Текст книги "Oн и Она. Истории любви (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/on-i-ona-istorii-lyubvi-sbornik-116683.jpg)
Автор книги: Наталья Костина
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Но в таком случае почему у вас нет детей? – поставила вопрос ребром женщина с омерзительно писклявым голосом.
– Он не хотел детей.
– Она не хотела детей.
Вы выпалили это одновременно.
На этом вечер закончился. Точнее, на этом закончилось терпение гостей. Если ваши ссоры или ваши разговоры они воспринимали более или менее спокойно, то вашего слишком затянувшегося молчания и пренебрежительных взглядов не выдержал даже парень с планеты обезьян. Он сразу встал из-за стола, сказал: «Нет, это невыносимо!», но уходить не спешил, топтался на пороге, очевидно ожидая, что Лина его остановит. Хозяйка же дожидалась, чтобы дверь за гостем захлопнулась. Иванна Юрьевна, женщина терпеливая и настойчивая, допила кофе и доела все, что было на тарелке. Потом тщетно пыталась завязать разговор – на ее реплики вы отвечали наугад, а иногда лишь небрежно кивали.
– Вы так вкусно готовите… Дадите рецепт?
– Номер в записной книжке на «Р» – «Ресторан», – Лина.
Ты кивнул.
– У вас на полках много сувениров. Вы много путешествовали?
– Каждый год, – Лина.
– Я летал с ней в командировку на Неделю моды, – Кай.
– А я с ним лазила в горы.
– Надо говорить «ходила», – поправила Лину Иванна Юрьевна.
– Ходила.
– Я, наверное, пойду… Конечно, я бы с удовольствием осталась…
– Идите! – Лина и Кай хором.
Когда за блондинкой с пронзительным голосом наконец закрылась дверь, было только полседьмого.
Скоротали вечер.
Первой встала Лина и начала убирать со стола.
– Мне она не нравится, – произнес ты, просто чтобы хоть что-то наконец сказать.
– Мне – он…
Вы молча мыли посуду. Молча вытирали тарелки. Молча складывали их и относили в шкаф на балконе. В кухне традиционно осталась только зелено-белая посуда на две персоны.
Восемь вечера.
Вы включили телевизор, чтобы не сидеть в тишине.
Вы говорили без слов. Так умеют общаться только люди, которые очень давно живут вместе.
Пожить для себя? Да, ты хотел пожить для себя. Год, может, два.
А потом пожить для себя захотела она.
Потому что он сказал, что, возможно, они не готовы.
А «не готовы» может означать только одно: он не хочет.
Неправда. Просто он думал: Лина скажет, когда будет готова. Думал! Думал! А она думала: Кай скажет, что уже пора.
И так из года в год.
А как же твоя фигура?
Да ничего: потом на диету сяду! Мне не привыкать худеть!
Ты гладил ее волосы, а она лежала, зажмурившись от удовольствия, и думала.
Что-то падало. Что-то огромное и величественное рушилось.
В конце концов все стены когда-нибудь разрушаются.
Берлинская стена… давным-давно…
…и Великая Китайская когда-нибудь, хотя это вряд ли…
…и какая-то – прямо сейчас.
– Кстати, что мы со стеной будем делать? – нарушила молчание Лина.
Ты ничего не ответил.
Ты думал.
– Все-таки хорошо, что мы ее оставили, – прошептала Лина.
Мужчина кивнул и произнес:
– Еще бы дверь установить.
– Я что-нибудь придумаю, – сказала женщина.
– Только не в этом году, – улыбнулся Кай.
– И даже не в следующем… – протянула Лина и прильнула к его груди.
На часах только без четверти девять, а Машенька уже спит, обнимая большого игрушечного мишку. За стеной ее родители лежа смотрят телевизор.
