Читать книгу "Хозяйка пряничной лавки – 2"

Глава 4

– Тетушка, – начала было я.

– Что «тетушка»? Опять скажешь: «ты же добрая»? Пойдут по городу слухи, что Дашка Ветрова всех бродяжек подбирает – никакой доброты не хватит!

– Не пойдут, барыня Анисья Ильинична, – пискнула Нюрка. – Я никому не скажу и Парашке накажу никому не говорить.

– «Никому не скажу», – передразнила тетка. – Да ты вообще…

– Тетушка, что ты добрая, я повторять не буду, – перебила ее я. – И вообще, только сегодня ты сокрушалась, что раньше полный дом прислуги был, а сейчас никого.

– Так прислугу кормить надо и платить, а у нас…

– А у нас еды, слава богу, вдоволь. И денег на нее хватит. А все благодаря кому? – Я выразительно посмотрела на нее. – Тетушка, да ты сегодня только на муке больше половины отруба сторговала. Помнишь, как батюшка говорил: сберег – значит заработал!

Я была совершенно не уверена, что Дашин батюшка именно так и говорил, но звучало это вполне по-купечески.

– Именно что сберег! – Тетка потрясла у меня перед лицом узловатым пальцем. – А не растранжирил на…

– На еду для прилежных и работящих девушек, – подхватила я. – В самом деле, тетушка, на полтину этих двух две недели кормить можно. А пользы от них сколько! Сама же сказала, Нюрка старательная, убиралась как следует, а где не поняла – ты подсказала.

Тетка открыла рот – наверняка чтобы выдать про «дармоедок, которых ты на шею посадила», но осеклась. Моргнула, явно вспомнив: сама пять минут назад на лестнице хвалилась, как научила девчонку уму-разуму. И Нюрку хвалила за старательность. Начать ее ругать сейчас – значит признать, что она, Анисья Григорьева, своему слову не хозяйка. И учитель из нее никудышный. А этого теткина гордость допустить не могла.

– Ну… старательная, – буркнула она.

– Ты сама посуди, тетушка, в твои ли года на себе шесть пудов муки таскать! Шесть пудов, подумать только! Для этого руки молодые нужны. А тебе надо себя беречь, потому что опыта-то у тебя больше, чем у нас всех вместе взятых.

– Вот-вот. А ты все поперек сделать да сказать норовишь.

– Каюсь, тетушка. На то я и молодая. Доживу до твоих лет, стану рассудительной, прямо как ты. – Я обняла ее за плечи. – Но видишь, исправляюсь. Работниц вот нашла, чтобы тебе спину не гнуть. Теперь твое дело – приглядывать да командовать, пока девчонки кухню отмывают.

– Опять ты меня уболтала, Дашка. – Она покачала головой. – Я-то думала, ты вся в матушку, та поперек никому никогда слова не сказала, а ты все же в батюшку пошла. – Она вздохнула. – Хорошо ли оно – не знаю, какому мужу понравится жена поперечная?

– Да и бог с ним, с мужем, – отмахнулась я. – Пойдем, рыбу уже, поди, переворачивать надо.

Когда я открыла дверь на кухню, Парашка поднялась с лавки и низко поклонилась тетке.

– Спасибо вам, барыня Анисья Ильинична, – сказала она, не поднимая глаз, но так, чтобы каждое слово было слышно. – Век за вас и за вашу доброту бога молить буду. Не извольте беспокоиться, я работу знаю. Грязи не боюсь, тяжестей тоже. А уж если что не так сделаю – так вы только скажите, я мигом исправлю.

– Ладно уж, молельщица. Сиди, пока за стол не позвали. А там поглядим. – Тетка хмыкнула. – В старые-то времена знаешь, как работников нанимали? За стол сажали: коли хорошо ест, то и работает хорошо. Вот и поглядим на тебя.

Нюрка хихикнула, но под строгим взглядом тетки сразу изобразила лицо кирпичом.

Я перевернула рыбу на сковородке. Вовремя: мука, в которой я ее обваляла, схватилась золотистой корочкой. Сейчас и вторая сторона дойдет. Потом поставлю жариться порцию для Громова и чуть-чуть подсушу в печи перед подачей. Хрустящая рыба и мягкий, кремовый гратен идеально дополнят друг друга.

