Читать книгу "Неправильная. Эликсир ректора"

13.

Обычно меня выдергивал из сна будильник или бесконечный подсчет долгов и трат, но сегодня меня разбудили маленькие, но очень настойчивые пальцы, защекотавшие шею.

– Эйр, ну вставай уже, – Миранда обняла меня. – Солнце уже высоко! А мне скучно!

Я улыбнулась несмотря на тяжесть и ломоту во всем теле. Обняла сестру в ответ.

– Мири, – спросонья голос прозвучал хрипло. – Как ты?

– Мне такое снилось, ты не представляешь! – сестренка вывернулась из моих рук и села на кровати, подняв вверх ладошки. – Во-о-от такие синие цветы, которые сначала расцвели, а потом раз! – и превратились в огромных бабочек. Я бегала за ними и пыталась их поймать!

– Как? Если они больше тебя? – я тяжело поднялась. Медленно наклонила голову в одну и в другую сторону, растягивая мышцы спины.

После напряжения над операционным столом тело ломило так, будто по мне потоптались.

– Я сильная! Я смогла бы! – гордо заявила Мири.

– Точно. Ты очень сильная, – вздохнула я.

Она еще раз обняла меня, соскочила с кровати и убежала на кухню. Через откинутую занавесочку в комнату-чулан проник свет. Яркий, солнечный. Стало теплее и радостнее. С кухни долетел манящий запах чая из мяты, которую Кирста выращивает на подоконнике.

А вот от меня пахло потом и больницей, платье неприятно липло к телу, напоминая о каждой минуте безумной ночи. Я сползла с кровати и поплелась в спальню за полотенцем и чистой одеждой. Кирста уже накрывала завтрак Мири. Между ними всегда была особая связь, вот и сейчас они уже радостно болтали.

Я замерла на мгновение перед дверью в спальню. Вдохнув поглубже, толкнула ее.

– Ты опять вернулась только утром, – тихо произнесла мама.

Мама кинула на меня короткий, почти пустой взгляд, под которым я поежилась будто под ледяным ветром, пробирающим сквозь одежду. Я взяла себя в руки и натянуто улыбнулась, но мама уже снова смотрела на вышивку, которую она переделывает уже раз в пятидесятый, потому что каждый раз ей что-то не нравится.

– У меня была ночная смена, а потом я взяла… подработку, – ответила я.

– Надеюсь, твои подработки вписываются в рамки приличий, – так же бесцветно сказала она.

Приличий, мам? Приличия – это роскошь, которая стоит дороже, чем наша жизнь. Но тебе об этом лучше не знать.

Впрочем даже если бы я захотела об этом сказать – она бы не стала слушать. Весь ее мир снова сузился до кончика иглы.

А я вспомнила голого ректора и то, как бесстыдно на него пялилась. Да. Все в рамках приличий. Кроме мыслей, наверное.

Я взяла чистое платье. Когда-то ярко-синяя ткань давно стало бледно-голубой, локоть украшала аккуратная заплатка. Закрыв глаза, вдохнула аромат сушеной лаванды – бабка Тина с углового подъезда выращивала ее на продажу, но соседям просто дарила...

«Я вам помогу, вы – мне, так, глядишь, и проживем» – говаривала она.

Лейн раскладывала лаванду в мешочки и засовывала в чистое белье, «чтобы дешевым мылом не воняло».

Задернув за собой занавесочку в углу кухни, у самой печки, я стянула платье. Тяжелая ткань, пропахшая потом и антисептиком свалилась на пол, и я вздохнула от облегчения – кажется, даже плечи распрямились. Кирста, умница, вспомнила, что мне понадобится ополоснуться, и заранее поставила на печь жестяной кувшин с водой.

Я встала в лохань – дерево кое-где растрескалось, но пока держало воду. Взяла кусок серого мыла.

