Текст книги "Сказки Волчьего полуострова. Король на площади"
![](/books_files/covers/thumbs_240/skazki-volchego-poluostrova-korol-na-ploschadi-87054.jpg)
Автор книги: Наталья Колесова
Жанр: Любовное фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 13. В которой ведутся разговоры о Волчьем князе
– И каков же ваш князь в жизни?
Остановив карандаш, я поглядела на Кароля. Снова он о том же!
Кароль сидел в кресле (да, в доме появилась мебель!) у эркера. Лицо вполоборота, поза удобная, непринужденная, посматривает то на меня, то на море далеко внизу.
– Дался он тебе! – проворчала я, стирая неверную линию.
Кароль пожал плечами.
– Ну должны же мы о чем-то разговаривать! О себе ты говорить не хочешь, в искусстве я полный профан…
– Ты можешь рассказать о себе, – предложила я.
Кароль широко улыбнулся.
– Я весь как на ладони!
Понятно. Только и остается беседовать про князей да королей… Я перевела взгляд на бумагу.
– Рагнар больше похож на медведя, чем на волка.
Штрих.
– Он буен, громкоголос и грозен.
Черта.
– Он может стереть тебя в порошок, если ты его разочаруешь, но вырвет глотку чужаку, осмелившемуся сказать о тебе дурное слово.
Линия.
– Ему выгодно притворяться неотесанным, недалеким и бешеным, потому что это соответствует вашим представлениям о Морских Волках.
Силуэт.
– На самом деле он умен, хладнокровен и расчетлив. Он манипулирует тобой с легкостью – где давя на совесть, где на чувства, где запугивая или улещивая.
Четкие линии скул и подбородка. Руки, сцепленные на колене.
– Он верен друзьям до последнего вздоха. Чтобы спасти тебя, он пойдет на самый конец света и стребует твою жизнь у богов обратно. Но…
– Но?
Я вижу, как Кароль слегка подается вперед. И добавляю штришок в и без того зоркий взгляд на листе бумаги.
– Но он забывает того, кто его предал. Навсегда.
Грифель сломался, и по лицу Кароля – того, что на рисунке, – пошла зигзагообразная полоса. Я тихо ругнулась. Кароль поднялся, подобрал обломок.
– Ты очень верно его описала.
Если б я не сломала карандаш раньше, сломала бы сейчас.
– Ты что, знаешь нашего князя?!
– Встречал разок.
– Да где же?
Глаза Кароля смеялись. Но ответил он серьезно:
– На Пике Отчаяния несколько лет назад.
– А ты-то как туда попал?!
Пик Отчаяния – остров-крепость в заливе под названием Волчья Пасть. Владеющий им владеет проходом в воды полуострова, а значит, и в материковые воды. Поэтому Пик постоянно переходит из рук в руки. Насколько я знаю, в настоящее время он все еще принадлежит нам. Не без помощи Силвера. Королю Риста недосуг, накладно и хлопотно удерживать крепость за границей своих земель, но помочь в этом соседу, на которого ложится вся нагрузка, – отчего бы и нет. Да еще потом укрепить этот военный союз родственными связями…
Но что делать авантюристу в таком гиблом, опасном и неприбыльном месте? Разве только… Я уставилась на Кароля, и тот вопросительно вскинул брови.
– Что такое?
– Так ты человек Силвера?!
* * *
Вот тебе и… здравствуйте!
И как прикажете отвечать на подобный вопрос? Тем более когда Эмма смотрит прямо в глаза со спокойным любопытством и уверенностью в своей правоте. Нет, что за женщина! Ее вовсе не смущают его «делишки» и то, что он может оказаться королевским шпионом.
Эмма слегка склонила голову набок.
– Ведь я права?
– Ну-у-у… – ответил он предусмотрительно.
Женщина повела плечом и принялась штриховать его портрет. Или как там это у них называется? Растушевывать? Сказала снисходительно:
– Можешь не отвечать.
Он вернулся на свое место, хотя, похоже, Эмма рисовала теперь чисто по памяти. Вот где бы пригодилась такая великолепная зрительная память, так это в шпионском ремесле…
– И как, на твой взгляд, смогут поладить наши правители?