Валентина Серая
Лиловые канарейки на шарфиках ветра
Молодая женщина устала после очередного скандала. Ее крайне утомило «показательное выступление» собственного благоверного – с упреками, угрозами, обидами… И он от всего этого устал: лежит на диване, отвернувшись к стене, и спит. Ей бы тоже лечь в постель и заснуть, уткнувшись заплаканным лицом в подушку. Но… как уснуть, если сердце разбито? Она кладет руки на подоконник, решив немного подремать прямо тут, возле окна. Ее лоб касается холодного стекла, она закрывает глаза. У нее действительно не осталось никаких сил после этой ссоры…
Но внезапно она слышит, как кто-то тихо напевает: «Ой, чье ж это жито, чьи там покосы? И чья ж это девушка расплетает косы? Косы распустила, ни с кем не ходила, молодого парубка сама полюбила…» Она слышит песню сквозь навалившуюся усталость, сквозь болезненную дремоту. Есть в этой песне что-то такое, от чего ее губы начинают нервно подергиваться, а по щекам текут слезы. Она смахивает их, трет лоб, чтобы как-то успокоиться и хоть немного забыть обиду. В конце концов, она ведь не маленькая девочка, и пора, давно пора уже ей привыкнуть к будням семейной жизни.
«Ты плохая хозяйка! – упрекнул ее сегодня любимый. – Это неимоверно – как можно быть такой растяпой? Забыла купить сигареты! А ведь я три раза тебе об этом напоминал…»
А рассветы такие холодные… Розово-лиловые, они висят, словно спелые виноградные гроздья, и только взошедшее наконец-то солнце разъединяет розовое и лиловое. И стелется над землей нежно-фиолетовый рассветный туман. Влажные сиреневые полосы дымки плывут, словно легкие газовые шарфики; ими играет рассветный ветер, то сматывая, то распуская их над лугами, роняя их во впадины и низины. Но не все эти сиреневые шарфики уносят ветры, о некоторых они иногда забывают, и тогда их можно увидеть и днем – в тени деревьев.
После их первой ссоры ей было очень холодно. Она так замерзла той ночью, слякотной и стылой ночью поздней осени. Это все потому, что тогда она еще не привыкла ни к ссорам, ни к обидным словам. И она замерзла, словно укрылась не теплым одеялом, а кружевным покрывалом. И дрожала всем телом, и все не могла успокоиться и уснуть. А потом… потом она вспомнила о лиловых шарфиках ветра. Усмехнулась и… завернулась в тот самый сказочный шарф с лиловыми блестками и настоящими, живыми сиреневыми канарейками. Она словно бы держала их в своих ладонях – певцов рассвета. Шарфик грел ее – и неважно, что она отобрала его у ветра, она ведь взяла всего один.
У них есть только две недели на то, чтобы помириться. А потом – снова разлука, дороги, чужой непонятный язык, чужие люди и – новые обиды и лишения.
Как холодно! Она набрасывает на голову конец лилового шарфа, второй же конец наматывает вокруг шеи. На ее дороге вдруг возникает лиловая птица… Что же это? Или она стала такой маленькой, как Алиса в Стране чудес, или канарейка внезапно выросла до ее размеров? И почему она не улетает? У нее же есть крылья – а она просто стоит… Смотрит на нее круглым блестящим глазом и молчит… Это птица с ее шарфика, из ее сна? Наверное, это сейчас и не важно – искать какое-то объяснение. Зачем? А птица между тем начинает вертеться, словно юла. Что это означает? Женщина замечает на крыльях канарейки циферблат и понимает, что птица отматывает время назад. Ее время! Цифры сыплются во все стороны, словно невесомые перышки: она подставляет руки, но в них не попадает ничего. Невозможно поймать время. Невозможно повернуть его вспять.
Она встает и идет в кухню. Хочет перебить горький вкус обиды чем-то вкусненьким? Но в холодильнике только пиво, минералка и обветренный кусок маргарина. Ей слишком холодно, чтобы пить еще и ледяную воду, а пиво она на дух не переносит. Что ж… значит, придется выпить обиду до конца.
Она возвращается в спальню. Зачем? Снова ловить лиловых птиц из своих снов?
Осень обрывает багряные, как будто раскаленные, листья и бросает их на мокрую серую землю. Дождь сыплет и сыплет на желтое и пурпурное мелкое серебро. В такую погоду так сладко грустить… Грусть. Теперь это ее постоянное, ее собственное, выкрашенное унылой серой краской, такой же, как осенний дождь, единственное пристанище. А послеобеденное солнце упорно пробивается сквозь тяжелые осенние тучи, и веером рассыпаются проникшие сквозь прорехи в сером ослепительно-белые лучи. Мокрые листья вдруг вспыхивают миллионами крохотных зеркал – даже глазам становится больно!
