумав, что всё будет хорошо. Никакого хмыря у Фаи не появится за такой короткий срок, и я всё же попробую завязать с ней отношения. Просто поговорю с ней на чистоту, как есть. Она как никто должна меня понять и дать мне немного времени. Не могу ж я вот так, сразу, позвать её замуж? Моя пугливая психика этого не выдержит, и я опять сбегу. Нужно постепенно, маленькими шажочками. Тогда может что-то и получится.

Мои размышления прервало треньканье вотсапа. Сообщение с незнакомого номера. Блин, не может быть!

«Лёша, здравствуй! Это Фая.

Ты прости меня, пожалуйста, не ругайся только. Сначала прочитай всё от начала до конца. Я конечно не имела права лезть в твою жизнь. Но уже что сделано, то сделано.

Я нашла твою маму.

Пожалуйста, не злись. Просто прочитай, что она мне рассказала. А дальше уже сам решай, как поступать.

Я ведь смотрела твои документы и знала, как твоя фамилия и отчество, и дату рождения. Признаюсь, специально поехала в детский дом и попросила у Галины Михайловны данные на твою маму. Галина Михайловна, конечно же, ни за что не хотела мне их давать. Сказала, что знает тебя, что ты часто приезжаешь и привозишь детям подарки. Что если бы хотел, сам бы попросил данные на свою мать. Всё-таки я её уломала. В твоём деле есть адрес твоей мамы. Жила она тогда в этом же городе, только на окраине.

Я поехала туда. Мне открыла немолодая и очень печальная женщина, видно, что в молодости она была очень красивой.

Я сказала, что ищу Ольгу Владимировну Северскую. Конечно, я не надеялась, что вот так сразу мне повезёт. Надеялась только, что может быть узнаю хоть что-то про твою маму. Я просто онемела, когда женщина сказала, что она и есть Ольга Владимировна. Я не знала, что говорить дальше. И просто сказала первое, что пришло в голову. Сказала, что знаю её сына, Алексея Северского. А она просто упала в обморок, так и осела в дверях, я с трудом поймала её на руки.

Кое-как дотащила её до кровати, благо, она маленькая и худенькая, привела в чувство.

Потом мы весь день, до последнего автобуса разговаривали, вернее, она мне рассказывала свою жизнь.

Лёша, когда я услышала её рассказ, я не могла промолчать и не написать тебе. Ты можешь сколько угодно ругать меня и говорить, что это не моего ума дело. Но я ни секунды не жалею, что нашла её и выслушала.

Её мама умерла, когда ей было шестнадцать, тогда же её изнасиловал отчим. Она была красивой девочкой. Но в своей жизни ничего не видела. Мама с отчимом пили, отчим постоянно бил её и мать. Когда он её изнасиловал, дал ей большую сумму денег. Сказал, что если она раз в месяц будет с ним этим заниматься добровольно, он перестанет распускать руки и платить ей будет хорошо. Она согласилась. Она была ещё ребёнком, забитым и никому не нужным. На деньги она купила себе одежду и еды в дом. Так продолжалось целый год. Когда ей исполнилось семнадцать, отчим привёл своего друга, такого же ублюдка, как и он сам. Этот подонок так же предложил Оле деньги за секс с ним. И она, побоявшись, что, если не согласится, они будут насиловать без всяких денег, снова согласилась. Не осуждай её, пожалуйста, Лёша. С ней рядом совсем никого не было, кто помог бы или поддержал. А однажды к ним домой приехал какой-то мужик и сказал ей собираться. Сказал, что отчим проиграл её в карты. Что она будет теперь работать в фирме. Если она не согласится, и отчима, и её просто убьют и сбросят в колодец за городом. Она не понимала, что они просто запугивают её, чтоб она на всё согласилась. Отчим бил её с раннего детства и издевался над ней. Поэтому сразу поверила, что её запросто убьют, если она не согласится работать. И она пошла в фирму. Практически в первые же дни попала на так называемый «субботник», она и ещё несколько девочек. Два дня толпа отморозков насиловала их и не выпускала. Так фирма преподнесла подарок нужным людям. Насколько она поняла, это были люди из МВД. Через два дня полуживых девчонок привезли обратно. Те девочки, что были с ней, давно уже работали в фирме и предохранялись таблетками, а Оля была новенькая и ничего такого не знала. И конечно же забеременела.

Хозяин предложил девочкам поехать работать в Турцию, сказал, что там они будут работать горничными, а не проститутками. Практически все были согласны. Но он выбрал всего четверых девочек. В том числе и Олю. Ведь отбирали только тех девочек, у которых никого нет и кого никто не станет искать. Сказал, что нужны паспорта, чтобы оформить договора. Оля паспорт должна была получить только через два месяца. Он сказал, ничего страшного, можно подождать.