Он прищурился, словно рассматривая две сиятельные фигуры в воздушной проекции, крутя и складывая их так да эдак, как некую головоломку.
– Пожалуй, да. Оба коварны, расчетливы и дальновидны. Рагнар ценит воинскую доблесть, а король показал себя удачливым полководцем еще при Аггелусе. Силвер уважает людей типа князя, умеющих держать свое слово, хотя и посмеивается над ними втихомолку – ему-то самому не привыкать нарушать клятву…
Рагнару остро необходим союзник против варваров из-за моря, иначе в течение всего одного поколения его страна – как бы она ни называлась – будет стерта с лица земли. Силвер тоже нуждается в союзнике, который будет прикрывать его от нашествия. Ты ведь сама знаешь, объединяться против куда легче, чем объединяться за.
Эмма кивнула, растирая нарисованное клочком бумаги. Он вытянул шею, пытаясь рассмотреть свой портрет: тот приобрел тени, объем и глубину. Да как она это делает?!
– Ты прав, – сказала Эмма просто. Склонила голову, разглядывая рисунок так и сяк. Сдула лишний уголь, смахнула ладонью. – Хорошо бы, они еще нас послушались. Кстати, ты не думаешь, что покушение на тебя может быть связано с твоей работой на короля?
Он вспомнил слова Эрика: «Я бы сам тебе подсунул такую» и на миг вообразил, что это правда, что Эмма – чей-то агент… На один короткий и безумный миг. Потому что женщина поднялась, отряхивая юбку, и сказала деловито:
– Пора. Грильда варит сегодня крыжовенное варенье.
– …что? – спросил он, запутавшийся в политике, тайных интригах и тайных же агентах, имеющих очень соблазнительные округлости и глядящих на тебя в данный момент терпеливыми серыми глазами.
– Варенье, – повторил предполагаемый агент, склоняя голову набок. – Из крыжовника. У нее какой-то секретный бабушкин рецепт.
Убью Эрика, решил он. Просто убью.
Глава 14. В которой варится крыжовенное варенье
Варенье стекало с ложки по-медовому неторопливо. Кухню заполнял густой сладкий запах с тонкой ноткой кислинки. В медном тазу, который мне выдала Грильда, крыжовник разварился и развалился, зато в хозяйкином тазу непобедимо сияли целехонькие, идеально круглые полупрозрачные ягоды.
– Ах, ну как же вы, Эмма! – сокрушалась дама, плавно всплескивая полными руками. – Я же говорила – не доводить до кипения и сразу отставить!
– Зато красиво, – сказала я. Золотисто-розовое густое варево было испещрено темно-бордовыми зернышками. Я лизнула ложку и добавила: – И вкусно, вы попробуйте!
Грильда попробовала и задумалась.
– Пожалуй, пикантно… Что, говорите, добавляет в него ваша матушка?
Она добросовестно и подробно записала рецепт в огромную старую книгу, в которую вносила рецепты и полезные советы еще Грильдина бабушка. Разлив янтарного чаю в полупрозрачные фарфоровые чашки и красиво разложив печенье на блюдце (ах, как печет моя Магда, вы согласны?), Грильда нацелила в меня острый взгляд и оттопыренный от чашки мизинчик.
– Вижу, вы в последнее время частенько покидаете дом?
Та-ак, расправившись с крыжовенным вареньем, неутомимая хозяйка принялась за меня! Я нарочито громко отхлебнула чай, согласилась:
– Приходится искать объекты для рисования.
Дама Грильда понимающе улыбнулась.
– Мне кажется, объект вами уже найден. Или это он вас нашел?
Так как я отвечала ей непонимающим взглядом, хозяйка продолжала свои «тонкие» намеки дальше:
– Вы частенько возвращаетесь затемно, хотя раньше чуть сумерки – уже дома. А когда на прошлой неделе ходили в Ботанический сад, то даже не взяли свой мольбэрт, хотя обычно с ним просто не расстаетесь…
Кароль, нас спалили! Не возьмете ли мою милую квартирную хозяйку на шпионскую королевскую службу?