Перед ней село. Наверное, это село ее детства. На окраине, почти у самого луга – маленький домик. В нем светлые комнаты. И окна выходят на клумбы с мальвами, а в саду – кусты сладкой золотистой смородины. Наверное, тепло в доме именно от этих отсвечивающих алым мальв и от нагретой солнцем смородины. Маленькая девочка сидит на подоконнике и касается стекла узкими ладошками. Она чувствует пульсацию света, как свет проходит прямо сквозь нее – да, прямо сквозь ее хрупкое тельце. В том доме не бывает холодно. Девочка убирает ладони со стекла и открывает окно в сад. И сразу же в комнату вливается дивная мелодия, она теплая и светлая, тихая и насыщенная запахами… Именно так: мелодия света пахнет смородиной. Смородиной ее детства. И женщина знает: эта маленькая девочка – она сама.
На свете существует множество шарфиков. Одни согревают тело, другие же – душу. И неважно, что ты их не видишь, – они все равно существуют. Они в небе, они – в твоем детстве. Эти шарфики расшиты птицами, и обязательно лиловыми! Теми самыми лиловыми канарейками, которых невозможно поймать, посадить в клетку, потому что они и есть ваши мечты. Лиловые канарейки вспархивают, кружат, летят, снуют в голубом небе и, наконец, пропадают в пурпуре заката. И каков бы ни был день – пусть даже серый, осенний, – он все равно расцвечен этими лиловыми птицами. Лиловыми птицами мечты и надежды…
Конечно же они помирились. Утро они встретили вместе – в съемной комнатке с окнами на старый, запущенный вишневый сад. Она встала и увидела девочку – с короткими смешными косичками, в которые были вплетены красные ленты. Ленты были втрое длиннее кос, но девочка этого не замечала. Ей было весело. Она вприпрыжку носилась по светлой просторной комнате, а затем открыла окно и протянула руки к заливающейся песней канарейке. Птица пела перед самым окном, сидя на расцветающей вишневой ветке. Тонкая глянцевая ветвь, сплошь в готовых распуститься бутонах, покачивалась не то от весеннего ветерка, не то от самой песни… Двадцать лет тому назад… Это было двадцать лет тому назад – и вчера. А эта девочка – это она сама. Она сама.
– Мама, смотри! Птичка какая! Цвето… цветовая? Нет, цветная!
– Доченька моя, птичка серенькая… Это солнышко так на нее светит, что окрашивает ее лиловым.
– Нет, мамочка! Птичка на самом деле лиловая! А солнышко… оно красит ей только шарфик на шейке!
– Надюшка моя… ты у меня такая выдумщица!
– Нет, она у нас не выдумщица. Она у нас умница! – слышится незнакомый голос.
На пороге стоит молодой крепкий мужчина, а в руках у него… лиловая канарейка!
– Доброе утро, Вера! Я принес подарок твоей Надюшке. Вот.
Он протягивает девочке резиновую, ярко раскрашенную птичку.
Девочка хватает это чудо обеими руками, но мать выхватывает у нее игрушку и бросает ее прямо в огонь печи. Птичка съеживается, шипит, а потом загорается. Нестерпимо воняет паленой резиной. Канарейка скукоживается, и вскоре от нее остается только кусок черной как ночь сажи.
– Уходи! – кричит мать. – Забудь сюда дорогу! Нам от тебя ничего не надо, слышишь? Ты нам не нужен! Ни ты сам, ни твои игрушки!
Она прожила в селе своего детства только два дня. Этих двух дней с лихвой хватило, чтобы все запомнить и все понять. Когда ее любимый ушел в магазин, она позвонила на вокзал, заказала билет и такси. А потом собрала чемодан. На журнальном столике она оставила записку: «Прости. Ты мне не нужен. Возвращайся к жене и дочке. Думаю, они тебя простят. А меня… меня, может быть, простит Бог. Я желаю тебе счастья. Не ищи меня, потому что ты – не моя половинка».
