Текст книги "Сказки Волчьего полуострова. Король на площади"
![](/books_files/covers/thumbs_240/skazki-volchego-poluostrova-korol-na-ploschadi-87054.jpg)
Автор книги: Наталья Колесова
Жанр: Любовное фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 4. В которой Эмма скучает
Человек С Птицей появился лишь через пару недель. Вряд ли я могла всерьез задеть чем-то такого мужчину, но все же чувствовала себя слегка виноватой. Площадь без Кароля была не площадь – казалось, из ежедневной толчеи, как из палитры, изъяли одну, но очень важную краску.
Я скучала по нему.
И делала набросок за наброском. Память у меня, как у всех художников, отличная, поэтому не требуется даже иметь перед глазами натуру. Иногда на бумаге появлялся и Джок. Что значит для этого человека его птица? Одинокие люди часто привязываются, а то и боготворят безмозглых и бездушных тварей; я даже иногда понимала их, хотя до сих пор не испытывала такой потребности. Приятно, наверное, за кем-то поухаживать, поговорить и поделиться, пусть даже на тебя смотрят звериные, птичьи – а то и змеиные! – глаза, а вместо совета или утешения ты слышишь лишь мяуканье, щебет или лай… Да и обнять и погладить кого-то теплого всем хочется временами.
Значит ли это, что он так же одинок? Наш разговорчивый и общительный Король, всегда в толпе, всегда готовый ответить на шутку или с сочувствием выслушать чью-то жалобу. Пользующийся успехом у женщин. Имеющий множество приятелей и связей среди различных гильдий и сословий.
… Ищущий тишины и «отдохновения» в самом уединенном месте Риста.
Или я все выдумываю, а Кароль просто прячет в птичьей клетке какую-нибудь контрабанду?
Хозяин лавки подарков, куда я сдавала свои картины, высыпал на прилавок звенящий ручеек монет. Я удивилась и обрадовалась: куда больше, чем рассчитывала! Собиралась уже поблагодарить и распрощаться, как кто-то произнес прямо за моей спиной – даже волосы на затылке шевельнулись от влажного горячего выдоха:
– Что-то маловато будет, Джастин!
Хозяин замер, глядя поверх стекол пенсне мне за спину.
– Добрый день, Кароль, – сказала я ровно, хотя сердце у меня екнуло от радости.
– Добрый день, Эмма.
Он сделал шаг и вот уже лениво навалился на полированный прилавок. Поворошил длинными пальцами монеты и поинтересовался:
– А ты ничего не забыл, Джастин?
Тот поглядел на него пару мгновений, потом хлопнул себя по лбу с возгласом:
– Простите, уважаемая дама Эмма! Еще же был «Туман над морем»! Минутку, МИНУТОЧКУ!
Я проводила взглядом его округлую фигуру (никогда не видела, чтобы Джастин двигался с такой прытью) и посмотрела на Кароля. Тот улыбнулся лениво-нежной улыбкой: так он улыбается всем женщинам на свете от розовых беззубых младенцев до столетних беззубых же старух.
– Ну что, скучала по мне, Эмма?
– Да, – признала я просто. Прежде чем Кароль нашелся, что ответить, вернулся владелец лавки. Заявил радостно:
– Вот плата за «Туман»!
Я с удивлением приняла полновесную монету. Вскинула глаза, и Джастин объяснил:
– Покупатель был очень, очень доволен и очень щедр!
Глядел он при этом почему-то не на меня, а на Кароля. Тот прижмурился, как пригревшийся на солнце кот, и оттолкнулся от прилавка. Сказал негромко:
– Картины Эммы пользуются большим успехом. Ведь так, мой друг?
Круглая голова с круглым подбородком и круглым же пенсне закивала часто и мелко – как у игрушечного болванчика:
– О да, и я всегда рад взять их на продажу!
– Вот и славно, – и Кароль открыл передо мной зазвеневшую колокольчиком дверь.
Я шла по улице, пересчитывая монеты.
– Кароль, посмотри, да это же целое состояние!
Он и без того глядел на меня с высоты своего роста.
– И оно было бы куда больше, если б ты не позволяла себя обкрадывать! Джастин платит тебе сущие гроши, хотя твои вещи улетают просто со свистом!
