Текст книги "Возраст Суламифи"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vozrast-sulamifi-50851.jpg)
Автор книги: Наталья Миронова
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Ну, во-первых, она не актриса, – начал Ольгерт.
– А Нелька актриса? – язвительно спросила Лина.
– Да, представь себе. – Ольгерт не стал говорить Лине, что ему нужна была звезда, громкое имя, узнаваемое лицо, иначе не было бы финансирования, а Нелли с ее внешностью девушки на коробке сыра «Виола» идеально подходила по типажу. И еще, что она, находясь в простое, была сговорчивей в смысле условий и денег. Нелли и на участии дочери в съемках настояла главным образом потому, что Лине тоже полагался гонорар, а раз она несовершеннолетняя, деньги автоматом доставались матери. – Во-вторых, – продолжал Ольгерт, – я твою Терезу увидел только здесь, когда поселил вас на этом хуторе. А в-третьих, она слишком молода. У нее не может быть дочери такого возраста. Но она могла бы стать дублершей, рост и фигура подходят. Если она согласится… Или кого-нибудь из группы попробовать… Ты-то согласна?
Он осторожно обнял Лину за плечи и вдруг нащупал под платьем повязку.
– А это что такое?
– Это так, ничего, – смутилась Лина. – Я за сучок зацепилась.
– Плечом? А ну покажи!
– Что, прямо здесь раздеваться? Нелька так и сказала: пора привыкать.
– При мне можно.
Циничная усмешка Ольгерта погрустнела. Лина до сих пор вообще не задумывалась о таких вещах, а тут вдруг сообразила, что ему, может, и не в радость роль, навязанная случайной игрой каких-то природных сил. Ей не хотелось ничего об этом знать. Ольгерт хороший и, как она только что поняла, несчастный человек.
Ольгерт как будто угадал ее мысли и опять улыбнулся по-прежнему. Губы у него при этом почти не двигались, усмешка вспыхивала в веселых рыжих глазах.
Тереза подошла к ним и заговорила с режиссером по-литовски. Лина не понимала, но догадалась, что она говорит как раз о ранке на ее плече. Ольгерт кивнул, а Лине бросил по-русски:
– Поехали к доктору.
При съемочной группе был еще и доктор на всякий случай. Правда, в титрах его не упоминали.
– Я пойду переоденусь, – сказала Лина. – В этом платье неудобно.
– Беги быстро.
Она побежала к себе в комнату, бережно сняла красивое домотканое платье – оно было ей велико и длинно, до полу доставало, – но быстро не получилось. К ней влетела Нелли.
– Что ты про меня Ольгерту наболтала?
– Ничего.
Лина поспешно натянула шорты и взялась за блузку, но Нелли больно ухватила ее как раз за раненое плечо и развернула лицом к себе.
– Что ты ему сказала, дрянь?
Она уже размахнулась, чтобы ударить дочь, но ее в буквальном смысле поймал за руку появившийся на пороге Ольгерт.
– Даже не думай, – проговорил он зловеще. – Только тронь ее, я тебе такое устрою… – И он продекламировал из Грибоедова: – «Я правду о тебе порасскажу такую…»
– Ольгерт, ты не понимаешь. Это недоразумение…
– Это недоразумение сейчас у тебя на физии проявится, – пригрозил Ольгерт. – Ну, ты готова? – обратился он к Лине. – Пошли.
– Вы куда? – суетилась Нелли. – А как же съемки?
– Э-э-э, видишь ли, – с издевательской вежливостью объяснил Ольгерт, – у твоей дочери рана на спине. Рана скверная, вот опять кровь пошла. А ты и не заметила. Я отвезу ее к доктору.
– Я же ничего не знала, – лепетала Нелли, выходя вслед за ними во двор, – она мне ничего не говорила…
– И поэтому ты устроила ей допрос с пристрастием? Садись, Лина! – велел Ольгерт, захлопнул за ней пассажирскую дверцу джипа, сам сел за руль…
– И они скрылись в дыму и пламени, – торжественно и мрачно провозгласила Лина, когда джип вихрем вылетел со двора, пугая брызнувших из-под колес кур.
Ольгерт весело подмигнул ей.
– Ты мне так и не ответила. Будешь сниматься, если не с ней?
– Буду.
– Вот и славненько. Оказывается, я и впрямь все могу.