Слезы катились из глаз, и несколько капель упали на записку.
А потом она взяла чемодан и уехала. Оставила в прошлом все: и их счастливую комнату, и его – того, которого на самом деле любила. Но… не всегда можешь делать то, что хочешь. Так же, как не всегда будешь любить, и ждать шагов за окном, и цвести, как этот вишневый сад… Помечтать бы про счастливое будущее с двумя очаровательными детишками, со своим собственным новым домом и садом, где обязательно будут и смородина, и клумбы, и мальвы под окном…
А может, нужно мечтать не о том, что безвозвратно прошло? Может быть, стоит попробовать жить так, как никто до нее еще не жил? Потому что ее душу так пока никто и не понял – возможно, потому, что она похожа на необычайную лиловую канарейку? Как прекрасна эта женщина, и как прекрасен этот день, в котором будущее еще не прописано, и оно все пока белым-бело, и эта белизна так узорчато-мастерски вплетена в лиловое прошлое, что дух захватывает. И не нужно никаких эмоций… только лиловые канарейки на шарфиках ветра.
Метель отцветшей сирени
Алла не вошла, а буквально влетела в квартиру. Привычно порадовалась своему уютному жилью, новым обоям в цветочек. Большой платяной шкаф был открыт – но она, не заметив этого, пробежала мимо него в спальню, по дороге сбросив туфли. Кровать под мягким голубым покрывалом манила, и Алла вытащила из волос зубастый гребень, выпустив разом на волю целую копну блестящих светло-русых волос. Устала. У зеркала лежала записка. «Почему не позвонил?» – подумала мельком, беря ее в руки. «Аллочка, куда ты запропастилась? Ждал тебя до шести. Убегаю, потому что уже опаздываю, обязательно нужно быть на этой корпоративной вечеринке. Жду тебя в ресторане «Мечта». Свой пригласительный билет забрал, а твой – на столе в кухне. Не копайся! Жду. Тимур».
– Билет в кухне на столе… – растерянно пробормотала Алла.
Записка Тимура одновременно и растрогала, и обеспокоила ее. Глаза Аллы, которые до сих пор светились радостью, потускнели, а счастливые лучики вокруг них пропали.
Ее поразило это ощущение дежавю. Давным-давно, еще когда она была школьницей, в ее жизни уже был один такой день, когда счастье переливалось через край, – и этот день закончился очень печально. И тогда, в тот самый день, когда ее одноклассник Валентин вдруг начал оказывать ей, Алле, исключительные знаки внимания, у нее так же, как и сегодня, появилось неясное предчувствие беды. Валентин принес ей три тяжелые кисти лиловой сирени. От нежданной радости она весь день будто на крыльях летала. Она порхала и смеялась своим особенным смехом, так похожим на звон серебряного колокольчика. Радовалась, не глядя ни на кого – даже на свою соседку по парте Настю, которая в тот день была особенно хмурой. А после уроков Настя неожиданно сказала Алле, чтобы та сильно не радовалась – Валька просто захотел посмеяться над ней. Он давно дружит с Иркой, и это всем известно. День сразу стал серым и скучным, она уже не порхала, а еле-еле тащились по лестнице. И там же, на лестнице, она услышала, как Валентин хвастливо сказал кому-то:
– Захочу – любая за мной, как собачонка, бегать будет!
– Любая? – спросила Алла, подходя.
А потом… стиснула маленький кулачок и, размахнувшись, врезала ухажеру прямо по носу. Валька упал спиной на подоконник, но она повернулась и ушла – он ее больше не интересовал.
На следующий день уже он бегал за ней «как собачонка»: давал честное слово, клялся, что имел в виду совсем не ее, что-то лепетал о дружбе, но… Алла ему не поверила. И Валентин уже не казался ей привлекательным, и букет сирени она тоже выкинула – те самые веточки, которые она хотела засушить и хранить вечно… Та сирень принесла ей одни только неприятности. Не будь ее, Алла не перешла бы в другую школу, чтобы не видеть ни Настю, ни Валентина. Но, может быть, она чересчур переживала тогда? Не стоило так резко менять свою жизнь из-за какого-то букета, который, возможно, предназначался вовсе не ей, из-за глупого хвастуна Валентина и завистливой Насти. Теперь все это забылось и осталось где-то далеко, там, на пороге взрослой жизни, который она давным-давно перешагнула.
