Читать книгу "Хозяйка пряничной лавки – 2"

Господская кухня, там, наверху, была чистой. Да, к тому времени, как я за нее взялась, уборке в ней уделяли меньше внимания, чем следовало бы – но это была, что называется, чистая грязь. Здесь же…

Похоже, никого особо не беспокоило, в каких условиях готовится еда для прислуги.

– Санэпиднадзора на вас нет, – проворчала я.

– Это что за нечисть такая, барыня? – полюбопытствовала Нюрка.

– Это нечисть, которая очень грязнуль не любит. Заглянет на какую кухню, увидит, что у хозяйки столы давно не скоблены, а на полках жирная копоть застыла, – никому мало не покажется!

Нюрка осенила себя священным жестом.

– Страсти какие вы говорите, барыня. Ну да ничего, отчистим все так, что никакому надзору нечего делать будет!

А чистить придется много. И кабы днем, при солнечном свете, дочищать не пришлось. Копоть на потолке над очагом, паутина по углам, стол… кажется, на нем резали жирное мясо и поливали жирным же супом.

Нанять бы крепкую бабу, а лучше двух, да велеть вылизать тут все как котовьи… гм.

Это – кухня. Место, где я буду готовить, причем не только для себя, но и для других. С Нюркой мне повезло: девчонка молодая, здоровая, ни вшей, ни чесотки. Требования мои к чистоте, может, и не поняла, но исполняла беспрекословно – с другой стороны, не в ее положении препираться. А баба с улицы? Санитарных книжек здесь нет. Туберкулез, паразиты…

Впрочем, если подумать второй раз… Время. Самое дорогое для меня сейчас – время.

Нанять поденщицу для самой грубой уборки выглядело разумным вариантом. Пусть отдерет первую грязь, копоть, отскоблит стол, а потом мы с Нюркой пройдемся кипятком и щелоком, чтобы никакой заразы не осталось. И потом ту же работницу можно подрядить отмывать лавку. Чесоточный клещ на полу жить не станет, да и паразиты на нем не задержатся.

– Нюрка, а помнишь, ты говорила про девушку, которую твоя хозяйка из прачек выгнала? Знаешь, где она сейчас?

– Парашка-то? При трактире у кривого Яшки прибилась, за еду и ночлег.

– Как ты у меня, получается?

– Да вы что, барыня, вы даже сравнивать не думайте! Я у вас как кума королевская живу! На сундуке сплю в вашей горнице, чисто, тепло, кормите со своего же стола, да и работа… – Она осеклась, видимо, решив, что говорить хозяйке в лицо, будто работой ее не перегружают, немного неосмотрительно. – Да вы мне пряник дали, а Анисья Ильинична сайкой поделилась и платком вон одарила. А в трактире ни днем, ни ночью не присесть, хорошо, если где в углу прикорнуть получится, а кормят объедками со столов. Даже в прачках лучше. Я за вас с Анисьей Ильиничной каждый день молюсь и до скончания жизни молиться буду. Даже если прогоните потом, вы мне замерзнуть на улице не дали.

Щеки обожгло стыдом. В моем прежнем мире сундук в хозяйской спальне и еда за общим столом назывались бы… эксплуатацией бы это называлось. А здесь – «кума королевская».

– Прогонять тебя я не собираюсь, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Воровства и лени не потерплю, что правда, то правда – но на тебя это и не похоже.

Нюрка старательно закивала.

– И молиться за меня не надо, ты свой хлеб честно отрабатываешь. Лучше вот что скажи – Парашка эта, она девка толковая? Работящая?

– Еще какая, барыня! Здоровая, сильная. Ее ж прогнали не за то, что с работой не справлялась…

А за то, что в щелоке да кипятке руки не выдержали. И сейчас ей опять нужно будет возиться в щелоке да кипятке. На миг мне стало стыдно – будто, собираясь нанять эту девочку, я добиваю ее. С другой стороны – вряд ли чернорабочая в трактире имеет возможность беречь руки.

– Сбегаешь за ней? Скажи, надо помочь хозяевам кухню и лавку отмыть. По две змейки в день плачу, еда моя. Поспать сегодня как следует вряд ли получится – придется за печью приглядывать да потихоньку ее подтапливать, чтобы к утру прогрелась как полагается. Но когда она прогреется, утром, перед тем как лавку отмыть, может туда перебраться и выспаться, подстелить я что-нибудь дам.