Ольгерт, не снижая скорости, заговорил по-литовски в телефон, укрепленный на приборном щитке, но тут уж Лина, поднаторевшая за время съемок, поняла, о чем речь. Он говорил второму режиссеру: на этот день съемки отменяются, работаем завтра. Нужен доктор. На всякий случай – это Лина уже потом догадалась – Ольгерт вызвал, кроме доктора, еще и старшего группы каскадеров.
Он оказался прав: доктор, милая женщина-терапевт, мало чем могла помочь при лечении рваной раны. Она сделала Лине противостолбнячный укол и ввела новокаин, а вот у старшего группы каскадеров нашлось все, что нужно, в том числе и умение, чтобы рану зашить.
Старший группы каскадеров был русским, звали его Эдик Степанов.
– Где ж это ты так? – спросил он.
Лина повторила свою версию: пошла купаться на озеро, поскользнулась на глинистом спуске, зацепилась за сучок. Как и Данута с Терезой, Эдик Степанов все понял.
– Я бы этому сучку… Что ж… Может, еще и встретимся… на узкой дорожке.
– Отставить самодеятельность, – вмешался Ольгерт. – С сучком я сам разберусь.
Доктор смазала Лине лицо и запястья какой-то мазью, хотела запястья забинтовать, но Лина отказалась: само пройдет.
– Сегодня уже больше не мойся, – велела доктор. – Спину мой осторожно, чтобы вода не попала. Тебе бы поспать. Я не буду пластырь накладывать, лучше свободную повязку, чтобы заживало, но старайся ее не сбить. Не ложись на этот бок, хорошо?
– Хорошо.
– Мазь возьми с собой, смазывай раз в два-три часа.
– Ладно. Спасибо.
Основная часть съемочной группы жила в вагончиках и трейлерах, только для Нелли и Лины сняли комнаты на хуторе, километрах в трех от импровизированного городка на колесах.
– Давай-ка мы тебя сегодня в трейлере положим, – предложил Ольгерт, – а то с твоей мамашей полоумной ты, пожалуй, выспишься…
Лина в который раз подивилась, какой он внимательный и заботливый.
– Я только вещи возьму, – сказала она. – Книжку, одежду, зубную щетку…
– Ладно, садись в машину.
Тут навстречу им попался Валдис Соколовскис.
– Ну что? Почему не работаем? – спросил он с наигранной бодростью.
– Слушай ты, козел, – заговорил неподражаемый Ольгерт Куртинайтис с таким расчетом, чтобы его слышали только сам Соколовскис да стоявшая рядом Лина. – Еще раз ее тронешь, и я вырву все, чем ты зарабатываешь на жизнь. Понял?
– Да я ее пальцем не тронул, – забормотал Соколовскис, трусливо косясь на Лину.
– То-то ей Эдик Степанов двенадцать швов наложил.
– Я… Это не я, – принялся оправдываться Валдис. – Это случайно вышло. Я… да я пьяный был! – ухватился он за последнее оправдание.
– Пьяный, говоришь, был? А у меня на съемках сухой закон, ты что, забыл? Так я напомню. С тебя снимается съемочный день – в договоре записано. Съемки ты нам сорвал – еще день. Ну и девушке кое-что положено… за беспокойство. Ты кем себя возомнил, сучок? Романом Полански? Так он компенсацию платил. Ба-а-альшие миллионы. Тебе столько в жизни не заработать с твоей мягкой игрушкой!
– Ничего же не было… – тянул Соколовскис.
– Да черт с ним, Ольгерт Иосифович, – вступилась Лина.
– Ну, как скажешь. А ты все-таки не расслабляйся, – грозно покосился Ольгерт на Соколовскиса, – и денежку копи. Я так думаю, штук пять баксов ты ей задолжал.
– Пять штук баксов? – ужаснулся Валдис.
– Грабеж среди бела дня, – в тон ему подтвердил Ольгерт. – Но все же лучше, чем без причиндалов остаться. Положишь на карточку и ей отдашь вместе с пин-кодом. Карточку новую откроешь, как только в Вильнюс вернемся. Я прослежу. Пин-код тебе выдадут в запечатанном виде, так ей и отдашь, а то я тебя знаю, с тебя станется карточку заблокировать. Да, а Эдика обходи стороной, у него на тебя во-о-от такой зуб точится.