Я вежливо улыбнулась и взяла печенье. Грильда вздохнула, да так глубоко, что, кажется, затрещали пластины корсета – даже дома она считает неприличным обходиться без оного.
– Думаете, я ничего не понимаю? Ведь и я была молодой!
Едва не воскликнув: «Неужели? Никогда бы не подумала!» – я напомнила себе: терпение и такт. Такт и терпение. Это все разлагающее влияние Человека С Птицей – с ним я не боюсь показывать свои чувства, свой характер. И свой – увы, иногда волчий – юмор.
Тем более что в данной ситуации насмешки с моей стороны более чем неуместны. В сердечных делах дама Грильда действительно куда опытней: висящие дружным рядком на стене гостиной портреты трех ее «бедняжек-мужей» в изукрашенных рамках, так сказать, наглядно это подтверждают. И обо всех троих мне очень подробно и душевно поведано… Как, впрочем, и о нынешних благополучно здравствующих поклонниках. Тем более что сама Грильда обладает столь счастливой внешностью, что, даже тщательно суммировав все годы жизни ее почивших супругов, я не сумела понять, сколько же ей на самом деле лет: равным образом Грильде могло быть и тридцать, и сорок. А уж тайну о своем возрасте дама явно унесет с собой в могилу…
Трижды вдова лукаво погрозила мне пальцем.
– И я прекрасно помню волшебное сияние глаз влюбленной женщины!
Придется при возвращении из дома-мастерской заглядывать в зеркало – может, и я тоже обнаружу это самое сияние? Наверное, романтически настроенная Грильда сочла темные круги под моими покрасневшими от усталости глазами следствием любовных утех.
И мне вдруг пришло в голову: а не равнозначны ли для меня эти действия? Что из них приносит мне больше волнения и удовольствия?
Грильда приняла мою задумчивость за смущение. Проницательно прищурила голубые глазки; потянувшись через стол, ободряюще похлопала меня по руке пухлой ладонью.
– Не беспокойтесь, моя милая Эмма! Я совершенно вас не осуждаю. Вы вдова, еще очень молоды и, разумеется, можете надеяться найти свое счастье. Я лишь призываю вас оставаться столь же разумной и осмотрительной, каковой вы себя показали. Вы всегда можете довериться мне и попросить совета. Все, разумеется, останется между нами.
И еще рассказать все мельчайшие подробности, особенно самые пикантные?
– Спасибо, дама Грильда. К сожалению – или к счастью, – вы ошибаетесь. У меня на уме одна лишь работа, – и прежде чем хозяйка успела открыть рот: – А давно ли наведывался в гости наш милейший полицмейстер?
Я нашла нужную струну, перенастроившую романтичную душу Грильды на любимую ее мелодию – повествования о самой себе и о явных знаках внимания, коими ее осыпает давний знакомый. «Не то чтобы я позволяла себе что-то лишнее, вы же меня знаете, милая Эмма!»
Так что оставалось лишь кивать в нужных местах.
И думать о своем.
Если я и была влюблена, если и бредила чем-то сейчас – то именно портретом. Который у меня решительно не получался. Поэтому я и делала бесконечное количество набросков – углем, маслом, акварелью, сангиной… поэтому усаживала Кароля то в фас, то в профиль, заставляла опускать и поднимать голову, смотреть на меня, смотреть на горизонты. Было в нем нечто… Нечто ускользающее, прячущееся во взмахе ресниц, улыбке, синих глазах – даже то, как они приобретают иной оттенок… Давно не встречала столь выразительных глаз. Когда он смотрит на тебя во время разговора, кажется, в этот момент для него больше никого в мире не существует. И даже – как выразилась разбитная торговка рыбой – «глядит так, будто занимается с тобой любовью глазами». И все же бывают моменты, когда взгляд Кароля становится непробиваемо-стальным. Словно опускается броня, через которую выглядывает совершенно иной человек, разительно отличающийся от площадного Короля…
Вот эта-то скрытая сторона его характера, которую я никак не могла уловить, отразить в рисунке, бесила и мучила меня. И мешала перейти собственно к портрету. Может, если во время сеанса разговорить его, как-то вывести из себя…
…да уж, разговорить Человека С Птицей – все равно что заставить замолчать даму Грильду! Она как раз переключилась на следующего своего кавалера, господина аптекаря. Я поощрительно поддакнула и уставилась в темнеющее окно.