– Сбегаю, барыня. Жалко мне ее, а змейке-другой она ужас как рада будет!

– Давай, одна нога здесь, другая там.

Нюрка умчалась.

Я сложила в печи миниатюрный костерок, пристроила над очагом котел. Так же, как печную, прогрела трубу вытяжного колпака над очагом и развела огонь. По полу засквозило еще сильнее, но дым послушно устремился вверх. Хорошо, а то не хватало мне, чтобы черная кухня превратилась в кухню по-черному.

Следующие полчаса я скребла, чистила, терла, мыла и снова скребла. Потом дверь распахнулась и в кухню ввалилась Нюрка, раскрасневшаяся с мороза.

За ней, вжав голову в плечи, протиснулась высокая костлявая девица. В руках она сжимала узелок – небольшой, с кулак. Судя по всему, все имущество.

– Барыня, вот Парашка, – выпалила Нюрка. – Только Яшка-то… – Она осеклась и покосилась на подругу.

Парашка шмыгнула носом.

– Выгнал он меня, барыня. Я у него попросилась, чтобы на вечер и ночь отпустил, пока трактир закрыт – а он давай орать. Дескать, пригрел змею, приютил неблагодарную, а она на сторону глядит.

– Она ему в ноги кинулась, а он все равно выставил, – добавила Нюрка. – Чтоб, значит, другим неповадно было.

Парашка стояла, не поднимая глаз. Ждала, видимо, что и тут прогонят.

Поздравляю тебя, Даша, ты балбес. Хотела нанять поденщицу – получила бездомного человека. Причем бездомного по твоей милости.

Глава 3

Ладно. Помощница мне по-прежнему нужна, да и не объест она меня.

Я подошла к Парашке. Под моим взглядом она сжалась еще сильнее, вцепившись в свой узелок.

– Смотри, какое дело. Оставить тебя насовсем и платить две змейки в день я не потяну.

Парашка кивнула. По лицу скользнуло что-то вроде «ну вот, так и знала» – и тут же погасло. Привыкла, видимо, ничего хорошего не ждать.

– Но и выставлять на улицу не хочу. Предлагаю так: живешь у меня, ешь с общего стола. Работаешь. Работы хватит.

– Правда не погоните, барыня? Совсем?

Она смотрела на меня с такой надеждой, что горло перехватило. И что ей ответить, спрашивается? «Совсем» – это слишком… надолго. А я не знаю, что со мной самой станется через месяц.

– Пока работа есть, пока будешь при деле – не погоню. Воровства не потерплю, сразу предупреждаю.

Парашка бухнулась на колени. Узелок покатился по полу.

– Барыня, да я в жизни чужого не брала! Господом богом клянусь. – Она прижала ладонь к груди, к губам, ко лбу. – Чтоб мне провалиться на этом месте!

– Верю. Встань.

Она снова подхватила узелок, но вместо того, чтобы встать, попыталась облобызать мне руку.

– Встань, говорю! Раболепия я тоже не люблю. В ноги мне не кидаться, руки не целовать, «спасибо» будет достаточно.

– Спасибо, барыня, – повторила она, подскакивая. – Что вы велите, все сделаю.

– Значит, сегодня помогаешь нам с Нюркой все здесь отмывать. Поспишь эту ночь вон на лавке у печи, и приглядываешь за огнем. Потихоньку дрова подбрасываешь, осторожно, чтобы кладку не порвало, она долго холодная стояла.

– Как прикажете, барыня. Как печь караулить, я знаю.

– Вот и отлично. Да, если я что-то прикажу, а ты не знаешь, как делать, не притворяйся, что умеешь. Спроси инструкции…

Она непонимающе моргнула. Тьфу ты!

– Чтобы я тебе как следует рассказала. И если что-то сразу не дошло – еще раз спроси, пока не поймешь. За такие вопросы я не рассержусь. Рассержусь, если побоишься спросить и напортачишь. – Я повернулась к второй девчонке. – Нюрка, это и тебя касается. Все понятно?

– Да, барыня, – хором ответили они.

– Отлично. – Я снова обратилась к Парашке. – А где тебе завтра спать, завтра и разберемся.

– Да я и в углу где-нибудь могу и под лавкой, чтобы никого не стеснять.