Парашка снова опустилась на лавку, то и дело косясь в сторону печи.

– Руки мой и садись за стол, – велела я ей.

Она озадаченно посмотрела на свои чистые руки, но спорить не решилась.

– Вон туда садись, рядом с Нюркой, – приказала тетка.

Парашка судорожно сглотнула: запах от рассольника поплыл по всей кухне, и у бедной девчонки, кажется, живот свело. Она робко пристроилась на краю лавки.

Я переставила на стол чугунок с подогретым рассольником. Настоявшись со вчерашнего дня, он стал еще лучше. Я разлила наваристый суп по мискам.

Луша вспрыгнула на край стола. Я отломила ей ржаную корочку. Белка начала есть, смешно шевеля щеками.

– Хорошо как с морозцу-то горячего похлебать, – тетка взялась за ложку.

Она не торопилась, явно наслаждаясь трапезой. Парашка, кажется, очень старалась не показать, насколько она голодна, но миска опустела слишком быстро. Девчонка тщательно протерла ее хлебом. Я сделала вид, будто не замечаю этого. Нюрка тихонько пододвинула ей половину своей горбушки.

– Хлеба бери сколько хочешь, – сказала я. – Да только смотри, чтобы в животе места для второго хватило.

– Эх, в былые-то времена по пять перемен подавали, – вздохнула тетка.

– А мы и тремя обойдемся, – улыбнулась я, притворяясь, будто не вижу, как Парашка утащила со стола пододвинутую подругой горбушку и спрятала в карман фартука.

Привыкнет. Отъестся потихоньку.

– А то растолстеем и будем по лестнице скатываться как колобки.

Тетка покачала головой:

– Да уж тебе-то потолстеть не помешает.

Я начала раскладывать по мискам гратен. Луша сунулась к блюду. Я легонько стукнула пальцем ей по лапам.

– А это тебе не полезно. Погоди, сейчас сухое яблоко дам. И груши у тебя еще остались.

Луша обиженно цокнула, но больше в картошку не лезла, деловито занявшись яблоком.

Я отрезала половину штруделя, вторую оставила постояльцу. Когда блюдо с ним появилось на столе, воцарилось благоговейное молчание. Золотистая корочка, аромат печеных яблок и корицы. По ломтику на блюдце для каждой.

– Это что за диковинка? – подозрительно спросила тетка, разглядывая свой кусок. – Не то кулебяка, не то что. Теста и не видно почти. Никакой сытости, поди, нет.

– Для сытости – суп да каша. А сладкое – для души.

Тетка ковырнула свой кусок, задумчиво прожевала.

– Ишь ты, прямо во рту тает. Не зря ты, оказывается, Дашка, у мужа в доме готовить училась. – Она принялась за штрудель с удвоенным энтузиазмом.

Девчонки ели молча. Только облизав с пальцев крошки, Нюрка сказала:

– Барыня, такое, наверное, только самой государыне подают. Вкусно-то как!

– Может, и подают, – согласилась я. – Может, и повкуснее чего подают.

– Вкуснее быть не может, – прошептала Парашка и, густо покраснев, уставилась на столешницу.

– Добавки надо? – спросила я, пытаясь изобразить невозмутимость. Не в первый раз мне доводилось слышать похвалу своей работе, но почему-то никогда это не смущало меня так, как сегодня.

Обе девчонки с сожалением посмотрели на блюдо.

– В меня больше не влезет. Даже крошечка, – вздохнула Нюрка.

– Ну, значит, завтра с чаем доедим.

Внизу стукнула дверь. Постоялец вернулся.

– Поели, а теперь за работу, – распорядилась я. – Нюрка, помоги мне постояльцу накрыть. Тетушка, сделай милость, посуду нашу пока щелоком залей, чтобы не засыхала, и покажи Парашке, чем на черной кухне заняться.

Работа сама себя не переделает.

Вроде совсем немного я здесь, а руки расставляли блюда на комоде уже привычно. Накрыть клошем. Укутать полотенцем. Скатерть. Приборы.

Я осторожно постучала в дверь.

– Ужин подан, Петр Алексеевич.

– Вы вовремя. Благодарю, – донеслось из-за двери.