Когда вернулись на хутор, выяснилось, что трейлер не нужен. Данута с Терезой предложили Лине переночевать и вообще дожить до конца съемок на их половине. Показали комнатку. Это была неотапливаемая застекленная веранда, но стояло жаркое лето, Данута пообещала дать теплое одеяло на всякий случай. Лина согласилась.
Женщины мигом перетащили на веранду пружинную кровать, старомодную, с никелированными шишечками, и все Линины пожитки. Нелли замкнулась в негодующем молчании, но на нее никто и не смотрел. Непривычная, неуютная ситуация для звезды.
Лину уложили, Ольгерт усадил обеих женщин в кухне и завел длинный разговор по-литовски. Лина догадывалась, о чем он говорит: подбивает Терезу стать Нелькиной дублершей. Они говорили долго, спорили, Лине с ее веранды было слышно, хотя она задремывала пару раз. Потом ей ужасно захотелось есть. Она встала и вошла в кухню.
– Обедать? – догадалась Данута. – Сейчас соберем.
И она с привычной, никого не обманывающей суровостью прикрикнула на невестку, чтобы та собирала на стол.
Лина села рядом с Ольгертом.
– Успехи? – спросила она тихо.
– С хозяином придется утрясать. Но, я думаю, он не откажет. Им обеим идея понравилась. Какие золотые тетки! Обе на твоей стороне. Меня оставляют обедать.
К обеду вернулись домой мужчины – Ионас-старший и Ионас-младший. Лина не понимала ни слова, но ей было интересно наблюдать, как степенно они садятся за стол, как размеренно, без жадности, едят, как неспешно течет беседа. И Ольгерт Куртинайтис – светский, блестящий, утонченный эстет – вписался в эту компанию. Сидел за столом как свой, ел простую деревенскую пищу, словно самое изысканное лакомство, держался так же непринужденно, с той же скупой грацией и экономией движений, что и крестьяне.
Он уговорил их отпустить Терезу на съемки, и Ионас-младший даже не выразил желания поехать посмотреть, не начнет ли кто-нибудь приставать к его красавице-жене, не вздумается ли ей самой с кем-нибудь пококетничать.
На следующее утро начали очень рано: надо же было репетировать. Нелли, фыркавшую, как недовольная лошадь, нарядили в костюм, наложили грим. Одели и девочку по имени Аудра, Линину ровесницу, найденную в соседнем поселке.
Аудра приехала на съемки с родителями. Дитя уже новой Литвы, она совсем не знала русского. И на Лину была ни капельки не похожа. Лина так и сказала Ольгерту, а он ее успокоил, что важны только рост и фигура.
Вообще обстановка на съемках в этот день была нервно-взвинченная и в то же время балаганная. Всем хотелось посмотреть на дублирующие друг друга пары. Пришли не только актеры, не занятые в этой сцене, но и каскадеры, костюмеры, бутафоры, администраторы, водители, буфетчики, словом, все, кому на съемочной площадке делать было решительно нечего.
Ольгерт провел несколько репетиций и наконец объявил пробную съемку. По команде «Мотор!» Нелли бросилась бежать по полю, простирая руки к выходящей из леса Аудре. Аудра крикнула «Мама!», две женские фигуры сошлись в объятиях. Камера старательно выхватывала голову Нелли, ее лицо, по которому катились глицериновые слезы. Вот она взяла девочку за плечи, отстранила от себя на расстояние вытянутой руки, жадно вглядываясь в нее, словно желая удостовериться, что это и вправду ее потерянная и вновь обретенная дочь. Вот снова притянула к себе.
Они прижимались друг к другу даже не щеками, а ушами, как велел Ольгерт, чтобы ничем не заслоненное лицо матери можно было снять крупным планом, а от дочери виднелся бы только затылок в косынке. Вот камера отъехала: общий план, просто две женщины посреди поля. Вот поднялась на кране вверх: фигурки кажутся хрупкими, словно игрушечными, а земля – огромной, прямо-таки земным шаром.
Все это так затянулось, что они, как говорили кинематографисты, «потеряли свет». Тени ложились уже в другую сторону, снимать больше нельзя. Пришлось перенести вторую часть на следующий день и молиться, чтобы погода не изменилась. Во второй половине дня доснимали всякую мелочовку, где главные героини не участвовали.
На следующий день на съемочной площадке собралась такая же толпа. Второй дубль: в поле стоит Тереза, переодетая в костюм Нелли. На опушке показывается Лина. Теперь глаз камеры направлен на нее. Съемка ведется с другой стороны.