Мысли вышли на новый виток. Если я так больна портретом, то не права ли Грильда в том, что я испытываю нежные чувства и к оригиналу? Ведь художники частенько влюбляются в свои модели и даже вступают с ними в любовную связь: как-то один известный художник очень настойчиво втолковывал мне, что творчество и страсть всегда неразделимы…
Если вспомнить чувства, с которыми я рисовала Абигайль: жалость, возмущение несправедливостью жизни, неспособность подумать о чем-то, о ком-то другом… Последнее присутствует и сейчас. Плюс жгучий интерес к персоне, которая выдает сведения о себе столь дозированно и осмотрительно, что напоминает аптекаря, отмеряющего точную дозу лекарства, дабы не убить больного.
Глава 15. В которой выясняется, что в доме Кароля слишком просторно
Он помнил, как впервые увидел Рагнара Бешеного. Огромный человек – ростом с него самого, но шире в два раза, казавшийся еще массивнее из-за множества меховых одежд, – стоял на краю стены-утеса и богохульствовал, грозя кулаками кораблям северян, скучавшим на рейде в ожидании, когда им откроют фарватер. Ветер трепал длинные волосы и бороду, разносил и заглушал ругательства, но те, что удалось расслышать, поражали цветистостью и… э… образностью. Некоторые он даже позаимствовал на будущее.
Тогда северяне поступили очень хитро: они высадили десант и на побережье, отрезав залив, а значит, и крепость, так что ему самому с авангардом пришлось попотеть, чтобы пробиться сквозь заслон и доставить провизию, оружие и весть о том, что скоро здесь будут основные войска.
… А Рагнар развернулся и смерил его взглядом. Сказал – точно опоздавшему нерадивому ученику:
– Ну наконец-то! Явился!
Эмма слабо улыбнулась.
– Да-да, он такой… А что было потом?
Потом было три дня боя.
Северяне смекнули, что если в ближайшее время они не возьмут Пик Отчаяния, то следующая возможность появится у них не скоро; атаковали крепость одновременно и с суши и с моря.
Три дня, слившиеся по ощущениям в одни затянувшиеся сутки. Запах пороха, гари, крови; содрогающиеся под ногами скалы и стонущие под ударами ядер и боевых магов стены; в воздухе – взвесь пыли, дыма, масктумана; руки в ожогах от раскалившихся жерл пушек… Все одинаково пыльные, грязные, окровавленные, посеченные каменными осколками. Приказы, отдаваемые тычками или жестами: они не только сорвали голос, но еще и оглохли от непрерывных взрывов и канонады. И вездесущий Рагнар, появляющийся именно там и тогда, когда положение висит на волоске. Они несколько раз чуть не подрались, схлестнувшись в яростных спорах; остановили вовсе не его выдержка и не природная расчетливость Рагнара, а лишь отсутствие на драку времени…
А после прихода основных сил с Риста и снятия осады их уже связало боевое братство.
Эмма сидела, подперев подбородок кулаком с зажатой в нем кистью, сияла глазами. Слушала. Он задел взглядом светлую косу, свернутую узлом на затылке, вспомнил:
– Кстати! Там ведь была его дочь!
Эмма моргнула.
– Дочь? Так ты видел… Хельгу?
– Ну да, так ее звали.
… Он не поверил своим глазам, когда заметил среди волчьих солдат статную вооруженную девицу в мужской одежде. Когда князь небрежным взмахом руки обозначил: «Дочка моя», не поверил еще и ушам. Тащить в осаждаемую крепость женщину, собственную дочь и наследницу!
– Вот тебя бы отец взял с собой на войну?
Эмма задумчиво покачала головой.
– Мама запрещала. Не скажу, что я сейчас об этом жалею. Но не уверена, что пожалела бы, если б мне довелось повоевать.
Да. Если бы тебя не убили и не покалечили. Он глядел на вновь взявшуюся за кисть художницу, пытаясь представить ее (округлые линии фигуры, мягкие губы, белая нежная кожа) там, на Пике Отчаяния. Выходило не очень.