Мы с Нюркой спустились вниз. Парашка уже натаскала и кипятка, и холодной воды, развела щелок. Мне оставалось только поделить фронт работ. Одной – «грязную» грязь: копоть, паутину, полы, первый проход по столу, отчистить проржавевшие противни. Второй – пищевой контур. Посуда, утварь, которая будет контактировать с тестом.

– Ты иди, Дашка, иди наверх, постояльца и завтра потчевать надо, – заявила мне тетка. – А мы тут сами управимся. Я в печку дров подкину тихонько да квашню пока пропарю. Посуду переберу: что еще годное, а что совсем никуда. А как девки листы железные отчистят, я их маслицем промажу да в печь. Всем работы хватит. А ты ступай давай.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, – козырнула я.

Нюрка хихикнула. Тетка погрозила мне кулаком.

– Много воли взяла, я погляжу.

Но голос у нее был довольный.

Браться за что-то серьезное, пока постоялец ужинает, не хотелось. Только разгонюсь, и надо будет все бросать и идти забирать у него посуду. Мыть в этот раз придется самой, девчонкам и без меня мытья хватит. Займусь прописями, пожалуй. Ярмарка ярмаркой, а домашку делать надо.

Неграмотный – тот же слепой, писали на плакатах первых советских лет. Но только сейчас, на собственной шкуре, я по-настоящему почувствовала, как это верно.

Каждая бумажка, которую я не могу прочитать сама, это деньги. За прошение заплати писарю. За прочтение ответа – заплати грамотею. За договор – заплати тому, кто растолкует, не надули ли тебя. И ведь надуют, если поймут, что сама не разумеешь.

Поэтому мне кровь из носу нужна грамота. Громов учит меня бесплатно. Если завтра с утра вместо прописи я предъявлю ему чистый лист, он не станет со мной нянчиться. Просто молча заберет бумагу и перья – его бумагу и перья, между прочим – и прекратит занятия. Будет в своем праве: никому не нравятся ленивые и неблагодарные ученики.

Я поставила на стол все светцы, которые нашла в комнате, разложила прописи.

Вспоминаем первый класс. Палочки, крючочки.

Перо скрипнуло и брызнуло кляксой. Я ругнулась.

Перо – тонкое и скользкое – норовило выкрутиться из пальцев. Руки сводило. Заныла спина – я заставила себя выпрямиться, как учили когда-то в школе, но помогло слабо, похоже, перенапряженные мышцы начали перекашивать остальные.

Там, внизу, девчонки возятся в щелоке и кипятке, а я тут каракули вывожу. Только голова – мой главный инструмент, а значит, придется вдолбить в нее грамоту.

Прозвонил колокольчик – можно забирать посуду. Я вылетела из-за стола с радостью первоклашки, дождавшегося звонка с урока.

Громов сидел в столовой, листая журнал. При моем появлении поднял глаза.

– Благодарю. Ужин был весьма достойный.

Да от него это почти ода.

– Благодарю. – Я коротко поклонилась и стала собирать тарелки.

– Десерт был… особенно необычным. Я начинаю думать, что очень неплохо вложил деньги.

– Я рада, что вам понравилось.

Он перелистнул страницы журнала.

– У вас весьма хорошо получается подражать столичным вкусам. Сперва клермонтское рукоделие, теперь десерт, который мне доводилось пробовать в домах, близких ко двору. У Разумовского повар – тевтонец, по слухам, – бережет рецепт этого блюда как зеницу ока, готовит собственноручно, не доверяя даже поварятам.

И что, спрашивается, ему ответить?

– Батюшка любил хорошо покушать. Вы заходили на нашу кухню и не могли не заметить этого.

– Я заметил, – кивнул Громов.

– Какое-то время батюшка держал лангедойльского повара. Не слишком долго – кулинарные шедевры не смогли компенсировать неумение варить обычные щи.

– На манер тех щей, которыми потчевала меня ваша тетушка в мой первый день в вашем доме? – поинтересовался он.

Я прикусила губу, чтобы не расхохотаться. В памяти всплыл неподражаемый запах переваренной капусты, сдобренной кислотой, жирная пленка на языке и ложка, торчащая из варева, как памятник кулинарной катастрофе.

– Примерно. Еда должна ложиться в живот комом, чтобы в сон клонило. Едва ли лангедойльский повар мог смириться с подобным отношением к высокому искусству.