– Мама!
Две женщины сближаются, бегут друг к другу по полю. Встретились, обнялись… Лине не надо заставлять себя обнять Терезу. Она прижимается к Терезе – ухом, как учил Ольгерт, – и слезы текут по ее лицу. Настоящие.
Настоящие слезы нетрудно отличить от глицериновых. Они не срываются с верхнего века на середину щеки, а стекают по слезному каналу во внутреннем уголке глаза, как только и могут течь настоящие слезы. Камера отъезжает… взмывает вверх… Стоп, снято!
Потом монтажеры склеили эту сцену так, что ни лицо Терезы, ни лицо Аудры не попали в кадр. Лишь очень опытный специалист смог бы догадаться, что Нелли и Лина снимались порознь. Широкая публика вообще ничего не заметила. Даже в тот момент, когда мать отстраняет дочь, чтобы рассмотреть ее получше, невозможно было заподозрить подмену.
После съемок группа вернулась в Вильнюс. Предстояли монтаж и озвучивание, но Ольгерт сразу, не успела Лина выступить и заявить, что с Нелькой озвучивать не будет, сам сказал Нелли, что ее миссия окончена.
– Как? – возмутилась Нелли. – А озвучка? Я всегда озвучиваю себя сама.
– Загляни в контракт, там насчет озвучки ничего не сказано, – холодно ответил Ольгерт. – Мне еще монтировать месяц, хочешь месяц торчать здесь за мой счет? Август на дворе, Полине скоро в школу.
– Да черт с ней, с Полиной…
– Слышу голос любящей заботливой матери, – вставил Ольгерт, не дав ей договорить. – Короче, получи расчет, и я вас больше не задерживаю. Хочешь еще пожить в Вильнюсе – милости прошу, за свой счет. – Нелли презрительно фыркнула. – Я так и думал. Деньги получи сейчас, до обеда, билеты вам заказаны на сегодня же, на пятичасовой. И не вздумай, – добавил он, понизив голос, – вымещать зло на девчонке, а то всплывет история с Соколовскисом и твоя роль в ней. У меня свидетели есть.
Ольгерт умел запугивать, когда хотел. Нелли отшатнулась от него, побледнела, даже не спросила, что за свидетели.
Насчет свидетелей Ольгерт блефовал. Настроение у него было ужасное. Он уже просмотрел отснятый материал и понял, что Лина права: не надо было приглашать звезду по дешевке. Его суровый, четкий, геометрически выстроенный, картезианским умом выверенный сценарий в исполнении Нелли Полонской превратился в дешевую мелодраму. Было бы лучше взять неизвестную литовскую актрису, чьи реакции оказались бы по крайней мере непредсказуемыми для публики. А еще лучше…
Ему вспомнилась Данута, хозяйка хутора. Старовата, ей уже небось под шестьдесят, но вот такой, только помоложе, он видел свою героиню. Суровой, непреклонной, упорно идущей к цели. А Нелли Полонская… Косметические рубцы так и не превратились в благородные морщины, наложенные жизнью и страданиями. Хорошо, хоть голоса ее зрители не услышат. Он уже прикидывал, как смонтирует ее роль по кусочкам, вставляя неожиданные крупные планы, снятые в те моменты, когда камера заставала ее врасплох. Материала отсняли много, можно будет скомпоновать…
– Я хочу попрощаться с Линой, – объявил он. – Наедине.
Нелли передернула плечами. Вот уж что-что, а это она умела делать артистически. Передергивала, прямо как затвор винчестера. Того и гляди, гильза выпадет.
Разговор происходил в номере гостиницы «Барбакан-Палас».
– Полька!
Лина вышла из своей комнаты.
– Пойдем кофейку попьем в баре, – пригласил Ольгерт. – Я тебе мороженое куплю.
– А меня ты не хочешь угостить в баре? – обиделась Нелли.
– Тебя? Тебя могу угостить прямо здесь, даже в бар идти не нужно. Но не при Лине. Идем, детка.
И он осторожно обнял Лину за плечи. Они спустились в холл гостиницы, не обращая внимания на обиженно-злобный взгляд Нелли, проводивший их до порога. Ольгерт предпочел бы удобные диваны и кресла, но Лина все-таки была еще тринадцатилетней девчонкой, ей хотелось посидеть на высоком табурете у стойки, и он не стал спорить.
– Вот, держи, – Ольгерт протянул Лине карточку «Виза». – И вот пин-код.