Я не удержалась:

– Давай тебе будку во дворе сколотим! Соломы и ветоши накидаем для тепла, миску дадим…

Она закивала. У меня слова застряли в горле. То, что должно было быть шуткой, эта девчонка приняла за чистую монету, и… Попадись мне этот кривой Яшка – на оба глаза окривеет!

– Я пошутила. Неудачно. Прости. Нормальное место тебе найдем.

Она вытаращилась так, будто у меня выросла вторая голова.

– Да вы что, барыня? Нешто можно вам извиняться?

– Можно. – Я тряхнула волосами. – Ладно, давайте к делу.

Покормить бы ее для начала. Тощая – в чем душа держится. Нюрка казалась более сытой, когда я ее подобрала. Видать, хозяйка прачечной своих работников кормила получше, чем трактирщик.

А может, сложение такое: длинная, тонкая да звонкая. Поживем – разберемся.

Я еще раз оглядела новенькую с ног до головы. Под расстегнутым армяком – сарафан… ну то есть когда-то это было сарафаном. Сейчас больше напоминало тряпку, которой месяц подряд мыли пол. Обязательно узнаю, что это за трактир, чтобы ненароком никогда ни самой там не поесть, ни еды не купить. Если там при кухне обретаются работники в таком виде…

И на мою кухню в таком виде ее тоже пускать нельзя.

– Так. Первым делом – мыться.

Где? Пожалуй, на площадке, где черная лестница выходит к двери господской кухни на втором этаже. Места там немного, но пристроить лохань и пристроиться самой хватит. И тепло.

– Парашка, бери вон эту лохань, – указала я. – Нюрка, принеси ей горячей воды из котла и холодной из колодца. На лестницу у верхней кухни.

– Барыня, будьте добреньки, дайте мне золы заодно и голову промыть. А то чешется – страсть.

– Чешется? – подпрыгнула я. – А ну-ка покажи! Нюрка, лучину держи поближе.

К счастью, паразитов девчонка нахватать не успела.

– Этот Яшка вас вообще, что ли, в баню не пускал? – проворчала я.

– Пускать-то он пускал, да за вход змейку платить надо. Откуда деньги у меня? Хозяйка-то отобрала, за барское белье, дескать, возмещение убытку.

Нюрка кивнула.

– У меня тоже, помните, барыня, я вам говорила.

Я помнила.

– Летом-то можно к реке сбегать, там и платье простирнуть, пока на бережку в нем посидишь – обсохнет, – продолжала Парашка. – Зимой разве что оботрешься чем наскоро, а постирать…

– Ясно. Ладно, мойся как следует, ни воды, ни золы не жалей.

А про себя я подумала то, что вслух при девчонках говорить не стоило. Хотя кривой Яшка, да и прежняя их хозяйка заслуживали каждого слова – и в три этажа, и с загибом.

– Ладно. Поищу в своих сундуках, может, и найду чего тебе одеться.

Только в любое из старых Дашиных платьев Парашку три раза обернуть можно.

– Да вы что, барыня! – Она качнулась, будто собиралась рухнуть на колени, но вовремя вспомнила, что «барыня» этого не любит. – Да пристало ли мне с барского плеча…

– Не голой же тебе ходить, – пожала плечами я. – А то, что на тебе, сперва выморозим как следует, а потом в щелок и кипяток. Пойдем.

Мы зашагали по лестнице. Я впереди, Нюрка подтолкнула перед собой приятельницу – видимо, чтобы не сбежала. Сама пристроилась в арьергарде.

– Барыня, я вот что подумала, если позволите, – начала она. – Там в кухне у печки в углу дверь есть.

Действительно, дверь была. Но я за нее не заглянула.

– Барыня Анисья Ильинична говорила, в доме много дворни жило. Так, поди-ка, и людская, и девичья есть. Может, они там? За той дверью? Если что, мы бы с Парашкой там устроились. И ей хорошо, и я вас стеснять перестану в вашей-то комнате.

Я задумалась.

– Даже если и есть, холодно там. Сколько нетоплено стояло.

– А мы жаровню возьмем, нам хватит. Потом печка разойдется. Дозвольте посмотреть, барыня. Мы бы вдвоем там живо прибрались. Конечно, после того, как на кухне закончим.

«Прибрались» – отозвалось в голове.

Я не удержала ругательство.

– Ну, коли вы против… – сникла Нюрка.