– Я его понимаю, – кивнул Громов. – И рад, что вы сами взялись за стол. Это сделало мое пребывание в вашем доме куда… меньшим испытанием.

Ах ты зараза!

Пока я подбирала слова, чтобы вежливо высказать этому… все, что я думаю о его манере благодарить за ужин, он спросил:

– Так, стало быть, лангедойльский повар?

– Именно так. Батюшка его прогнал, но кое-какие рецепты остались.

– Записи?

Нет уж, на такую простую уловку я не попадусь.

– Можно и так сказать. Вот здесь. – Я постучала пальцем себе по виску.

Громов кивнул. Закрыл журнал.

– Доброй ночи, Дарья Захаровна. И не забывайте о нашем уроке в восемь утра.

– Я помню, Петр Алексеевич. Доброй ночи.

Кому доброй, а у кого еще работы полно.

На кухне пахло рыбой и яблоками. Девчонки – внизу, драят черную кухню. Тетка командует. Луша – та наверняка в центре событий, работает моральной поддержкой. А здесь – тепло и тихо.

Я взялась мыть посуду после Громова. У девчонок и без того работы выше головы. А мне – возможность спокойно подумать, пока руки занимаются привычной и не слишком сложной работой.

Завтра – день, в который надо успеть все. Черную кухню довести до ума. Начать пряники. Замесить, раскатать, нарезать, испечь. Пуд. Шестнадцать килограммов. На одной печи, в три противня. И, конечно же, что-нибудь пойдет не так, как всегда бывает на новом оборудовании. Так что можно и не мечтать о том чтобы уложиться в один день.

И при всем этом никто не отменял утренний урок и обязанность кормить постояльца. Он платит. И он не виноват, что что у меня пряничный аврал. Хотя после сегодняшнего «испытания» так и тянет подать ему на ужин сухарь и кружку воды.

Ладно. Не сухарь.

Завтрак – простой и быстрый. Яйца на сметане: обжарить лук, залить сметаной, разбить сверху яйца, сунуть в печь. Как прихватится – положить немного топленого масла и присыпать сыром – и снова в печь. В теории – пока не схватится корочка, но здесь сыры другие, мягкие, корочку не дадут. Так что пока не расплавится. Этого времени как раз хватит чтобы подсушить гренки. Чай он заварит себе сам – не зря вместо утренней гимнастики таскается с самоваром. К чаю – остатки штруделя, к завтраку это допустимо.

Обед – не моя забота, днем постоялец на службе в городе. И на том спасибо.

Ужин. Тут деваться некуда – надо три перемены, как говорят здесь, а по-простому – первое, второе и десерт. Значит опять что-то, что простоит весь день в печи и от этого станет только краше.

У меня остались рыбные головы и хвосты, мелкая рыбешка и пара вполне приличных рыбин. Значит, уха. Бульон поставлю с вечера. Днем нужно будет только процедить, добавить рыбное филе и картошку. Рыбу почищу и присыплю солью с перцем прямо сейчас, до завтра доживет под подоконником.

Второе. Гречка с куриными потрохами плюс грибы. Тоже можно собрать с вечера и пусть себе томится, и желудки и сердечки от долгой готовки только мягче станут. Печенка пересохнет, поэтому печенки я пока оставлю на холоде, а вечером быстро обжарю с луком на сале и вмешаю в кашу.

Десерт… Ну что ж, Петр Алексеевич, сами напросились. Будет вам полено. С классическим рождественским возиться некогда, поэтому возьму другой рецепт, попавшийся мне в старом – изданном еще до моего рождения – журнале. Советская женщина, кажется. Рядом с рецептом была статья, предлагающая варианты новогодних подарков для членов семьи – и я с горькой усмешкой подумала, что как минимум от этой проблемы я избавлена.

Интересно, а дарят ли друг другу подарки на солнцеворот?

Ладно, об этом я подумаю потом. Сейчас – дело. Начнем с бисквита.