А сегодня… сегодня у нее такой счастливый день! Она замечательно сдала последний экзамен, так что учеба в колледже закончилась. И она думала, что Тимуру это небезразлично, но… он так ее и не дождался. И даже не позвонил, не поинтересовался, как у нее дела, хотя последний экзамен был очень сложным, и он знал, как она переживала!
Алла даже расплакалась от разочарования. Открыв окно, утерла ладонью внезапные слезы. А в окно ветер нес лиловые звездочки с отцветающей сирени. Они сыпались и сыпались – целая сиреневая метель. Алла, задумчиво перебирая пальцами подвявшие лиловые «снежинки», почему-то вспомнила, как она, Валентин и Тимур вместе сидели на старой скамейке. А по улице ветер точно так же нес облетевшие цветки сирени – сиреневая метель в начале лета… Возможно, тогда они провожали весну. Они сидели и молчали – плечом к плечу, но думая каждый о своем. Сирени на их улице было просто море, и какой-то мальчишка на велосипеде провез мимо них огромный букет тяжелых темных кистей – наверное, уже последних. И вот тогда она и спросила:
– Почему сирень так быстро отцветает? Если бы можно было так сделать, чтобы она цвела до самой осени…
– Ну ты и сказанула! До самой осени! Глупые мечты – не может так быть, потому что у природы свои законы! – покровительственным тоном произнес Валентин.
Тимур же промолчал.
Алла не знала, что ее тогда больше обидело – небрежный тон Вальки или же молчание Тимура, но она встала и молча пошла по улице, все еще наполненной пьянящим ароматом отцветающей сирени. Лиловые звездочки сыпались на ее волосы, цеплялись за платье, умудрялись попадать даже на ресницы, – а она все шла и шла, ничего не замечая вокруг, шла, пока улица не закончилась и Алла не очутилась на окраине села. Сирень закончилась вместе с улицей – и вот тогда Алла вдруг почувствовала себя такой несчастной и никому, абсолютно никому не нужной, что горько заплакала. Слезы были такие горячие, жгучие – казалось, они прожигали дорожки на коже… И она брела, не разбирая дороги, не замечая ничего вокруг, перешла через рельсы и… наткнулась прямо на куст сирени, который еще не отцвел. Алла до сих пор помнила его дурманящий запах и прохладу атласных цветов, которые она прижала к лицу.
Валентин… Он был ее другом. Почему же она не поверила ему тогда? Возможно, если бы поверила, теперь все было бы по-другому. «Нет, я не пойду на эту вечеринку. Если бы я была нужна Тимуру, он бы меня дождался». Алла надела халат и включила компьютер, однако глаза ее смотрели как будто сквозь экран монитора. Она внезапно увидела себя на перроне станции – в синем платье, с букетом. Но цветы у нее в руках – это не сирень, хотя и очень на нее похожи. И время года отнюдь не весна. Буддлея – осенняя сирень. Она стоит с букетом осенней сирени на перроне, высокая, стройная, улыбающаяся, а мимо нее в автомобиле промчался Тимур. Ветер чуть шевелит локоны над ее лбом, веет прохладой… Валентин появляется просто ниоткуда и идет прямо к ней…
Алла открыла глаза и… увидела Валентина!
– Привет, сиреневая красавица! Не забыла, какой сегодня день? – Глаза друга загадочно поблескивают, и он… кладет на подоконник целую охапку сирени.
– Какой день? – растерялась Алла.
– Наш.
– Наш? – Она прижала цветы к груди, все еще не веря в происходящее.
– Конечно наш! День сирени! Ты только посмотри, целая метель… Лиловый снег…
Они шли по улице, держась за руки, а вокруг бушевала сиреневая метель.
– Держи меня крепче! – рассмеялась Алла, когда ветер бросил ей в лицо целые пригоршни сиреневого снега.