Пин-код был записан на обратной стороне визитной карточки.
– Это ведь не от Соколовскиса, – недоверчиво проговорила Лина. – Это ваша карточка.
– Новую карточку десять дней ждать, а я хочу поскорее спровадить Нелли в Москву, мне каждый ваш день в отеле дорого обходится. Но ты не волнуйся, это деньги Соколовскиса. И тебя они ни к чему не обязывают. Можешь рассказывать, кому хочешь. Можешь на него в суд подать.
На глазах у Лины невольно выступали слезы. Она покачала головой.
– Я не смогу. Как вспомню – наизнанку выворачивает.
– Вот этим они и пользуются. Лина, скажи мне только одно… – Ольгерт помедлил, не зная, как бы помягче выразиться. – Он…
– Он меня не насиловал, – пришла Лина ему на помощь. – Пытался, но я вовремя вывернулась. Сама не знаю как.
– Прости, – сказал Ольгерт.
– Что вы, Ольгерт Иосифович! Вы-то в чем виноваты? Мне так понравилось на этом хуторе! Они хорошие люди. Я Ионаса сперва боялась, он такой молчаливый, а он мне разрешил на лошади покататься. И малину собирать, сколько хочу. У них там малинник есть.
– Они с сыном отдубасили Соколовскиса, – рассказал Ольгерт.
– Вдвоем? – насторожилась Лина. – Так нечестно.
Ей не хотелось расставаться со сложившимся в душе образом добродушных великанов Ионасов – старшего и младшего.
– Подробностей я не знаю, можешь у них сама спросить. А Валдис с тобой поступил честно?
– Все равно вдвоем на одного нельзя, – упрямилась Лина.
– Я думаю, они и поодиночке могли с ним справиться. Ты бы хотела вернуться на этот хутор?
Ответа на этот вопрос Лина не знала. Люди хорошие, душевные, кормят вкусно, кругом красота и на ферме столько всего интересного, но… еще раз пройти по этому лугу, спуститься по проложенной в зарослях крутой тропинке к озеру…
– Они мне адрес дали, – ответила Лина уклончиво. – Я им напишу.
– Ладно. Карточку спрячь получше, а то Нелечка увидит. – Ольгерт накрыл ладонью ее руку. Вот интересно: с ним Лина ничего не боялась. Что бы он ни делал, не было в этом никакого гнусного намека. – Не поминай лихом.
– И вы меня простите.
– А тебя за что?
– За Нельку.
– Не ты же ее родила, – усмехнулся Ольгерт. – А карточку спрячь подальше, – повторил он. – Не мое дело тебе советовать, но деньги все-таки побереги. Они тебе еще понадобятся.
Лина сунула обе карточки – кредитую и визитную с пин-кодом – в карман ковбойской рубашки и застегнула пуговичку. На прощанье она поцеловала Ольгерта.
Глава 6
Когда вернулись в Москву, Нелли как ни в чем не бывало потянула дочь сниматься в очередном фильме, но Лина встала насмерть.
– Даже не мечтай. Будешь приставать, я все папе расскажу.
Эта угроза подействовала: Нелли отстала от дочери с предложениями новых съемок, хотя не упускала случая напомнить Лине, какая она зажатая, закомплексованная идиотка.
Зажатая, закомплексованная идиотка, вернувшись в Москву, первым делом взялась за Куприна: прочитала и «Суламифь», и много других повестей и рассказов.
– Как жаль, что «Суламифь» никто не берется поставить, – вздыхала Нелли.
– Не переживай, тебя все равно на главную роль не возьмут, – мстительно отвечала Лина.
– Я могла бы сыграть царицу Астис!
– Да, ты любишь кровь пускать, только этого мало. Надо еще уметь любить, – безжалостно парировала дочь.
– Ты просто дура и неблагодарная тварь. Я в твоем возрасте все уже знала и умела, а ты так в девках и останешься.
И Нелли, ничуть не смущаясь, рассказала дочери о своем первом таллинском любовнике. Это было новое издание, исправленное и дополненное, приукрашенное романтикой и щедро сдобренное мелодраматической белибердой, но на Лину так и не произвело впечатления. Ее заинтересовала только «набоковская Лилит».
– Он называл меня «набоковской Лилит»! – хвасталась Нелли, понятия не имея, что это значит.