Значит, белки отдельно, желтки отдельно. Сахара по-минимуму, только чтобы стабилизировал пену – хоть постоялец и платит, едва ли его порадует десерт по цене чугунного моста. Компенсирую сладость пропиткой на патоке. Растереть желтки с толикой сахара. Взбить белки. Работать венчиком совсем не то, что миксером, но с другой стороны мне сейчас и идеальные твердые пики не нужны. Теперь выложить белки на желтки и аккуратно, ситом, по частям всыпать муку. И перемешивать тоже аккуратно – вилкой, снизу вверх, плавными движениями, чтобы как можно больше воздуха осталось в тесте.

Противень я смазала смальцем и присыпала мукой. Вылила на него бисквит и сунула в печь. Тонкий, не больше четверти часа будет печься. Но и эти четверть часа можно использовать с толком.

Залить соленые грузди водой, пусть лишняя соль уходит. Перебрать потроха. Печенки – отдельно, на завтра. Сердечки – срезать жир и сосуды. С желудками пришлось повозиться – разрезать, снять пленки, промыть. Промыть гречку.

В один чугунок – рыбьи головы, хвосты, мелочь, которую возиться разделывать себе дороже, луковица целиком и холодная вода. Этот чугунок пойдет в печь на ночь, к утру бульон будет наваристый и душистый.

Во второй чугунок – желудки, сердечки, лук, гречку и отмокшие грузди. Он тоже простоит в печи до утра. Гречка протомится с грибами и потрохами, напитается и станет такой, какую из духовки не получишь: рассыпчатая, но каждое зернышко – мягкое, насквозь пропитанное вкусом.

Я выпрямилась, потянулась. Спина ныла. В печи тихо потрескивали угли.

Бисквит. Пора проверить. Тем более, что из печи уже тянуло тем теплым, чуть ванильным духом, по которому хорошая хозяйка не глядя определит готовность бисквитом. Я отодвинула заслонку. Да. Поднялся ровненько, без трещин, золотистый. Красота!

Я накрыла противень полотенцем, натянув его как следует, перевернула. Скатала рулет прямо на полотенце, чтобы не слипся – пока бисквит теплый, он послушный и мягкий, потом свернуть рулет будет сложнее.

Теперь немного подтопить печь – чтобы жар оставался ровным до утра. А пока прогорают поленья – настоящие – займусь кремом для рулета. Мне нужен крем муслин. Заварной плюс масло. Не такой жирный, как чисто масляный, но плотный и шелковистый. А из белков – крем для «коры», потому что полено будет березовым. Миску на край печи, в ровное мягкое тепло – и теперь уже пришлось взбивать как следует. Иначе потецет и будет лужа вместо коры.

Пока оба крема остывали, я подготовила пропитку. Развела патоку водой, прогрела, пока равномерно не разошлось. Плеснула пару ложек коньяку. По кухне поплыли такие ароматы, что впору себе плеснуть. Ничего, перебьюсь – спиртное только добавит усталости, а день снова был слишком длинный.

Оставалось только собрать. Остывший бисквит пытался свернуться обратно в рулет. Я сбрызнула его пропиткой – опять пригодилась кисточка из перьев. Ровным слоем намазала крем и свернула обратно. Белковый крем сверху, не слишком старательно разравнивая – кора. Теперь маком – поперечные полоски бересты.

Я отступила на шаг, критически разглядывая свое творение.

Неплохо бы еще мох. Так-то делается за пару минут в микроволновке. Но у меня ни микроволновки, ни зеленого красителя. Фиалку лучше не греть: нежный зеленый превратится в грязно-бурый. Так что обойдется Петр Алексеевич без мха. Одним поленом.

Оставалось только убрать его в холод, сгрести поближе к устью угли. Сунуть ухватом к дальней стене гречку – там температура как раз для долгого томления. Чуть поближе – чугунок с будущим бульоном для ухи, ему надо вариться, пусть и медленно. Закрыть печку. И можно с чистой совестью отправляться спать, что я и сделала.

Глава 5

Проснулась я оттого, что нечто мягкое и пушистое невыносимо щекотно прошлось по носу. Я мотнула головой. Щекотка не унялась. Я чихнула, открыла глаза – и обнаружила прямо перед носом беличью задницу. Луша сидела у меня на подушке и деловито водила хвостом по моему лицу.

– Ты это нарочно, – сказала я хриплым со сна голосом.

Луша развернулась ко мне мордой и ехидно цокнула. Разумеется, нарочно. А то бы я проспала до обеда, и кто тогда даст белке яблочко, орешки или семечки? Кто будет кормить постояльца и печь пряники?