… А Хельга сражалась как солдат. Как два солдата. В конце штурма в нее была влюблена половина его собственного отряда – то есть уцелевшая половина. И когда Ристу понадобилась королева, король взял ее из семьи Рагнара Бешеного, не глядя и не сомневаясь. Кто же знал, что у девицы будет на то свое собственное, отличное от отцовского и силверовского, мнение…
– И все-таки женщине на войне не место! – закончил он решительно.
– О да, – сдержанно согласилась Эмма. – И у мольберта тоже. Мне говорили: вот выйдешь замуж, нарожаешь детей, забросишь свое малевание…
– Но тебе повезло, – сказал он, не подумав. – Ты вышла замуж за художника.
– Да. Повезло…
Он мысленно выругал себя: вот так ляпнул! Задумчиво откашлялся и увидел, что Эмма посмотрела на него поверх мольберта. Под ожидающим взглядом серых спокойных глаз спросил совсем не то, что намеревался:
– А родители не были против твоего замужества?
– Они о нем и знать не знали, – просто сказала Эмма.
– То есть… как это?
– Вернее, матери я сказала – уже потом. Когда Пьетро умер и я вернулась домой. Отец не знает до сих пор.
– А если бы узнал тогда?
Эмма серьезно обдумала его вопрос.
– Наверное, отвесил бы мне затрещину. Ну может, поколотил Пьетро – за то, что задурил голову его девочке. А потом смирился бы.
Получается, беглая невеста Силвера – не единственный пример неповиновения родителям молодых волчиц… то есть девиц? Он задумчиво почесал давно не бритый подбородок. Может, и не стоит расстраиваться, что королю не досталась такая же строптивая невеста?
Когда он высказал эти соображения Эмме, та тихо рассмеялась:
– О нет! Если кто строптив – так это моя старшая сестра. Решительная, упрямая. Не боится спорить с отцом. И младшая – ну это и понятно, избалованная, всеобщая любимица. А я… Я так долго колеблюсь, прежде чем что-нибудь выбрать, что иногда проблема отпадает сама собой. А когда все-таки принимаю решение, оно часто бывает неожиданным не только для окружающих, но и для меня…
– Как брак с художником?
– В том числе.
– А что ты еще такого интересного натворила?
Эмма метнула в него укоризненный взгляд, чопорно поджала губы и начала складывать свои вещички.
– Думаю, на сегодня сеанс закончен.
Он поднялся, потянулся всем телом, разгоняя кровь. Предложил:
– Эмма, а хочешь посмотреть дом?
Та глядела на него, явно колеблясь. Сейчас спросит зачем… Но Эмма неожиданно призналась:
– А я ведь весь этаж уже обошла!
– Тогда осталось совсем немного – верхний да пара нижних.
Эмма бродила по гулким просторным комнатам, неизменно замирая возле окон: «У нас таких огромных нет, ты же понимаешь, ветра, снега…»
И лед, намерзающий на узких оконцах так, что света белого не видно. Он помнил, как приходится раскапывать двери, до самой притолоки засыпанные ночным снегопадом. Как быстро заканчивается зимний день и неохотно, с большим опозданием приползает серое утро. Неудивительно, что Эмму так тянет в солнечную Фьянту, что она готова до бесконечности наслаждаться видом из окон. Порассматривай-ка по полгода одни морозные узоры на стеклах…
Он вместе с Эммой разглядывал свой собственный дом: белые стены, потолки с лепниной, прозрачные окна, пол медового цвета, высокие двустворчатые двери с медными ручками и бронзовыми накладками-украшениями. Прошел следом по просторным коридорам, переходам, спустился по широкой лестнице в кухню – здесь не было ничего, кроме печи, главенствующей над всем помещением. Печи, призванной кормить большой гостеприимный дом с множеством домочадцев и слуг…
Дом, которого у него никогда не было.
Он не сирота и не бродяга; у него имеются какие-никакие родственники и множество обязанностей, которых он счастливо избегал в юности и которые не мог забросить сейчас. У него всегда было куда вернуться, где провести ночь, поесть и зализать раны.
Дома не было.