– Да я не о том! Уборка! У постояльца надо было сегодня сделать уборку!

А я, увлеченная высочайшим визитом и транжирством, совершенно об этом забыла!

Нюрка просияла:

– Так мы убрались, барыня! Покуда вы к княгине ездили, мы с барыней Анисьей Ильиничной пыль смахнули, все протерли, полы мастикой натерли, блестят, как во дворце!

У меня перехватило дыхание. Вот ведь, пока я по кондитерским рассиживала, они просто взяли и сделали. Тетка, скорее всего, командовала, и все же…

– Ух, строгая она! – Нюрка, кажется, искренне этим восхищалась. – Глазастая – ни пылинки не пропустит, ни паутинки!

И все же как приятно, что рядом есть люди, на которых можно положиться. До слез.

– Спасибо, Нюрка.

И тетке надо будет спасибо сказать. До того, как расшуметься успеет. Впрочем, после тоже худа не будет.

– Да чего там, барыня, – смутилась Нюрка. – Дело-то нехитрое, а вам не разорваться.

Парашка, застыв на лестнице между нами, крутила головой туда и обратно. Как будто пыталась понять: барыня благодарит прислугу. Так бывает? И барыня не рассыпалась? И прислуга не возгордилась?

– А насчет девичьей, если осилите после остальной работы, то пожалуйста. Вам вдвоем и правда лучше будет, – сказала я.

– Осилим, барыня, непременно! – развеселилась Нюрка.

Пока она готовила подружке воду для мытья, я заглянула в сундук, где лежали старые Дашины платья. Совсем старые, которые она носила подростком. В этом доме, похоже, ничего из добротной одежды не выбрасывали, так что платье для Парашки нашлось, и рубашка под него тоже. Сама я бы в них сейчас не влезла, а она поместится.

Вручив девчонке одежду – забывшись, она опять попыталась облобызать мне руки и чуть не свалилась с лестницы, когда я на нее гаркнула за это – я вернулась на кухню. Время бежало, а ужин постояльцу надо подать в срок.

Я достала из печи тяжелую глиняную латку с гратеном. Протомившись весь день, он покрылся плотной золотистой корочкой, кое-где переходящей в благородную бронзу. Кухню наполнил аромат топленого молока, хорошо протомившейся картошки, сливочного масла и чеснока.

Я накрыла гратен крышкой – подальше от соблазна – и пристроила его на шесток, чтобы не остыл. Подкинула в печь дров – немного, просто чтобы поднять температуру, прежде чем поставить штрудель. Теперь его очередь.

Тесто выстоялось как следует – стало мягким и эластичным. Я достала самое большое полотенце, которое нашла, чуть припылила мукой и немного раскатала тесто. Потом подсунула под него руки и начала растягивать тыльной стороной ладоней от центра к краям. Медленно, аккуратно: поторопишься – порвется, и потом не склеить. Медитативное занятие. Тесто мне сегодня удалось, оно послушно расползалось вслед за руками. Наконец на полотенце лежал тончайший лист.

Теперь начинка. Ей тоже пошел на пользу отдых. Яблоки потемнели до янтарного, сухари вобрали лишнюю влагу из патоки, и все это пропиталось ароматом корицы и муската. Я выложила начинку поверх теста. Подцепила край полотенца, чтобы перекинуть тесто на начинку. Так же, помогая полотенцем, покатила рулет от себя. Готово. Теперь переложить на смазанный лист, пройтись перышком, смоченным растопленным маслом, по верху – чтобы была золотистая корочка. А как достану из печи – промажу еще раз.

К этому времени как раз прогорели дрова. Я сдвинула угли подальше вглубь печи.

– Барыня! – Нюрка открыла дверь и замерла на пороге. – Ох, чем же это пахнет так вкусно! Аж в коленках слабость.

– Попробуешь чуть позже, – улыбнулась я, отправляя штрудель в печь. – Ты что-то спросить хотела?

– Парашка отмылась. Теперь нам черную кухню начинать отмывать?

– Подождет черная кухня, – решила я. – Помоги рыбу почистить.

Я и одна успевала, но впритык. Пойдет что-нибудь не так – и опоздаю с ужином. А как показывает практика, когда время поджимает, непременно что-нибудь пойдет не так.

– А мне что делать, барыня? – замаячила в дверях Парашка.