Лина разгадала тайну, когда разыскала и прочла стихотворение Набокова. Она кое-что уяснила себе насчет матери, но это уже не имело никакого значения. Ее мнение о Нелли к тому времени сложилось окончательно.
А тогда, десять лет назад, ее ждал новый удар: отец с новой семьей решил перебраться в Америку. Нелли вцепилась в него мертвой хваткой.
– Вот выплати мне разом все алименты за Польку, а то не подпишу. Где я тебя в Америке искать буду с исполнительным листом?
У Полонского таких денег не было, чтобы выплатить все алименты разом. Он их даже рассчитать не мог. Он был продюсером и жил с прибылей, у него не было фиксированного заработка.
– Прости, папа, – сказала Лина, приехав в гости.
– Ну что ты, доченька, ты-то в чем виновата?
– Ты из-за меня не можешь уехать.
– Ты тут ни при чем. Я сам чувствую себя скотиной. Уезжаю, бросаю тебя с ней…
– Ничего, я справлюсь. Послушай, пап, а может, квартиру продать? Тогда ты смог бы с ней рассчитаться.
– Да я уж сам думал… Но ужасно не хочется продавать. Если там не выгорит, надо оставить здесь запасной аэродром. Чтобы было куда вернуться в случае чего. И вообще, это Зоина квартира, я не имею права…
– Я понимаю, – кивнула Лина. – Слушай, пап, у меня идея. У меня есть пять штук баксов…
– У тебя? – изумился отец. – Откуда?
– Да не важно, – засмущалась Лина, – я могу…
– Лина, откуда у тебя такие деньги?
– Мне Ольгерт дал, за съемки, – соврала Лина. – Нелька у меня все деньги отбирала, а он устроил, чтобы на карточку… Чтобы она не знала…
– Все равно это слишком много. Ты что-то темнишь… Знаешь же, что обманывать нехорошо…
– Папа, это мои деньги. Я их не украла. Нелька о них не знает. Давай предложим ей как будто от тебя, а на остальное ты ей расписку напишешь… Ну я не знаю… Можно у адвоката заверить…
– Можно. Но я хочу знать, откуда у тебя эти деньги.
Пришлось сказать правду.
– Ко мне один дурак приставал. Ольгерт его заставил заплатить, на карточку положить. А литовцы – мы у них на хуторе жили – его вздули.
– А я блистал отсутствием, – с горечью подытожил Полонский. – А он не…
– Нет, – оборвала отца Лина. – Ничего не было, пап, он просто пытался меня лапать. Забудь.
– А Нелли? – упрямо продолжал Полонский.
– Вот кто блистал отсутствием, так это наша Нелечка. В общем, речь не о том, пап, у меня есть эти деньги, и она о них не знает. Давай попробуем…
– Давай попробуем другой вариант. Ты не хочешь поехать со мной? – спросил отец.
– Нелька не пустит, – тут же нашлась Лина. – И потом, на кого я Галюсю оставлю? И большевичку?
Полонский обнял ее.
– Я не заслужил такую дочь. Чувствую себя сволочью…
– Да ну тебя, пап, что за ерунда! Давай о деньгах.
– Ладно, давай, – вздохнул Полонский. Делиться с дочерью своими угрызениями… Он и сам понимал, что это непорядочно. – Я попробую. Если предложить ей энную сумму аккордно… Не пять тысяч, конечно, я и своих добавлю, а на остальное составить договор… У меня есть адвокат, надеюсь, он сумеет ее убедить, что я все ей выплачу… что договор действителен и в Америке тоже… А тебе все верну до цента. И бабушкина квартира тебе останется, а Зоину мы будем сдавать – вот и алименты. Главное, чтоб Нелли не знала, а то решит, что слишком просто получилось. Когда я раскручусь… Все пойдет тебе.
– Да ладно, пап… Тебе самому на первых порах деньги понадобятся. И Алке на колледж копить. Я знаю, там все копят.
– Я еду под твердый договор. У нас есть проект… Всякое может случиться, но, думаю, все будет хорошо. Вот только тебя совестно бросать этой крокодилице.
– Да нормально все, пап, я с ней справлюсь. Она сама меня боится.