– Умница. – Я погладила ее по спинке. Потянулась.

В комнате было темно. За окном – темно. Который час – не разобрать. Я нашарила на столе лучину, запалила ее от углей в печке. Как была, босиком, выглянула в коридор, где стояли напольные часы. Без пятнадцати шесть. Пора вставать, чтобы постоялец получил свой самовар вовремя.

Уже закрывая дверь в спальню, я сообразила, что стою босыми ногами на полу и они не успели закоченеть, пока я проверяла время.

Значит, девчонки не проспали печь на черной кухне. Надеюсь, и с большей частью уборки разобрались – я вчера слишком умаялась, чтобы проверять.

Одевшись, я спустилась по лестнице. Толкнула дверь и замерла на пороге.

Стол выскоблен добела, как и полы. Вся медная посуда начищена до блеска и идеальным строем выстроена на полках. На железных листах, прислоненных к печи, ни пятнышка ржавчины, только мутная желтая пленка, которую создает масло после прокаливания.

Обе девчонки спали на лавке у печи, ногами друг к другу. Нюрка – сжавшись в клубок и подложив руку под щеку. Парашка – на животе, вытянувшись во весь рост и свесив руку до пола.

Под рукой красовались башмаки. Латаные, деформированные от долгой носки; пряжки, держащие кожаные ремешки, проржавели. Но все же – башмаки.

Тетка. Больше некому. Сперва ворчала про дармоедок, а вечером, видать, порылась в своих сундуках.

Я подошла к печи, приложила ладонь к кирпичам. Теплые. Не горячие еще, но теплые ровно, по всей стене. Заглянула в топку – угли тлели, прикрытые золой. Девчонки, похоже, разделили ночь на вахты: одна спит, другая подбрасывает по полешку. Умницы. И без меня разобрались.

Теперь можно топить посмелее. Я положила пару поленьев на угли, приоткрыла поддувало. Огонь занялся охотно – печь уже дышала, стенки просохли и перестали «плакать».

Как ни старалась я действовать тихо, шум все же разбудил Нюрку. Она подпрыгнула, протирая глаза кулаком.

– Что ж вы, барыня, нас не разбудили! Парашка, вставай! Самовар ставить пора.

Вторая девчонка заворочалась, что-то мыча.

– Вставай, говорю! Кто рано встает, тому бог подает!

– Вы хоть поспали? – спросила я.

Нюрка замахала руками.

– Поспали, поспали, барыня, не извольте беспокоиться! Сейчас самовар поставим, вдвоем-то оно быстрее.

Оставив их просыпаться, я поднялась на кухню проведать свои чугунки. Будущая уха пахла как положено – густо, рыбно, с луковой сладостью. Гречка набухла, грибной дух мешался с мясным. И влаги в ней достаточно, чтобы не пересохла до вечера. Порядок.

Внизу стукнула дверь – девчонки вытащили на улицу самовар. Пора и мне заниматься завтраком.

Я подкинула дрова под котел, где всегда должен быть кипяток, подлила воду. Огонь загудел. Сунула в печь на угли кастрюлю с водой – котел когда еще прогреется, да и самовар раскочегарится не сразу, а начать утро с горячего чая – милое дело.

Шмыгая носом, я почистила и порезала лук, положила смальца на большую сковороду, пристроила все на плиту. Пусть чуть-чуть зазолотится и станет прозрачным. Сбросив луковые очистки в мусорное ведро, выглянула в окно.

Самовар на крыльце дымил как маленький пароход. Нюрка раздувала угли специальными мехами, Парашка подкладывала щепки. Вот обе выпрямились, гипнотизируя самовар: ждали, пока прогорит и перестанет дымить.

Среди белых заснеженных веток старой яблони мелькнуло серое пятно. Я даже моргнула – не почудилось ли в темноте зимнего утра. Нет, не почудилось. Луша – когда только успела выскочить! Белка, встав на четыре лапы, опустила голову, разглядывая что-то под-собой, а потом резко сиганула на ветку повыше. Ком снега обрушился аккурат на голову Нюрке. Та ахнула, задрала голову. Белка подпрыгнула еще раз – еще один снежок свалился на плечо Парашке. Девчонки переглянулись и рассмеялись.