Старое Дашино платье висело на ней как на пугале. Лапти и онучи девчонка надевать не стала, видимо, рассудив, что их со всей остальной одеждой надо проморозить, прежде чем стирать, и теперь неловко переступала босыми ногами. Почему-то покрасневшими.

– Одежу свою я во дворе развесила, как вы велели. Воду вылила, Нюрка показала куда.

– Босиком? – оторопела я.

Она отмахнулась.

– Да что там, недолго.

– Марш на лавку вон туда в угол, грейся и отдыхай. Нюрка, налей ей горячего попить.

Парашка заморгала.

– Как это – отдохни? Среди бела дня?

Вообще-то уже даже не сумерки, а самая настоящая темнота.

– Делу, конечно, время, но и потехе тоже час нужен. Потехи не обещаю, но отдышаться дам. Поэтому садись и не жужжи.

Подпускать ее, хоть и отмытую, к приготовлению еды пока не стоит. Как бы удостовериться, что она здорова – насколько в принципе может быть здоров подросток, всю жизнь тяжело работавший и недоедавший?

И что я буду делать, если у нее обнаружится какая-нибудь чахотка?

Я прогнала эту мысль: нечего раньше времени саму себя пугать. Лучше руки занять работой, а голову – планированием.

Парашка, выпив чая, неловко пристроилась на лавке у стены, сложила руки на коленях, будто провинившаяся школьница. Видно было, что сидеть без дела для нее мучительнее, чем скоблить полы.

Луша решила дело по-своему. Соскочила с подоконника, пробежала по полу и прыгнула Парашке на колени. Та ахнула, замерла – боялась спугнуть.

– Ой, барыня, это что ж за зверушка? Ручная, что ли?

– Это Луша. Она сама выбирает, кто ей нравится.

Парашка осторожно погладила белку по спинке. Луша цокнула, устроилась поудобнее, подсунув хвост под бок.

– Забавница какая, – прошептала Парашка. – Мягонькая.

Мы с Нюркой взялись за рыбу. Очистить, выпотрошить, промыть. Работа спорилась.

Когда я распрямилась, чтобы велеть Нюрке выбросить чешую и внутренности, Парашка спала. Голова откинулась к стене, рот чуть приоткрыт, одна рука свесилась с лавки. Луша лежала у нее на коленях клубочком и, кажется, тоже задремала.

Я перехватила взгляд Нюрки и приложила палец к губам. Разбудим, когда придет время за стол садиться.

Стукнула дверь.

– Дашка, Нюрка, помогите мне муку затащить! – донеслось снизу.

Будить Парашку мы не стали. Спустились с Нюркой вдвоем. Тетка подпрыгивала с ноги на ногу у крыльца, похлопывала себя рукавицами по бокам.

– Ух, морозец-то разгулялся! Где вы болтаетесь, кулемы! Мало я одна через полгорода два мешка проволокла, еще и внутрь затаскивай?

– Не серчай, тетушка, сейчас затащим, – примирительно сказала я. – И сама не стой на улице, не мерзни.

– А мука? Оставь без пригляда, тотчас приберут!

– Кто? В нашем дворе? – хмыкнула я.

– Мало ли! Кому надо, и через забор залезет!

Она достала из сеней веник и стала отряхивать валенки.

Мы с Нюркой подхватили мешок за углы и потащили. Пока на черной кухне тарарам, полежит в лавке, ничего ему не сделается. Не ворочать же трехпудовые мешки по лестнице туда да обратно.

– Тетушка, спасибо тебе, выручила, – сказала я, когда мы вернулись за вторым мешком. – И за уборку у постояльца спасибо. Нюрка сказала, глаз у тебя острый, ни пылинки не пропустила.

Тетка дернула плечом.

– Ну а кто ж еще. Девчонка старается, да откуда ей знать, как у порядочных людей прибирают. Показала ей. Где пыль скапливается, как мастику наводить. Это ж не просто тряпкой махнуть.

– Вот и я о том. Без тебя мне хоть разорвись.

Она помолчала. Разгладила складку на юбке. Буркнула:

– Чего уж. Не чужие.

Дождалась, пока мы сбросим на пол и второй мешок, двинулась по лестнице первой.

Что старый, что малый. Нюрка от «спасибо» краснеет до ушей. Парашка на колени падает. А тетка, полжизни прожившая из милости, и вовсе не знает, куда деваться. Бурчит, отмахивается – только бы не показать, что приятно. Только бы не поверить, что это всерьез.