Кто-то – уж не сам ли Рагнар? – сказал, поднимая кубок: «Пока у мужчины нет своего дома, нет жены и детей, он еще не мужчина. Желаю тебе поскорее вырасти, сынок!» Помнится, он еще от души позубоскалил по этому поводу…
А в прошлом году через подставное лицо нанял подрядчиков, отстроивших ему дом.
– Отлично! – только и сказала Эмма, опытным взглядом окинув кухню и оценив размеры пустой кладовой и ледника. – А что внизу?
Внизу были комнаты для слуг с переходами-галереями, ведущими вдоль скальной стены на нижние городские улочки – чтобы не приходилось таскаться через главные двери. Еще ниже (чем он гордился) находилась небольшая пристань-грот, куда могли прибывать лодки прямо из бухты. Эмма оценила и это:
– Можно убраться отсюда по-тихому! Впрочем, как и проникнуть.
Одно из слабых мест во всей этой затее. Все-таки его дом не был крепостью.
– Хороший дом, – заключила Эмма, когда они закончили осмотр. – А кто здесь будет жить? Твоя семья?
А вот другим слабым местом – да чего там, огромной зияющей прорехой! – в его планах было то, что в этом доме попросту некому жить. Для одного Джока тут как-то слишком просторно…
Глава 16. В которой ведьма играет в «коробочку»
До Змейкиного переулка, где живет художница, они добирались обычно уже поздним вечером, потому что возвращались каждый раз разной дорогой: мол, он желает показать ей весь Рист. На самом же деле просто путал следы, скрываясь и от надоевшего пригляда Эрика, и от следующих вероятных убийц. Даже перестал брать с собой Джока, чтобы не привлекать излишнего внимания.
Впрочем, художница на слишком долгую дорогу ни разу не посетовала. Они шли, пересмеиваясь и болтая (если такое слово можно употребить в отношении Эммы). Он рассказывал ей истории той или иной улочки или площади, а то и вовсе городские легенды, коими полон любой старый город. Эмма же по дороге присматривала места, которые собиралась запечатлеть на своих холстах. Когда он глядел на выбранный ею ничем не примечательный переулок, старую арку, увитую плющом, увенчанный флюгером шпиль башни, то начинал видеть Эммиными глазами затаенную, не бросающуюся в глаза красоту столицы.
… Вот как только что.
Эмма уже прошла мимо протянувшей руку старой нищенки. Обернулась на ходу. Приостановилась, потом и вовсе повернула назад, не сводя глаз со старухи и с лихорадочной поспешностью выдергивая из папки чистый лист бумаги.
– Эмма?
– Погоди, я сейчас… я только немножечко порисую…
– Но что? – спросил он, оглядывая пустынный переулок, не отличимый от десятков пройденных до него.
Эмма уже прислонилась к стене, прижимая к животу планшет и делая торопливый набросок. На бумаге появлялись крючковатый нос, нависшая на глаз сальная прядь волос, сомкнутый безгубый рот…
– Что? – воскликнул он. – Ты рисуешь вот эту… образину?! Старую ведьму?
Старуха скрестила на клюке руки и повернула в их сторону голову. Узкие глазки блеснули из-под нависших дряблых век.
– Она уродлива, да, – говорила Эмма, рисуя сильными энергичными штрихами. – Но как же она прекрасна… в своем уродстве! Ты только посмотри на нее!
Он и смотрел. Трясущаяся голова на черепашьей шее. Нос, почти касающийся морщинистого рта. Кожа свисает с лица дряблыми складками: потяни – треснет, обнажая череп, учебное пособие для студиозусов-медиков. Из-под давно потерявшего цвет кое-как намотанного платка торчат седые жесткие пряди волос. Руки с желтыми нестрижеными ногтями и старческими пятнами – крюками. Длинная, метущая землю юбка с рваным подолом; в прошлом бархатная, ныне вытертая черная душегрейка – и тут же кричащим горящим пятном коралловые бусы на плоской груди…
Он даже встряхнулся, поняв, что просто заворожен отвратительным обликом старухи, хотя в иное время лишь скользнул бы по нищенке невнимательным взглядом; ну разве что кинул на ходу деньги, суеверно откупаясь от будущей старости и смерти. Это всё Эмма! Которая, не отрываясь от рисования, приказала:
– Дай ей монетку!