Парашка зачерпнула снег, сжала как следует в руках – и запустила в подругу. Комок рассыпался в полете. Нюрка смешно сморщилась, стряхнула с лица снег и тоже подхватила пригоршню из сугроба. Через секунду обе швырялись снежками, визжа и хохоча, так что было слышно даже через закрытое окно.

Я отошла от него, смаргивая невесть откуда взявшиеся слезы.

От лука. Точно от лука, не проветрилась еще.

Завтрак и нам, и постояльцу я поставила одинаковый. Только для его завтрака я сунула в печь маленькую глиняную латку, как раз на одну порцию – в ней и подам. Нам – здоровенную и глубокую чугунную сковороду, чтобы на всех хватило. А пока готовится, можно начать чистить картошку. Только чай сперва заварю.

Девчонки ввалились на кухню румяные и довольные. Парашка несла самовар, Нюрка шла следом, все еще хихикая. Вот только руки у обеих были красные, замерзшие.

Луша спрыгнула с плеча Нюрки, устроилась на подоконнике.

Я плеснула им чая в две кружки.

– Берите, руки пока отогреете.

– Спасибо, барыня. – Нюрка обхватила кружку ладонями, поежилась. – Ух, хорош морозец!

Парашка поблагодарила тихо, не поднимая глаз. Застыла посреди кухни с кружкой в руках, будто не знала, куда себя деть. Подруга дернула ее за юбку, притягивая к лавке, где сидела сама.

Дверь открылась. Я повернулась, ожидая обнаружить тетку, но на пороге кухни стоял Громов. Одет, застегнут на все пуговицы, чисто выбрит, как и всегда, впрочем. В двадцать минут седьмого. Утра. Зимой, когда хочется закутаться в одеяло и, как медведь, спать, пока не выйдет солнце.

Я напряглась, готовясь услышать, что самовар не подали вовремя. Или что девчонки шумели во дворе. Или что-то еще, отчего пребывание в нашем доме станет чуть большим «испытанием».

Однако он молчал. Только оглядывал кухню с таким видом, будто ожидал, что пару дней назад, когда он тут появлялся, ему показали демоверсию, которая к нынешнему дню должна была превратиться в грязь и запустение.

Будто искал, к чему придраться, и не находил.

Девчонки, едва растворилась дверь, подскочили, склонились в поклоне. Я тоже опустила голову вместо приветствия. Громов вернул мне поклон. Все еще молча подхватил самовар и вышел.

– Суровый какой барин, – прошептала Парашка, когда его шаги затихли в коридоре. – Это и есть постоялец?

Нюрка кивнула.

– А чего он так смотрел? Будто мы что натворили.

– Он всегда так смотрит, – шепнула Нюрка. – Но ежели ничего не сказал, значит, доволен.

Тетка проснулась, когда я доставала из печи завтрак. Возникла в дверях с лицом мрачным, как грозовая туча на горизонте.

– Что ж вы меня не разбудили. – Голос не предвещал ничего хорошего. – Сами есть собрались, а меня…

– И тебя не обделим, тетушка, – улыбнулась я. – Сейчас постояльцу завтрак отнесу и все вместе за стол сядем.

– Так как же вас будить, барыня Анисья Ильинична, если вы вчера как муравей до поздней ночи работали, – простодушно заметила Нюрка. – Сколько муки в дом привезли, мы с барыней Дарьей Захаровной вдвоем насилу перетаскали. А потом с нами на черной кухне хлопотали допоздна. И квашни пропарили, и листы железные прокалили, да и нас научили заодно, как правильно. После такого грех не отдохнуть как следует.

– В гробу отдохну, – отрезала тетка.

Но лицо ее прояснилось: Нюркины слова польстили. Еще бы: не просто заметили старания – перечислили по пунктам, как заслуги перед отечеством. Тетка расправила плечи – и тут же поджала губы, будто испугавшись, что все увидят ее радость и скажут что-нибудь… этакое. Поэтому нужно притвориться, будто ничего особенного не произошло, и вообще, воспитывать молодежь – ее прямая обязанность, вот она и воспитывала весь вечер.

– Вы втроем вчера просто чудо сотворили на черной кухне, – сказала я, пристраивая на подносы завтрак для постояльца. – И ты меня просто спасла, тетушка, когда взялась за работницами приглядывать. Мне одной не разорваться было.