Я ссыпала монеты в кошелек. Пробормотала:
– Но ведь он говорит, подобных картинок кругом просто пруд пруди! Он постарается их продать, но ничего не гарантирует…
– И ты поверила? Эмма, я знаю по крайней мере двух человек, которые не задумываясь купят их для своей коллекции, а не для того, чтобы украсить пустые стены гостиной! Нельзя же так принижать свой дар! Нужно лишь немного подождать…
– Что ты знаешь о даре! – огрызнулась я. – И вообще, что это ты меня отчитываешь?
– Потому что вижу, как ты попусту теряешь силы и время, хотя…
– Не решай за меня, что мне нужно, а что нет!
Дорога шла под уклон, и от того или потому, что спор разгорячил нас, мы почти бежали. Кароль наконец заметил это, замедлил шаг, потом и вовсе остановился. Потер лицо ладонью. Я стояла перед ним, нервно постукивая по мостовой носком туфли. Кароль отнял от лица руку и длинно вздохнул:
– Эмма, я вовсе не собирался орать на тебя. Увидел в окне лавки, решил зайти поздороваться. А потом понял, как тебя обманывают, и разозлился.
– Злился ты на Джастина, а кричал на меня! – буркнула я, остывая. И я хороша – среагировала, будто избалованная девчонка, получившая справедливое замечание.
Кароль выглядел похудевшим и уставшим. И… я растерянно завертела головой.
– А где Джок?
– Жив и здоров, – сказал Кароль. – Оставил его дома. Путешествие было нелегким.
– Значит, ты уезжал?
– По делам.
– И твои дела…
– Завершились не очень успешно.
Понятно, отчего он так раздражен. Словно прочитав мои мысли, Кароль продолжил:
– Но злюсь я не только поэтому. Помнишь Абигайль?
– Умерла? – помедлив, спросила я.
Глава 5. В которой Эмма пишет портрет Абигайль
…Это была на диво тихая и смирная девочка – из тех редких детей, которых где посадишь, там и найдешь. Она каждый день сидела на парапете фонтана, закутанная в шерстяную шаль, несмотря на летнее жаркое солнце. Руки обычно смирно сложены на коленях, за исключением тех моментов, когда девочка опускала пальцы в воду, пытаясь поймать или погладить золотых рыбок. Прохожие при виде ее большеглазого худенького личика частенько кидали в глиняную чашку мелкие монеты. Рыночный люд, не столь богатый, но отзывчивый, делился едой. Вечером приходила прачка Берта, пересыпала в сумку деньги и продукты и, взяв дочку за руку, уводила домой.
В отсутствие заказов я делала наброски Абигайль: углем, мелками, акварелью. Однажды я уловила мгновение, когда девочка вскинула глаза на солнце, игравшее с листвой в пятнашки… и узнала нездешний свет огромных глаз – так смотрел Пьетро в последние месяцы. Девочка уходила. Да она уже практически была не здесь…
Берта оказалась ненамного старше меня, но работа, заботы и горе сделали из нее почти старуху. Она не плакала, ровно и безучастно отвечая на мои вопросы: отец Абигайль пару лет назад не вернулся из плаванья, заработка едва хватает на комнату и еду, а добрый лекарь прописал микстуру, хорошее питание и смену климата. То есть, заботливо разъяснила мне женщина, велел ехать туда, где жарко и сухо, лучше всего в соляные лечебницы Хазрата. Летом Абигайль не так кашляет, но зимой… Я была наслышана о здешних многоснежных, ветреных и сырых зимах – да уж, суровый Рист не самое лучшее место для чахоточных!
– Можно, я напишу ее портрет? – предложила я и для самой себя неожиданно.
Берта со вздохом оглянулась на дочь.
– Ну если вам так хочется… Абигайль, сядь здесь, добрая дама художница тебя нарисует. Да смотри не вертись!
Абигайль не вертелась. Она была просто идеальной моделью – сидела неподвижно, не вздыхала, не болтала, отвечая на мои попытки ее разговорить лишь «да» и «нет». Даже толчея и шум ярмарочной площади ее не интересовали. Большую часть времени она смотрела в пространство или на меня: иногда я вздрагивала, встречая взгляд ее огромных глаз. Старый, мудрый, тихий взгляд терпеливо доживающего существа…
– Хорошо получилось, – негромко сказал Кароль. Все эти дни он приходил и уходил неслышно, лишь иногда я замечала, что девочка держит то яркий апельсин, то гроздь крупного матового винограда – подношение Человека С Птицей.