Тетка поднималась по лестнице медленнее обычного – похоже, санки с мукой все же дались ей тяжелее, чем она хотела показать. Мы с Нюркой не подгоняли: пусть отдышится.

Тем более что лестница черная: узкая, крутая, об удобстве прислуги никто не заботился. А потолки на первом этаже – метра четыре, не меньше. Поднимаешься будто на колокольню.

– Расскажи, тетушка, как торговалась? – спросила я.

Она оживилась.

– Ни стыда у людей не осталось, ни совести! Прихожу к Егорке-мучнику. Спрашиваю: крупитчатая почем? Полтора отруба, говорит. Ржаная – отруб. И стоит, глазами хлопает, будто я ему должна в ножки за такую милость поклониться.

Она одолела первый пролет, задержалась на площадке.

– Я ему: Егор Митрич, побойся бога. На огни за отруб и тридцать змеек крупитчатую отдавал!

Я моргнула, соображая, оглянулась на Нюрку, однако та слушала, распахнув глаза от восторга.

– А он мне: на огни, мол, и река еще шла, а нынче вон на санях не проедешь, замело как! Вот и подорожало все потому, что подвозу нет.

Значит, огни – это какой-то праздник, вроде солнцеворота. Надо запомнить и потихоньку разузнать, что к чему.

– Я ему: так я ж не возом беру! Шесть пудов всего, шесть!

Тетка остановилась, обернулась ко мне. Глаза горели.

– А он, подумай только! Он мне: мало берешь, а хочешь как оптом!

– Каков наглец, – поддакнула я.

– Вот! – Тетка ткнула пальцем вверх и полезла дальше. – Я ему: мало? Да я к тебе только одному хожу! Или память коротка стала? Братец мой покойный, сестрин муж, у тебя муку возами брал, а ты его родне за шесть пудов выговариваешь?

Второй пролет дался ей труднее. Она снова остановилась – будто бы для того, чтобы повернуться и посмотреть, слушаем ли. Мы слушали. Нюрка – раскрыв рот. Я – стараясь не выдать, что вижу, как тяжело тетка дышит.

– Он мне: память длинна, да мука дорога. Тут я ему тихо так, по-хорошему говорю: продай крупитчатую по отруб и сорок. Ржаную – за девяносто змеек. Не обеднеешь.

Тетка выдержала паузу. Мастерская пауза, надо отдать должное.

– Он кочевряжиться: ржаную, мол, за девяносто пять, крупитчатую – за отруб сорок пять. Без дальнейшего, дескать, разговору.

– И ты согласилась? – спросила я.

Тетка аж подпрыгнула на ступеньке.

– Согласилась?! Я?! Да чтоб Анисья Григорьева на первую цену согласилась – где это видано!

Она развернулась и полезла вверх с удвоенной энергией. Обида придала сил.

– Я разворачиваюсь. Спокойно так, не торопясь. К Фролу, говорю, пойду. Фрол хоть и плут, а старуху обирать не станет.

– И? – выдохнула Нюрка. Глаза ее горели, даже при лучине видно.

– Ну куда он денется! Ладно, кричит, ладно. Ржаную – девяносто. Крупитчатую – отруб сорок. Но чтоб без дальнейшего!

Тетка выбралась на площадку второго этажа и привалилась к стене. Лицо красное, но довольное.

– Больше чем полтину сэкономила. На шести пудах. А он еще и в мешки сам ссыпал, и на санки сам взвалил. Потому как совестно стало!

– Тетушка, да ты просто гений торговли! – искренне восхитилась я.

– Что за гений такой, – насторожилась она.

– Это значит, кому господь талант дал. Кому книжки слагать, кому картины рисовать. А ты – гений торговли.

Тетка открыла рот, закрыла. Пожевала губами. Потом махнула рукой.

– Скажешь тоже. Гений. Это не гений, а нужда научит. Поживи с мое на чужих хлебах, еще не так заторгуешься.

Она остановилась на площадке перед кухонной дверью. Потянула носом.

– А пахнет-то вкуснотищей какой!

– Немножко погоди, тетушка. Сейчас рыбу пожарим и все вместе поужинаем, прежде чем постояльцу еду подавать. Мы с тобой, Нюрка и Парашка.

– Что за Парашка? – взвилась она. – Опять девку приблудную подобрала?