Тетка кашлянула. Разгладила складку на переднике.

– Ну, положим, Нюрка старалась, ничего худого сказать не могу. Парашка тоже хороша, руки откуда надо растут. Но без пригляда, это верно, толку бы не было.

Она уселась на лавку с видом полководца, заслуженно отдыхающего после победного сражения.

В прошлой жизни у меня на производстве висел плакат: «Доброе слово повышает производительность труда на тридцать процентов». Про тридцать процентов, может, и приврали, но суть верная. Окриком можно заставить симулировать бурную деятельность. Но стараться по-настоящему человек будет, только когда видит, что его действительно ценят.

Доброе слово и кошке приятно. А уж тетке, полжизни прожившей без единого доброго слова, и подавно. Мне же это ничего не стоит – только вовремя заметить и вслух назвать то, что она сделала.

Я отнесла завтрак постояльцу – постучалась в дверь, услышала из-за нее сухую благодарность и удалилась. Общаться с ним я желанием не горела.

Мы как раз успели спокойно позавтракать вчетвером, когда зазвенел колокольчик. Я забрала пустую посуду – постоялец не оставил ни крошечки. Что ж, продолжим «испытывать» его желудок. Я хихикнула про себя: а ведь можно отомстить изящнее любой пакости – просто откормить его до того, что пуговицы на мундире начнут отлетать как пули. Жаль только, что здесь дородного мужчину не стыдят, а уважают. Солидность, дескать, признак достатка.

Девчонки подхватились мыть посуду, не дожидаясь просьбы. Нюрка плеснула в лохань кипятку из котла, Парашка сгребла миски со стола. Действовали они слаженно, будто всю жизнь работали вместе.

Я смотрела на их руки в мыльной воде. Ладони у обеих широкие, мясистые – рабочие. У Нюрки цыпки начали подживать, у Парашки трещины закрылись корками за ночь, но сейчас снова откроются, чуть повозится в щелоке.

– Девочки, предлагаю разделение труда, – сказала я. – Нюрка в щелоке моет, Парашка ополаскивает, Нюрка потом после нее полотенцем протирает.

– А чего так? – удивилась Парашка. – Я могу и в щелоке, мне не впервой.

– Вижу, что не впервой, – кивнула я на ее руки. – Потому и говорю. Щелок в трещины заберется – к вечеру пальцы раздует, завтра ложку не удержишь. А мне завтра тесто месить, и ты мне нужна с рабочими руками, а не с култышками.

Других слов они пока не поймут. Может, потом научатся понимать и верить, что для кого-то они важны как люди, а не просто рабочие единицы. А может, и не стоит их к такому приучать. Жизнь длинная. Решат обе от меня уйти – и снова кривой Яшка или хозяйка, которая может выгнать на улицу посреди зимы девчонку в мокрой одежде.

Я мотнула головой. Не может такого быть, чтобы все вокруг сволочи и только я одна луч света в темном царстве. Я видела доктора, который не взял с тетки деньги за лечение моего обморока. Северских, у которых дома хотелось задержаться – так в нем было тепло. Графиня Стрельцова могла бы устроить скандал на весь город после теткиной выходки – но предпочла спустить ее на тормозах. Вряд ли все они обращаются с прислугой хуже, чем со скотом. И даже постоялец, хоть и вредничает, хоть и взялся учить меня грамоте потому, что подозревает невесть в чем, – однако кредиторов разогнал, согласился про тетку не болтать и пару дельных советов дал.

Так что пусть и девчонки привыкают к нормальному обращению. А вот мне должно быть стыдно: Нюрке гусиного жира купила среди прочего на рынке, а отдать не отдала. И мазь для Парашки собиралась сделать, но не сделала. Свалилась дрыхнуть вчера, пока они кухню надраивают.

Значит, сделаю сейчас. Не так уж много времени займет мелко порезать жир и поставить его в печь топиться. Процежу и, когда начнет остывать, добавлю немного меда и камфарной мази. Больше в местных условиях вряд ли можно сделать.

И, к слову, руки-то видно, а что внутри… Я ведь думала об этом, не собиралась подпускать Парашку к еде – и снова упустила из виду. Голова дырявая.