Я же смотрела на портрет с отчаяньем. Лицо девочки сияло белой погребальной свечой, мне даже удалось передать нездешний свет этих глаз, но… Свеча таяла.
Догорала.
– Не получилось! – сказала я свирепо и крест-накрест полоснула картину перочинным ножом, которым обычно зачищаю карандаши и уголь. Сильная рука перехватила мое запястье с опозданием.
– Что ты наделала?! – Потрясенный Кароль провел пальцами по загнувшимся краям холста.
– Ничего, – сказала я ему и молча смотревшей на нас Абигайль. – Я напишу портрет заново.
Я рисовала с лихорадочной быстротой – очень боялась не успеть. Продолжала работать и дома, ночами, забывая о времени и бессовестно сжигая свечи, которые мне неохотно выдавала дама Грильда. Она неодобрительно поджимала губы: «Надеюсь, милая Эмма, этот заказ вам оплатят как следует, потому что хорошие свечи нынче ой как дороги!» Девочка с каждым днем становилась все прозрачнее и призрачнее, зато ее двойник на портрете наливался цветом и плотью. Я доработалась до слепоты и тошноты; содрала пальцы в кровь, растирая краски; во рту стоял резкий привкус скипидара, но все-таки я успела…
Я поставила портрет на «мое» крыльцо, прислонив его к стене. Сказала: «Вот». И отступила.
Берта стояла, сложив на животе руки. Смотрела. Молчала. И Абигайль смотрела. И Человек С Птицей. И еще какие-то люди, проходившие мимо и останавливающиеся. Они тоже молчали – или у меня в ушах так звенело от переутомления, что я их не слышала?
Берта посмотрела на меня – в глазах ее мерцали слезы. «Ох», – сказала она чуть слышно и вновь уставилась на портрет. Что ж, портрет будет ей памятью, когда… Я повернулась уйти, но чьи-то руки обхватили меня за пояс, ко мне прижалось тщедушное тельце. Абигайль смотрела на меня, запрокинув голову.
– Спасибо…
Я быстро обняла ее, пригладила пушистые светлые волосы и ушла.
Несколько дней подряд я спала вмертвую, а когда вернулась на площадь, узнала, что прачка с дочерью уехали – говорят, к знахарке в какую-то деревеньку, поближе к молоку и травке. Умирать, поняла я. Больше я про них не спрашивала и ничего не слышала.
До этой самой минуты.
Глава 6. В которой Эмма говорит «стоп»
– Умерла? – спросила я.
Кароль неожиданно широко улыбнулся и помотал головой:
– Жива и даже здоровехонька!
Я тупо смотрела на него. Кароль взял меня за плечи, легонько сжал, встряхнул. Повторил:
– Абигайль выздоровела. Шлет тебе приветы.
– Но как же…
– Девчонка здорова. Они в Хазрате и вряд ли вернутся: белокурые северянки пользуются там большим успехом, – он со значением поглядел на мою голову.
Я через силу улыбнулась:
– Собираешься и меня в Хазрат сплавить? Даже не надейся!
– Ну что ты! – мгновенно отреагировал Кароль. – Блондинки нам тоже по вкусу!
– Кароль, но я не понимаю…
– Абигайль говорит, что ее вылечила твоя картина.
– Картина?
– Тот портрет, что ты написала.
– Но…
– Скажи, почему ты уничтожила первый? – требовательно спросил Кароль. – Ведь он тоже был очень хорош.
Я вздохнула.
– А ты сам заметил какую-нибудь разницу между ними?
Он сощурил зоркие глаза, как бы сравнивая портреты – один далекий, другой уже несуществующий.
– И там, и там девочка прекрасна – нежный цветок перед самым увяданием… Ясно, что она умирает.
Я вскинула в удивлении брови: площадный Король заговорил как поэт!
– Но второй все-таки…
– Что?
– Не так безнадежен.
– И на том, и на том портрете девочка знает, что умирает. Но на втором она знает кое-что еще – она умирает, но она не умрет, – сказала я.
За спиной Кароля бегали, кричали и смеялись дети. Наверное, и Абигайль теперь может бегать, не боясь закашляться…
– Как ты это делаешь? – спросил он.
– Что? Я просто рисую.