– Всю жизнь буду держать… никому не отдам, – прошептал Валентин – и она знала, что так и будет. И это знали все – и их улица, тянущаяся до самого края села, и старая скамейка, и молодой месяц, висящий в небе на серебряной паутинке…
А сирень все кружила и кружила вокруг них, и осыпалась, и благоухала, и, шурша под их ногами, шептала им о счастье.
Оксана Куприёва
Разбитое сердце
Поезд понемногу набирал скорость. Был тот самый момент, когда пассажиры уже угомонились, разобравшись с местами, пристроив багаж, развесив куртки и шумно перезнакомившись. В вагоне стало тихо: большинство пассажиров сидели, закрыв глаза. Я же на каждой остановке с опаской вглядывалась во вновь вошедших – что, если кто-то из них вздумает подсесть ко мне? Нет, я вовсе не бука и не злюка – просто бывают в жизни моменты, когда хочется побыть в одиночестве.
Поезд выстукивал на рельсах колыбельную, под которую так отрадно смотреть в окно… хотя что там видно, кроме бесконечной снежной равнины? Однако эта снежная монотонность хороша сейчас, когда в вагоне тепло. Я закуталась в вагонную тишину и теплоту, как в уютное одеяло, и закрыла глаза – почему бы и не подремать? Тем более что до моих родных Сум еще далеко.
Просыпаюсь я разом: прямо над ухом возмущенно орет проводница – отчитывает какую-то сухонькую, живенькую бабульку, забывшую дома удостоверение. Очевидно, она подсела ко мне на одной из остановок.
– Или показывайте удостоверение, или покупайте билет!
– Дочка, я ж тебе который раз говорю: пенсионное дома забыла…
– Не морочьте мне голову! Оплачивайте проезд!
– Да у меня и денег нет… я ж по пенсионному езжу!
Однако проводнице точно вожжа под хвост попала: она не отставала от старухи и орала на весь вагон. Недолго думая, я достала из кошелька деньги, сколько требовалось, и ткнула ей в руки:
– Вот. Возьмите.
Это проводнице почему-то не понравилось, и она тут же накинулась на меня:
– А ты не лезь не в свое дело! Умная какая выискалась! Пускай сама платит! Есть деньги – езжай, нету – сиди дома!
Я сочла за лучшее промолчать, и она, зло бормоча что-то себе под нос, все же выписала моей попутчице билет и наконец отправилась дальше по вагону. Я же, стараясь не смущать бабульку, незаметно ее рассматривала. То, что она была пенсионеркой, не вызывало сомнения: снежно-белые волосы, выбившиеся из-под простого платка, все в морщинах доброе лицо… Руки у нее все еще дрожали от обиды, но вот глаза… они были особенные. В них горели огоньки – такие можно увидеть и не у каждой молодой женщины.
– Спасибо, – сказала она. – Я знаю, в мире еще есть человечность… А у меня действительно нет ни копейки. Я к внуку в больницу еду, а ему… ему деньги уже не нужны.
В ответ на мой недоумевающий взгляд она пояснила:
– Сначала деньги собирала ему на лечение, а теперь доктора говорят, что никакое лечение не поможет… Нужно ждать и надеяться. Ждать и надеяться…
Из ее глаз вдруг покатились долго сдерживаемые слезы. И, не дожидаясь дальнейших расспросов, моя попутчица стала рассказывать о наболевшем:
– Дочку свою я одна вырастила. Она у меня самостоятельная была не по годам, рассудительная такая, словно взрослая! Я нарадоваться на нее не могла. А потом вдруг от знакомых узнала, что она и курит, и выпивает… Я поначалу не поверила, думала, завидуют соседи мне. Я сторожем работала на старой ферме – по ночам сторожила, чтоб здание по кирпичику не растащили… вот и досторожилась. Ночью меня дома не бывало, а днем – ее. Она говорила, что в школу ходит, – а я не проверяла, потому как верила ей во всем. Только потом поняла, что она нарочно со мной встречаться не хотела. Да… А в тот вечер она сама ко мне на ферму пришла – странная такая… То одно возьмет в руки, то другое… Повертит и положит. А потом вдруг и говорит:
– Мам, ты только не волнуйся. Все будет хорошо…
А у самой в глазах не то страх, не то радость большая – я сразу и не поняла, но испугалась: неужели, думаю, из школы выгнали?