Он нехотя полез в кошелек. Старуха поняла, что милостыня все-таки перепадет, оживилась, засуетилась, даже двинулась навстречу, издалека протягивая трясущуюся руку, словно боясь, что он передумает.
Длинный острый язык в предвкушении облизнул почти несуществующие губы. Медяк упал в сложенную чашечкой ладонь. В миг соприкосновения он ощутил холодную шершавую кожу и содрогнулся в неодолимом отвращении.
– Хорошшший ма-альчик! – выдохнула нищенка. Тусклые глаза ее, то ли прикрытые бельмами, то ли просто выцветшие от старости, внезапно сверкнули, и он безотчетно сжал костлявое запястье. Рука нищенки оказалась неожиданно сильной и крепкой – старуха рванулась так, что он едва не потерял равновесие, но не выпустил, притянул ближе, всмотрелся в восковое лицо.
– Да ты и впрямь… ведьма!
Язык вновь описал губы; старуха раскрыла рот, явив миру единственный желтый зуб, и захохотала. Запястье крутнулось в его пальцах холодной змеей – и растаяло. Смазанное стремительное движение, вспышка, громкий хлопок – он с ругательствами отпрянул, прикрывая лицо ладонью…
Открыл глаза, оглушенный, потряс головой. Кроме Эммы, вжавшейся в стену и прижимавшей к груди планшет, в переулке никого не было. Под ногами валялась старушечья клюка. Но когда он машинально наклонился за ней, палка сдвинулась, превратившись в черную змею. Змея зашипела на него, открыв широкую клыкастую пасть, поползла проворно – и растаяла, черным дымом впитавшись в камни мостовой.
– Ну вот, – укоризненно заметила Эмма, – зачем ты ее спугнул? Я же закончить не успела!
– Ты знала, что она колдунья?
– Ну да, – сказала художница просто. – А ты разве нет?
Понял, только когда взглянул на рисунок и увидел нищенку Эммиными глазами. Очень сильная, давненько он таких не встречал. Насколько ведьма случайна? Просто поджидала припозднившегося прохожего, чтобы зачаровать и обобрать до нитки, или ловушка ставилась все-таки на него? Или он попросту заразился паранойей Эрика?
Еще через полминуты стало ясно, что это не паранойя – пусть он и не может опознать ведьму сразу, но уж ощутить злонамеренные чары в состоянии. Он с внезапным подозрением уставился на безмятежную художницу: та, качая головой (жалела, что так мало успела), бережно укладывала рисунок в папку.
– Эмма?
– М-м-м?
– А ты-то сама не… ведьма?
– Нет, – отозвалась женщина рассеянно. – Где уж мне! Вот отец и сестры – конечно…
Насколько он знал, у Морских Волков в чести магия погоды и соприкасающаяся с ней боевая магия. Насчет ведьмовской, женской, он не интересовался. Может, и зря.
А вот боевая им бы сейчас весьма пригодилась!
Потому что конец переулка внезапно поплыл и сдвинулся, заращивая выход точно такой же на вид стеной. Он стремительно развернулся: и за спиной то же самое! Даже он, с детства обученный борьбе с иллюзиями, не мог сейчас различить, где стена настоящая. Что уж говорить про Эмму: та наконец сложила художественные причиндалы в свою большую холщовую сумку и теперь смотрела то на него, то в конец проулка. Она еще не поняла и лишь слегка встревожилась – не от происходящего, а от его поведения.
– Кароль, что это?
Ловушка.
Стены сдвинулись ближе, и у него пересохло во рту. Не просто ловушка – «коробочка»! Он видел однажды, что осталось от человека, попавшего в такую вот «коробочку»: сплюснутый мешок с переломанными костями.
Один бы он развеял иллюзии, но вряд ли вытянет двоих…
Стены надвигались, и он неосознанно подался назад. Пальцы нащупали единственную неподвижно-надежную стену за спиной. Реальную.
– Эмма!
– Да?
– Можешь забраться наверх?