– Просто? Ты просто залезаешь внутрь человека, вытаскивая из него самые болезненные воспоминания… просто делаешь видными всем его тайные пороки… И просто спасаешь людей?!
Я вздрогнула.
– Подожди, Кароль…
Он продолжал по-прежнему тихо, но со странной яростью:
– И ты еще спрашиваешь, почему я злюсь?! Ты, со своим даром… сидишь здесь, в базарной толпе, и малюешь бесконечные картинки, чтобы заработать на кусок хлеба, в то время как можешь…
– Кароль, стоп! Остановись!
Я и забыла, что у меня может быть такой голос, а Кароль даже и не подозревал: моргнул и умолк. Я отступила, чтобы он не нависал надо мной молчаливой укоряющей глыбой. Заговорила медленно, тщательно подбирая слова:
– Кароль. Я – не хрупкая принцесса и не Прекрасная Дама. Меня не нужно спасать, мне не нужно помогать – по крайней мере, пока я сама об этом не попрошу. Меня не нужно учить и указывать, как жить и что делать со своим даром. Я совершенно уверена, что Абигайль спас вовсе не портрет – как бы это ни было лестно, – а своевременное лечение. Тебе ясно?
Король кивнул, не спуская с меня прищуренных глаз. Казалось, моя отповедь не задела его, лишь удивила.
– Ясно, как вы себе это представляете… дама Эмма. Соизволите ли вы разрешить мне остаться при своем мнении?
Я пожала плечами:
– Соизволяю. А не соизволишь ли ты рассказать, каким образом Абигайль с Бертой оказались в Хазрате?
Кароль подмигнул мне.
– У меня везде есть друзья!
– И, конечно, они охотно взяли на борт нищую женщину с больным ребенком?
– Ну так долг платежом красен. А они мне должны!
Я помедлила. Чем дальше, тем больше я была уверена, что этот человек или преступник, или контрабандист – что в моих глазах вовсе не преступление. Моя страна и возникла когда-то именно благодаря контрабанде и узаконенному пиратству. Одиночные поначалу каперы сплотились в эскадры, могущие противостоять вражескому флоту. Год за годом Морские Волки расширяли бесплодный участок земли, когда-то служивший им укрытием, вгрызаясь в скалистые берега и откусывая клочки территорий у соседей, пока, к удивлению королевств и княжеств, рядом с ними не появилось маленькое, но крайне независимое и требующее в себе уважения государство.
– А почему ты им помог?
В глазах мужчины появились знакомые смешинки:
– Если б ты нарисовала мой портрет, всем бы стало ясно, как много пороков и злодеяний скрывает моя физиономия. Может, я хочу их слегка уравновесить? А теперь пора, Джок уже скучает. До встречи на площади, моя… Не Прекрасная Дама!
Он развернулся и ушел, насвистывая не хуже своей птицы.
Глава 7. В которой Гилмор рассказывает о Даре
Человек С Птицей хотел меня порадовать – сообщить, что Абигайль жива-здорова и что это сделала я. Лучше бы он ограничился только первой частью…
После года обучения Мастер пригласил для беседы нас с Пьетро – самых младших и последних своих учеников. Мы сидели в белой беседке с колоннами, увитыми плющом, пили красное молодое вино, смотрели на яркое море, а Мастер рассказывал нам о нашем Даре. Конечно, мы уже знали, что мы особенные – ведь легендарный Гилмор был стар и выбирал в ученики лишь одного из нескольких сотен мечтающих о такой возможности. Но весь год ничем отличным от других школяров разного возраста – некоторым было уже к сорока! – ни я, ни Пьетро не занимались: разве что Гилмор выдавал нам дополнительные задания, от которых мы хватались за голову, а потом беспощадно разбирал работы по косточкам… да и кости зачастую размалывал в порошок!
Маленький, сухонький, сгорбленный, со снежным пухом волос на голове, со скрюченными артритом пальцами, которыми он уже и кисть удержать не мог, Мастер говорил в обычной медлительной стариковской манере. Нам очень хотелось поторопить его или попытаться предугадать, что он собирается сказать, – как в беседе с сильно заикающимися людьми.