* * *
Разработанный отцом и дочерью план удался. Нелли согласилась взять часть суммы аккордно, ей как раз нужны были деньги на очередную подтяжку. Пяти тысяч, конечно, не хватило, но Полонский добавил своих, вышло вполне солидно. На остальное хитрый адвокат составил договор, по которому выплачивать алименты будет он лично, из своих денег, а уж потом Полонский вернет ему этот долг. На самом деле это были деньги, которые адвокат получал по доверенности за аренду квартиры Зои Артемьевны, папиной жены. Нелли не вникала в такие тонкости. Ей важно было, чтобы энная сумма ежемесячно ложилась ей в карман.
Конечно, она ни копейки не тратила на дочь и даже не задавалась вопросом, откуда берутся деньги на хозяйство, на квартплату, на одежду, обувь, учебники для дочери. Хотела еще побазарить в последний момент, увеличить сумму, но Лина пригрозила, что всем расскажет о ее роли в истории с Валдисом Соколовскисом.
– Не то что алиментов не увидишь, еще и родительских прав лишат.
– Хватит меня попрекать! Ничего же не было! – разозлилась Нелли.
– А давай об этом по телику расскажем, – злорадно предложила Лина. – В передаче «Рассудите нас, люди».
Нелли смолкла. Она как раз уговаривала дочку выступить вместе с ней на телевидении, в передаче «Отцы и дети», и только теперь поняла, что лучше ее не звать и самой не ходить. В 90-е годы большинство ток-шоу еще шли не в записи, а в прямом эфире. Вредная Полька могла ляпнуть такое, что не дай бог.
Вечно они с дочерью были не в синхроне, как в кино говорят. То, что составляло для Нелли предел мечтаний, Лина отвергала с порога. Нелли была уверена, что из вредности.
Как не мечтать о славе, о популярности, о направленных на тебя софитах и глазках видеокамер? Ей искренне казалось, что только так и можно существовать. Неужели же слиться с серым морем людишек, перебивающихся на гроши? Нет, лучше умереть.
Людишки для того и живут на свете, чтобы тебя боготворить, восхищаться, завидовать. Им снисходительно рассказываешь с экрана, как тяжек твой труд, как невыносимо вставать в пять утра и ехать на съемку, как слепит жар «юпитеров», как приходится играть зиму летом, а лето зимой. Людишки почему-то особенно падки на такие байки.
Кое-кто мнит себя поумнее, таким толкаешь историю, как ты ищешь «зерно образа». Нелли разговоров о «зерне образа» не любила, старалась избегать. Лучше попроще. Правда, на простоте она в тот раз тоже налетела – будь здоров. Репортерша вредная попалась.
Нелли не стала участвовать в программе «Отцы и дети» за отсутствием достижений на этой ниве: кроме Польки, отказавшейся наотрез, предъявить было некого. Зато она пробилась в другое ток-шоу, и там одна гадина с невинным видом спросила, как поживает ее дочь Полина, оправилась ли она уже после случая на съемках «Долгого пути домой». Всем, конечно, захотелось узнать, что за случай, и Нелли пришлось импровизировать на ходу.
Она сказала, что ее дочь упала и поранилась на берегу озера, но съемочное время звезды стоит дорого, пришлось снять ее с дублершей, а уж потом доснимать крупный план с Полиной. Жаль, добавила Нелли, но этот фильм вообще не оправдал ожиданий. Над ним словно рок висел с самого начала. В Канны его не взяли, в Венецию тоже, а режиссер, великий режиссер Ольгерт Куртинайтис, говорят, умирает. Такая жалость! Ну вы же знаете, от чего умирают такие люди…
…Ольгерт Куртинайтис умер через два года после этой передачи. Перед смертью успел снять еще один фильм, признанный во всем мире вершиной его творчества, взявший все призы и в Каннах, и в Венеции, и в Голливуде.
Но это было позже, а пока Нелли радовалась, как ловко ей удалось выйти из положения. Она и с репортершей-гадиной сумела поквитаться: разузнала, кто ее муж, и подсунула ему одну из начинающих звездочек. Наплела семь верст до небес, будто бы только через него можно добиться интервью на телевидении. Та и клюнула, дуреха. Жене вовремя стукнули, где и как ее муж проводит селекторное совещание. Скандалище был – ужас черный. Семья распалась, и звездочку Нелли спалила, но не пожалела ничуть. Оттянулась классно. Полька сказала ей: «Какая же ты дрянь», но на Польку плевать, что она понимает! Кто она вообще такая?
Так время и прошло незаметно: ее бывший уехал, и никто о нем не вспомнил.
* * *
Лина проводила отца с Зоей и Аллочкой в аэропорт.