Умница, умница! Не стала спрашивать, зачем да почему. Отступив, окинула стену примеривающимся взглядом. Сосредоточенно кивнула.
– Могу. Но ты должен мне помочь.
Перекинув через плечо сумку, подергала и уцепилась за сплетшиеся в прочную сеть одеревеневшие стебли старого вьюна. Вставила носок ботинка в выбоину между камнями. Оттолкнулась от его сложенных рук другой ногой, рывком поднялась сразу до середины стены. Он поддал ей ускорения сильным толчком под ягодицы, даже сейчас успев пожалеть, что прикосновение было таким мимолетным.
Эмма добралась до верха, огляделась и крикнула:
– Быстрей!
Он оказался наверху ровно в ту секунду, когда стена содрогнулась от мощного удара. Упасть ему, потерявшему равновесие, не дала Эмма, обхватившая его за колени.
Зрелище было… интересным. Три иллюзорные стены отступали и врезались в одну настоящую – словно тот, кто руководил «коробочкой», все никак не мог поверить, что дичь от него ускользнула. Стена вздрагивала, скрипела и шаталась от совсем не иллюзорных ударов. Если ведьма или колдун догадается поднять взгляд повыше…
– Ну, поигрались, хватит! – Он сорвал с шеи амулет, шепнул пару слов и с наслаждением припечатал пространство между вновь разошедшимися стенами «коробочки». – Н-на!..
Стены содрогнулись в последний раз и стали прежними – основательными и неподвижными. Стоящими на своем месте. Переулок превратился в просто переулок: стены как стены, мостовая как мостовая. Лишь медленно оседала выбитая из камней пыль, да на мостовой виднелась выжженная клякса – след, оставленный его амулетом Возврата.
Он наклонился и похлопал по спине все еще крепко удерживающую его за ноги женщину.
– Всё, можешь отпускать… Эмма? Все в порядке.
Она оторвала лицо от его колен и поглядела одним глазком сначала вниз, потом на него.
– Точно в порядке?
– Точно. Но нам надо отсюда убираться. Давай, поднимайся.
Эмма разжала руки, отвела с лица растрепавшиеся волосы. Она сидела на стене верхом, задравшиеся юбки высоко открывали крепкие ноги, обтянутые белыми, сейчас запылившимися и порванными чулками. Эмма перехватила его взгляд, смутилась, суетливо пытаясь одновременно одернуть юбки и подняться. Он подхватил ее под мышки, поставил на ноги и потащил за собой за руку прямо по гребню широкой стены, приговаривая на ходу:
– Может, у них еще что-то для нас припасено… хотя вряд ли быстро очнутся от отдачи… да я просто уверен, что они уже все мертвы…
– Отдачи? – крикнула ему в спину Эмма.
– Им вернулось их же собственное колдовство! Спускайся, я тебя поддержу… вот так… амулет Возврата – это вам не хухры-мухры… Да отдай ты мне свою проклятую сумку, не съем я ее!
– Я ничего не понимаю… в магии, – запыхавшаяся Эмма еле за ним успевала. – Это что, всё… моя ведьма сделала?
– Нет, она лишь сплела иллюзию, а вот дергал за ниточки совсем другой человек… Эмма, нельзя ли побыстрее? – окликнул он, когда увидел, что Эмма отстает, прихрамывая.
– Нельзя ли! – сердито огрызнулась женщина. – Я потеряла там один ботинок! И чулок слезает.
– Ну так сними второй ботинок и чулки, будет быстрее, – предложил он. Эмма блеснула сердитым взглядом:
– Но это же… неприлично!
Он не удержался от хохота – наполовину нервного. Растрепанная, в порванных чулках, в одном ботинке, в сбившейся набок блузе… не потерявшая присутствия духа в миг смертельной опасности… и через секунду думающая о приличиях! Продолжая смеяться, он вернулся, наклонился и, крепко взяв ее за ногу (Эмма брыкнулась, но мрачно смирилась), снял и зашвырнул в темноту оставшийся ботинок.
– Вот так будет лучше!
Эмма обиженно пыхтела рядом:
– Лучше! Они же совсем новые… были… яловая кожа, им сносу нет…
– Куплю тебе еще лучше! – пообещал он на ходу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?