Пьетро, говорил Гилмор, твой дар – дарить людям праздник. Что бы ты ни нарисовал, пусть даже гибель корабля в самую мрачную и темную бурю, все равно это будет победой жизни. Люди будут твердо знать, что вскоре воссияет солнце, а чудом выжившие в кораблекрушении спасутся…
Мы переглянулись – вспомнили, как преподаватель Антонелли хватался за голову и стонал: «Нет, Пьетро, нет! Нежнее, прозрачней, акварельней!» Бесполезно; любая самая легчайшая акварель под кистью Пьетро все равно наливалась густым цветом и яркостью цыганских юбок. Что уж говорить о масле!
– …Этот дар прекрасен, – продолжал Гилмор, – но настанет день, когда тебе самому захочется нарисовать что-то потрясшее тебя до глубины души – нечто трагичное, мрачное, страшное, – а твоя кисть все равно будет заполнять холсты цветом и беспечностью карнавала. Коллеги будут попрекать тебя отсутствием правды жизни в картинах, и знаменитые награды обойдут тебя стороной. Но ты будешь любим, Пьетро, сколько бы это ни продолжалось, любим, а это многого стоит…
Пьетро улыбался нам беспечно и весело: самое главное – Мастер подтвердил, что у него действительно имеется настоящий Дар, а будущие козни коллег и упущенные награды его совершенно не волновали.
– Что касается тебя, Эмма…
Мастер Гилмор, сложив руки на палке, повернулся, но смотрел не на меня – на море, сощурив все еще зоркие глаза, словно читал текст на ослепительном пологе воды.
– Твой дар еще не до конца сформирован. Он будет расти вместе с тобой, возможно, всю твою жизнь. Твой дар – открывать тайную суть людей, их сокровенные мысли и мечты. Это может что-то изменить в их судьбе и обязательно отзовется в твоей. Опасный дар, моя девочка, и проявляется редко… Не знаю, будет ли тебе от него когда-нибудь настоящая радость и прибыль, но кто сказал, что дар должен нести пользу своему обладателю, – не для того он дается богами…
Старик взглянул на нас из-под белых бровей. Добавил строго:
– И вы должны знать – кому много дается, с того много и спросится. Каждый чем-то заплатит: потерянными силами, здоровьем, одиночеством… – его взгляд остановился на Пьетро, – а то и самой жизнью. А теперь – идите. Впереди у вас еще год учения и год радости.
Помедлив, я вернулась от лестницы:
– Мастер Гилмор, а скажите…
Старик, похоже, уже успел забыть о нашем существовании – вздрогнув, обернулся с удивлением. Но отозвался мягко:
– Да, Эмма?
– А каков ваш собственный дар?
С лестницы окликал Пьетро, ветерок шевелил мои волосы, а мастер Гилмор все смотрел на меня прозрачными старыми глазами.
Ответил наконец:
– Видеть дар моих учеников.
Ах, лучше бы он его вообще не видел или видел яснее! Я металась по комнате, не в силах успокоиться – пусть даже дама Грильда потом мягко попрекнет меня скрипящими половицами. Если Кароль прав и если Мастер имел и это в виду… почему же он не сказал тогда прямо? Ведь я могла бы спасти и Пьетро!
Глава 8. В которой посещается Королевский суд и Королевская галерея
Я привставала на цыпочки, чтобы хоть что-то увидеть, но колышущееся море голов, шляп и чепцов заслоняло от меня помост, на котором восседал король Силвер. О том, чтобы пробиться ближе, и речи быть не могло – народ стоял плотно, плечом к плечу. Да еще я слишком хорошо помнила давку, случившуюся в большом новом магазине на Морском проспекте. Кто-то в шутку закричал: «Пожар! Беги!» – и затоптанных и задавленных людей оказалось несколько десятков…
Так что сейчас оставалось только слушать звучный голос, оглашавший решение, – народ в этот момент внимающе затихал. Шел Королевский суд, нововведение Силвера, три года назад занявшего трон умершего брата. Люди съезжались на это время в столицу со всех провинций, а обсуждений хватало еще на несколько месяцев. Я не могла не оценить разумность и взвешенность королевских вердиктов, хотя, чтобы они стали таковыми, предварительно были задействованы усилия множества людей. Однажды даже наказали истца, оклеветавшего ответчика…
Толпа восторженно взревела – прозвучало имя судьи южного округа, по всеобщему мнению мздоимца продажного. Приговор: лишение всего имущества и сотня плетей. Силвер и здесь не подкачал.