Вскоре Оля поняла, что беременна. Она скрывала это, как могла, почти до 4го месяца. Хозяин так орал на неё, сказал, что убьёт вместе с ребёнком, что она его подставила и теперь должна ему. Олю оставили работать в квартире, где жили все девочки. Она мыла, убирала, стирала, готовила кушать на всех девочек. Когда пришло время рожать, она стала умолять хозяина, чтобы он разрешил оставить малыша, что она будет также отрабатывать, готовить, стирать, убирать, хоть всю жизнь, только бы он позволил оставить ребёнка с ней. Но хозяин сказал, что если она хочет, чтобы ребёнок вообще остался жив, то должна отказаться от него. Иначе он задушить его собственными руками, а она, как и ожидалось, поедет работать в Турцию. Как не больно ей было тебя оставлять, сколько она не плакала и не умоляла, это чудовище было неумолимо. Он сказал ей, что если она вздумает сбежать, то те же самые менты, что насиловали её на «субботнике» найдут и прикончат и её, и ребёнка. И она тебя оставила. Только написала в заявлении об отказе, что назвала тебя Алексеем Владимировичем Северским.

Она дала тебе отчество в честь своего отца. Он погиб, когда ей было семь лет. Мама стала сильно пить, не смогла смирится со смертью любимого человека. И в их жизни появился Николай, отчим Оли. Отца она хорошо помнила, он был очень добрым и в ней души не чаял. Отец – это было единственное светлое воспоминание в её жизни.

Потом её отправили в Турцию. Никакой, конечно, горничной она там не работала. Русских девочек туда поставляли в бордели. Они были рабынями в прямом смысле. Живыми оттуда мало кто вернулся. Их туда и отправляли – в один конец. Года через три её привезли с сильным кровотечением умирать в одну частную клинику – туда часто привозили таких покалеченных девочек. Кто-то выживал и возвращался обратно в ад. Но большинство умирали, потому что их везли в клинику только тогда, когда о жизни речь уже не шла. Доктор всё же вовремя остановил кровотечение, зашил её, а когда она пришла в себя после наркоза, предложил. Он сказал, что не может вернуть её обратно этим зверям. Сказал, что скажет им, что она умерла. У них налажена практика, иногда девочек, которые уже умирали, просто пускали органы и продавали. В таких случаях клинике за операцию не платили. И с моргом клиника сама решала вопросы в этом случае. Не знаю, что случилось. Столько девочек прошло через руки этого доктора, что произошло с ним, что он не смог вернуть Олю обратно и спас её. Он не просто спас, он дал ей новую жизнь.

Он в эту же ночь отвёз её за много километров от этого города в дом своих престарелых родителей. Оставил Оле лекарства, сказал, как обрабатывать швы и пообещал приехать через неделю.

Оля выздоровела и стала жить в этом доме в качестве прислуги и сиделки для родителей доктора.

Так прошло ещё пять лет. Однажды, когда приехал доктор к своим родителям, она спросила, может ли она надеяться когда-нибудь вернутся на родину. Доктор сказал, что это невозможно. Эти люди, что занимаются бизнесом с поставкой девочек из России, сидят на очень высоких местах. Если узнают, что оставил её в живых, то убьют и его, и её. Сказал, что люди эти очень опасные и у них везде связи. Сказал, если она хочет жить, то дальше этого дома уходить не должна. Она смирилась и постаралась забыть, кто она и откуда. Она радовалась каждому дню, где нет насилия, бесконечного ужаса и боли. Всё тело у неё было в шрамах, которые, слава богу, уже давно не болели. Она показала мне свои руки до локтей – на это невозможно смотреть без слёз! Девочек-рабынь из России обычно поставляли всяким лютым извращенцам, которые любили не просто причинять боль, а конкретную боль – резали, прижигали, прокалывали кожу. Эти девочки жили в постоянном аду и очень быстро умирали. А бизнес процветал.

Но самый главный её шрам не переставал болеть никогда. Каждую ночь, как бы плохо ей не было, она молилась за тебя и просила только об одном, чтобы ты рос здоровеньким и смог простить её, если хоть когда-нибудь она сможет тебя увидеть.

Лёш, ты жил в детском доме и это тоже не сахар, но, думаю, твоя мама однозначно выбрала бы детский дом, чем тот ад, что она прошла, не сошла с ума и выжила.

Долгих восемнадцать лет прожила она в этом доме, отчаявшись уже когда-нибудь вернутся в Россию.

Родители доктора умерли, и он решил продать дом. Сказал, что сделает ей документы и отправит в Россию, если она всё ещё этого хочет. Время уже достаточно изменило её, чтобы кто-то её смог всё ещё помнить и узнать через столько лет. Доктор, через свои связи в криминальном мире сделал ей паспорт и даже, по её просьбе, с прежней пропиской в её родном городе.

Вернувшись, она попала на поминки отчима. Жил он один и был тихим алкоголиком, его сообща похоронили соседи. Среди них оказались те, что помнили маленькую Олю и её маму. А тем более после того, как она возместила всем соседям с лихвой похороны её отчима, вопросов с её проживанием в этой квартире уже ни у кого не возникло.