– Все хорошо будет… просто я… я ребенка жду, мам…
Я так растерялась, что спросила первое, что на ум пришло:
– Хорошо, доченька… А отец-то кто?
– Да какая разница… я Сашку люблю.
Вот так и поговорили. Я по ночам плачу и думаю о ребенке будущем да о соседе нашем, тот самом Сашке, студенте, – он тогда в университете учился. И все это у меня никак в голове не укладывалось: любит Сашку, а ребенок неизвестно от кого…
Галину мою с того времени как будто подменили: на улицу больше не бегала, все за учебниками сидела, даже экзамены хорошо сдала. Только что те хорошие оценки – другие в вузы готовились, а моя пеленки на машинке строчила. А еще вязать стала – и сразу так хорошо у нее получалось, как будто много лет этим занималась! И цветы. Весь двор цветами моя Галя засадила. А больше всего любила она один цветочек – в народе его «разбитое сердце» называют. Цветки у него и впрямь как будто сердце, пополам разбитое. Все она его садила, словно над судьбой своей насмехалась…
Так у нас и появился Сашка-маленький. Галя моя от него ни днем, ни ночью не отходила – такой вот матерью оказалась. Вроде бы все и ничего было, жизнь наладилась. А когда Сашеньке три годика исполнилось, вернулся наш сосед. Университет закончил и в родное село вернулся. Только не сам, а с молодой женой. Галя моя как увидела ее – сама не своя стала. А потом вроде и ничего… подружились даже. Та к нам приходила, даже ребенка нянчить помогала, да… А Галя моя ей цветы дарила, чтобы она в своем дворе садила, – только разбитое сердце там не приживалось, засыхало все время, как его ни поливали.
А осенью… осенью нашли мою Галю утонувшей в пруду. И мы с Сашунькой одни остались. Он послушным рос, тихим, спокойным. Учился хорошо, после девяти классов в медучилище поступил. И вот тогда он себя взрослым почувствовал. Друзья у него появились всякие, начались гулянки допоздна… словом, на волю вырвался. А когда кто его пристыдить пытался – с полуоборота заводился. Сильный такой он был и за словом в карман не лез, так что его скоро и трогать перестали, обходили десятой дорогой… Я терпела – а куда деваться?
Но вот однажды врывается мой Сашенька в дом сам не свой – глаза горят, сразу ко мне кинулся и давай обнимать! Чуть не задушил!
– Бабушка, – кричит, – бабушка! Какую я девушку нашел! Не девушка, а настоящее чудо!
Я прямо растерялась – не знаю, как и спросить, кто такая. А он мне и сам про Таню все рассказал – до утра успокоиться не мог. И про косы ее золотые, и про характер легкий… С того дня внучек мой переменился: никаких тебе пьянок до утра с «друзьями» – все к Тане своей бежал. Только недолго это продолжалось: поссорились они. А он, вместо того чтоб прощения попросить у своей Тани, нашел себе другую, ей назло. Юльку, бесстыжую, все село знало, что она гулящая… Когда его в армию забирали, я не плакала, а с облегчением вздохнула. Так-то вот.
Отслужил он, вернулся – и, слава Богу, к той гулящей уже не пошел. Совсем другой человек стал. Взрослый. На работу устроился, со своим лучшим другом помирился, с которым из-за той самой Юльки перед армией поругался. А потом… Как-то вечером говорит он мне:
– Все, бабуль, не могу больше, к ней пойду!
У меня и сердце остановилось – как будто беду почуяло. До утра не спала, потом слышу: вроде идет! Обрадовалась было, а выглянула – это не Саша мой, а участковый! Я и похолодела…
С того самого дня вся моя жизнь – это дорога в больницу и обратно. Что случилось той ночью – неизвестно. Саша до сих пор в себя не пришел. Все думают, что он пьяный был, поэтому упал с мотоциклом прямо в речку. А я этому не верю… как не верю уже и в то, что он ко мне вернется. – Старушка вытерла глаза платочком, таким же белым, как и ее волосы.
– А что Таня? – спросила я. – Вы ей о Саше рассказали?