Оставалась надежда лицезреть короля, когда закончится суд и толпа начнет расходиться. За все время проживания в Ристе я видела его всего раз – когда королевская кавалькада пересекала площадь. С весьма пугающей быстротой пересекала: я едва успела выхватить из-под копыт свой этюдник. Рослые кони, рослые мужчины. Король отличался от своих спутников (охраны?) разве что тонким серебряным венцом. За то мгновение, что я видела Силвера, я запомнила его так хорошо, что могла бы легко нарисовать: туго забранные в хвост черные волосы, длинноносый профиль, гладко выбритое лицо, хмурые (темные?) глаза, сведенные брови, презрительно поджатые губы. Впечатление он произвел премрачное.
Толпа зашевелилась: потянулись ходоки со свитками и письмами. Секретари и стряпчие сноровисто набивали жалобами мешки. Будем надеяться, не все эти прошения отправятся в мусор… Я пристроилась в очередь, чтобы подойти поближе к королевскому помосту, когда меня легонько тронули за плечо. На меня смотрели улыбавшиеся глаза Человека С Птицей.
– Никак собралась кинуться в ножки нашему Силверу? Что он может такого, чего не могу я?
Чтобы удержаться от частенько посещавшего искушения щелкнуть его по нахальному носу (что несолидно для столь почтенной дамы), я приветственно постучала по клетке Джока. Тот узнал меня – чирикнул и попробовал ухватить за палец.
– Просто хотелось на него посмотреть.
Кароль вытянул шею, глядя поверх голов.
– Опоздала, не повезло тебе!
И впрямь, глашатай вскричал: «Да здравствует король!» – народ отозвался нестройным, но громким «Да здра-аа!..», запели трубы. Значит, ушел или уходит. Я досадливо повела плечами.
– Не расстраивайся, физиономия у нашего короля преотвратная! – утешил Человек С Птицей. – Сходи в открытую галерею, там этих Силверов просто пруд пруди!
Была я в галерее. И портреты королевской семьи рассматривала – парадные, конечно. Но в любой одежде, с рукой на шпаге или с любимым соколом на перчатке, на фоне собственного тронного зала, покоренной крепости Гель-Галак в Хазрате или считавшегося ранее неприступным Бычьего перевала Силвер производил одинаково подавляющее впечатление. Впрочем, того и добивались…
– Я уже была, и не раз. – Мы двинулись с площади. Народ расходился не спеша, живо обмениваясь впечатлениями. – У вас в Ристе имеются редкие картины, жаль, некоторые в закрытой коллекции. Конечно, я понимаю, что многие полотна поистине бесценны, но… Я так много слышала о них во Фьянте…
Кароль спросил с хитрой улыбкой:
– А как ты меня отблагодаришь, если я проведу тебя в закрытую галерею?
Я только взглянула на него и качнула головой.
– Ну а все-таки? – не отставал Кароль.
– Напишу твой портрет, – отозвалась я столь же легкомысленно. И вынужденно остановилась – Кароль просто врос в землю. Точнее, в булыжную мостовую. Протянул мне большую ладонь:
– По рукам! Так идем?
– Куда?
– В галерею, конечно!
– Кароль, ты…
Не слушая протестов, он ухватил меня за руку.
– Да идем же!
Спустя полчаса я сидела на скамье возле галереи и жаловалась Джоку:
– Кем он себя считает, а? Всезнающий и всемогущий, да? Спросишь, почему я согласилась? Да потому что с сумасшедшими не спорят!
Джок тихо и сочувственно подчирикивал. Ожидание затягивалось. Представив в красках, как Кароль пытается подкупить охрану галереи, я уже подумывала взять птицу и убраться подобру-поздорову, но тут заявился сам сумасшедший. Сказал:
– Пошли.
– Куда пошли?
– Куда хотела.
Я машинально двинулась к галерее. На шипение Кароля: «К-куда собралась! Через парадный вход?!» – послушно развернулась. Вслед за ним обогнула здание, как во сне преодолевала двери, повороты, лестницы, коридоры… Джока пришлось оставить перед самой последней дверью – старичок, ростом и манерами брауни (может, он и есть брауни – хранитель сокровищницы?), с негодованием возопил: «Куда вы с животным, юноша?! И переобуйтесь немедленно!»