– Ты к нам приедешь обязательно, – говорил папа, обнимая ее.
– Ага, – отвечала Лина, прекрасно понимая, что этому не бывать. Она расцеловала Зою Артемьевну и Аллочку и, чтобы снять пафосность момента, громко шепнула названной сестренке: – Давай, Алёк, оттянись там за меня. Защипку в бровь, в пупок, татушек наставь и дави из них «Харлей».
Десятилетняя Аллочка захихикала.
– Пиши мне, папа, – добавила Лина. – Как мейл заведешь, сразу скинь чего-нибудь, у меня адрес и высветится.
– Лина, – озабоченно говорил Полонский, – адрес адвоката не потеряй. Чуть что, сразу дай ему знать, у него генеральная…
– Да знаю, пап, чего тыщу раз повторять? Ну, чтоб все, – туманно напутствовала Лина отца с женой и дочерью, помахала им вслед, еще и подпрыгнула напоследок, чтобы увидеть их над границей матового стекла, когда они скрылись из виду.
А потом села в автобус – тогда, в 90-е, еще ходили рейсовые автобусы – и вернулась в Москву.
Ей только-только стукнуло четырнадцать, а она уже, как ни громко это звучало, чувствовала себя ответственной. Правда, сама Лина столь громкими словами не выражалась, просто знала, что двадцативосьмилетняя к тому времени Галюся, в душе так и оставшаяся восторженной соплюшкой, без нее пропадет. Взять хоть эти проводы в аэропорту. Галюся умирала как хотела поехать, взглянуть в последний раз на своего кумира, проститься с ним, но Нелли ее не пустила. Не пустила просто из вредности, все равно толку в этот день от Галюси не было никакого, у нее все валилось из рук, она поминутно принималась плакать.
Но просто сказать Нельке: «Вы тут не командуйте, я сама по себе, что хочу, то и делаю», – Галюся не могла. «Фирс», – говорила про нее начитанная Лина. Впрочем, это было не совсем верно, она и сама понимала. Фирс хоть ворчал на хозяев: «Шубы не надел, в пальто поехал… Я-то не поглядел… Молодо-зелено!» С высоты своих лет он был отчасти за старшего над несмышлеными, как ему казалось, господами. А Галюся, прожив в доме двенадцать лет, все еще смотрела на Нельку, как кролик на удава.
«Ну ничего, – думала Лина, – дайте институт кончить, а там уж я сама начну зарабатывать. Нет, не буду ждать окончания, с первого курса и начну. Еще три года потерпеть».
В Москве осталось еще одно существо, зависевшее от нее во всем. Существо экзотическое – почище кошки-сфинкса. А главное, куда более живучее. Прабабушка. Что самое интересное, прабабушка неродная. Но именно от нее пошла фамилия Полонских.
* * *
Виктория Полонская родилась в петербургской дворянской семье 22 января, страшно сказать, 1901 года, поэтому ее назвали в честь усопшей в тот же день английской королевы. Как и многие дворянские отпрыски, тезка королевы с юности увлеклась революционной романтикой, связалась с эсерами, потом перешла к большевикам.
У нее был склад фанатички. Какие бы крутые виражи ни закладывала история России, какие бы головокружительные изменения ни претерпевало марксистско-ленинское учение, для Виктории Полонской оно оставалось единственно верным. Она служила только ему. Может, потому что была нехороша собой? Потому что личная жизнь не сложилась? Виктория не задавалась такими вопросами. Невысокая, худенькая, с длинными лошадиными зубами и прямыми, остриженными в кружок волосами, заткнутыми гребнем, она всю себя посвятила борьбе.
Работала в Наркомпросе, в Институте красной профессуры, потом в ИМЭЛе – Институте марксизма-ленинизма. «Чистки» 30-х миновали Викторию, она была слишком незначительной пешкой и всегда придерживалась правильной линии. К тому же она была одинока. Интересно же брать людей со связями, когда можно за разные ниточки тянуть, а эта бобылка… Из дому на работу, с работы домой. Ни родных, ни друзей. Не за что зацепиться. То есть при желании, конечно, можно, но… Как-то так получилось, что проехало рядом красное колесо и не раздавило букашку на обочине, хотя сама она по наивности то и дело норовила под него угодить. Выступала на собраниях в защиту некоторых врагов народа, даже Сталину письма писала в святой уверенности, что произошла ошибка и там разберутся.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?