– Зачем? – Она тяжело вздохнула. – Зачем девушку зря тревожить? Пускай живет себе спокойно, ничего не знает…
И она заплакала навзрыд, совсем по-детски, беспомощно. Я поспешно отвернулась – чувствовала, что вот-вот и сама разрыдаюсь. Слезы стояли комом в горле, поэтому я подхватила свой чемодан и вышла в тамбур, хотя до остановки было еще ехать и ехать.
– Все будет хорошо, – бормотала я себе под нос, пробираясь со своим угловатым чемоданом по спящему вагону. – Все будет хорошо…
Руки мои дрожали, и я знала, что это совсем не от тяжести поклажи. Спиной же я еще долго ощущала взгляд добрых глаз в сетке морщин – глаз, в самой глубине которых светились огоньки. Надежды? Любви? Кто знает…
Прошли метели, растаял снег. Зимы как будто и не бывало вовсе. Весна вступила в свои права везде – даже в моем хмуром после зимних стуж городе. Я же все вспоминала ту зимнюю встречу в поезде и, идя длинными коридорами своего отделения больницы, не раз ругала себя за то, что не спросила ни адреса, ни телефона старушки. Да, конечно, всем на свете помочь невозможно, но эта старая женщина тронула мою душу. Однако время шло, накапливались собственные проблемы, а чужие… Я надеялась, что они все-таки разрешились…
Однажды утром в том самом длинном коридоре, в котором меня обычно одолевали печальные мысли, я нос к носу столкнулась с заведующей отделением, которая шла и раздраженно бормотала, очевидно, не обращаясь ни к кому конкретно:
– И что мне прикажете с этим делать? Со своей зарплаты платить за лечение, что ли?!
Я не стала ее расспрашивать, но старшая медсестра охотно мне все рассказала: к нам переводят тяжелого больного, после аварии, – вот заведующая и переживает. Потому как у этого парня нет денег на лечение, да и родственников, считай, нет – только бабушка-пенсионерка. А лечить все равно надо.
– В какой он палате? – почему-то разволновавшись, спросила я.
– В десятой. Куда ж его еще? – Старшая поджала губы.
Десятая – тесная, темная, с единственным окном, выходящим на север, да к тому же на стоящее почти впритык соседнее здание, – предназначена для тех, кому и в голову не придет жаловаться, – для бомжей, бездомных и безродных больных. Тепло сюда, в последнюю палату в конце коридора, тоже почти не доходило. Вообще-то в десятую старались никого не класть – она была в отделении резервной, на тот случай, если отделение будет переполнено. Сама не зная зачем, я подошла к десятой палате и решительно толкнула дверь. На кровати лежал молодой мужчина – худой, истощенный долгой болезнью, с заострившимися чертами лица. Взгляд мой зацепился за капельницу, которую ему все же поставили: заведующая у нас все-таки человек… А потом… потом я увидела те самые глаза, о которых так часто вспоминала, – с сияющими огоньками. Эти глаза я узнала бы из миллиона других! Это была она, моя случайная попутчица, рассказавшая мне, чужому человеку, историю своей жизни…
Она тоже узнала меня. Ее звали Анна Ивановна, а ее внук, вопреки прогнозам врачей, все же вышел из комы и стал потихоньку возвращаться к жизни. Анна Ивановна очень обрадовалась тому, что именно я оказалась новым лечащим врачом Саши. Она увидела в этом особый знак судьбы. И действительно, ее внук начал выздоравливать стремительно. С каждым днем ему становилось все лучше и лучше. А для меня… для меня он и его бабушка стали как бы второй семьей.
Готовя Сашу к выписке, я, словно бы шутя, спросила:
– Ну что, молодой человек, в речку больше бросаться не будете?
– А откуда вы узнали, что я туда сам бросился?
Не ожидая такого вопроса, он раскрыл свою тайну. Мне стало неловко.
– Да у тебя на лице написано: «несчастная любовь»! – Я хотела обратить все в шутку, но, как оказалось, попала в самую точку.
– Нет. Не буду. – Помолчав, Саша покачал головой. – Вы меня с того света достали – значит, я тут еще нужен. И потом, любовь у меня теперь не несчастливая! – Он усмехнулся и… достал из-под подушки фото девушки с длинными золотистыми волосами.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?