… Ноги в мягких туфлях скользят по навощенному паркету из дерева драгоценных пород – паркет сам по себе произведение искусства. Я иду, вертя головой, чтобы рассмотреть потолочные фрески, эмалевые медальоны на стенах, витражи узких высоких окон… Еще не перешагнув порог комнаты, открытой вновь внезапно возникшим старичком-смотрителем (точно брауни!), чувствую знакомый запах. Так пахнут все галереи и хранилища мира: мед и краски, масло и лак, старое дерево, пыль… Ароматы времени и красоты.
* * *
Художница ходила по галерее. Останавливалась, вернее, замирала то возле одной, то возле другой картины. Что-то говорила негромко, он переспрашивал – Эмма взглядывала на него отсутствующими широкими глазами и не отвечала. Она как будто шагнула в другой, недоступный его пониманию мир.
Он не относил себя к ценителям и знатокам искусства и всегда воспринимал живопись на уровне простого «нравится – не нравится». Со временем ему даже пришлось обзавестись надежными советчиками, подсказывающими, во что можно выгодно вложить деньги, как отличить фальшивку от подлинника. Не раз подумывал уже показать своим консультантам и Эммины работы. Останавливало то, что пока он сам не мог понять: нравятся ли ему картины, потому что нравятся, или потому что ему нравится художница.
Картины и скульптуры слишком для него статичны. Он и книги-то не читал, а скорее проглатывал, спеша узнать, что же случится на следующей странице. Действовать – вот девиз всей его жизни. Те короткие передышки, которые ему изредка выпадали (вернее, которые он позволял себе сам), нужны были лишь для того, чтобы накопить силы для следующего рывка.
Но сейчас он сидел, засунув руки под мышки (надоело слоняться за Эммой по галерее), глядел на художницу – и никуда не торопился, испытывая редкое, до странности острое чувство удовольствия от того, что подарил радость другому человеку. Хотя бы одному. Хотя бы на краткое время.
* * *
– Ты плакала! – обвиняющим тоном заявил Человек С Птицей.
– Да…
– Я-то хотел тебя развеселить!
Я мечтательно улыбалась.
– Не смогла удержаться. Я ведь увидела знаменитую «Фею озера»!
– Ну да, – проворчал он. – И проторчала возле нее битый час… Ты вообще заметила, что уже наступил вечер?
– Кароль! – от полноты чувств я дергала его за рукав. – Какие краски! Ты видел? Они просто светятся! Столько веков прошло, а «Фея» словно вчера написана!
– Угу, и вся в трещинах, – вставил Кароль.
Я отмахнулась:
– Сколько же утеряно секретов старых мастеров! Ах, если б можно было отыскать рецепт их красок…
– Другие мечтают найти золотые клады, а она – давно засохшие краски!
– А «Явление»? Как бесподобно подобраны оттенки! Сияние выходит за рамки картины, разливается вокруг… просто пышет огнем.
– Как бы пожара не случилось! – тревожился Кароль.
Я укоризненно взглянула на Человека С Птицей: я пытаюсь донести до него все свое восхищение, всю свою благодарность, а он… Ох, кажется, мои неумеренные восторги его смущают! Я провела ладонью по лицу, пытаясь стереть мечтательную улыбку, притушить сияние глаз, все еще полных отражением чудесных полотен. Пытаясь вернуться к привычному образу уравновешенной женщины.
И задала вопрос, который следовало задать с самого начала:
– А как ты все-таки добился, чтобы нас впустили внутрь?
Кароль подмигнул:
– Кое-кто из охраны мне должен!
– Опутал своими сетями весь город?
– Не весь, но большую его часть. Кстати о должниках: ты помнишь, что обещала взамен?
Я вспомнила – и от того настроение упало еще больше.
– Да, – отозвалась осторожно. – Но, Кароль…
– Уверен, у тебя очень хорошая память. Всё, дальше иди одна. Бедняга Джок уже проголодался.
– До свидания, Кароль, – сказала я.
И, повинуясь неожиданному порыву, положила руки на твердые плечи мужчины, приподнялась на носках и, выдохнув: «Спасибо тебе!» – поцеловала в уголок рта. Губы шевельнулись ответно, руки вскинулись – обнять, но я уже отпрянула и торопливо устремилась вниз по улочке. Перед тем как завернуть за угол, обернулась помахать неподвижно стоящему Человеку С Птицей.
Он коротко махнул мне в ответ.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?