«Кожа истинной леди должна быть как лепесток розы» – вспомнились мне наставления матери. После того как горничные смывали с меня пышную пену, мама сама втирала мне в кожу масло кокоса – на ее родине считали его лучшим средством сделать тело атласным и мягким, придать то неуловимое свечение, что создает холеный вид. Бог знает, во сколько обходились отцу те хрустальные баночки, содержимое которых пахло солнцем и неведомой сладостью?

Тогда я проклинала и это масло, и мамино упорство – легко ли сидеть сиднем, пока из тебя делают совершенство, когда в игровой ждут сестры, а в библиотеке столько интересного. А с другой стороны – стоило ее ладоням коснуться плеч, и я замирала под этой тихой и спокойной лаской, слушая как журчит ее голос, когда, оттарабанив все положенные наставления, она начинала напевать на чужом языке.

Никто из нас так и не выучил его. «Вам жить здесь, назад дороги нет», – говорила мама.

Я зажмурилась так, что заболели веки. Терла и терла кожу жесткой мочалкой, будто могла содрать вместе с потом и грязью воспоминания, запах операционной, боль пациентов, страх что меня поймают, и отчаяние, которое не отпускало, пока я не увидела спокойно спящую Миранду.

Переодевшись, я налила в кувшин свежую воду и поставила ее на печь. Мира позавтракает, и я помогу ей помыться после приступа.

Кирста протянула мне чашку с чаем, и я, накинув пальто вышла во двор. Небо окончательно просветлело и стало высоким и пронзительно-синим, каким бывает только осенью. Солнышко припекало, куры у соседей кудахтали, и весь мир улыбался. Или мне хотелось так думать.

Я присела на сложенные ящики, служившие нам скамейкой, и зажмурилась, запрокинув лицо к небу. Небольшая передышка, прежде чем придется снова возвращаться к делам: еще раз подсчитать, сколько осталось в банке монет и как прожить на них до зарплаты.

– Эйра! – окликнул знакомый голос.

Я открыла глаза. Торен стоял, прислонившись плечом к стене сарая, и нервно мял в руках кепку. Высокий, широкоплечий, с огненной копной волос и конопушками на лице. Он работал подмастерьем в столярной лавке, и от него всегда пахло свежей стружкой и смолой.

– Привет, – улыбнулась я.

Он залился краской так стремительно и ярко, как способны только рыжие.

– Я видел, как ты бежала вчера поздно вечером... Хотел окликнуть, да побоялся напугать, – он замялся. Потом резко сел рядом со мной и протянул маленькую птичку, вырезанную из дерева. – Это тебе. На удачу.

Я взяла фигурку. Идеально гладкая, теплая от его ладоней. Только слепая или полная дура на моем месте не поняла бы, что нравлюсь ему. Но каждый раз, когда мы разговаривали, внутри начинала скрестись вина.Для любой девушки из нашего квартала Торен – завидная партия. Добрый, честный работяга.

Для любой. Кроме меня. Он будет рассказывать мне о ценах на древесину, о новом заказе на стулья, о том, какой суп сварила мать. Я буду улыбаться, кивать, а сама думать о селективных кристаллах, о магии, о формулах, которые я вычитала в старых книгах. И мечтать об академии.

Между нами всегда будет эта… пропасть.Он будет строить мне дом из крепких сосновых досок, а я – задыхаться внутри этих стен и мечтать о воздушных замках, шпили которых пронзают облака, но никогда не станут надежной крышей.. Вроде бы вдвоем, а на самом деле – одинокие. И все же... мне так хотелось простого человеческого тепла. Без надрыва. Без трагедий.

– Спасибо, – сказала я, поглаживая дерево..

– В выходные ярмарка будет на площади, – он набрал в грудь воздуха. – Танцы, жонглеры... Может, пойдешь со мной?

Его карие глаза, светились надеждой. Ему не нужно было от меня ничего, кроме улыбки и этого небольшого ожидания. Так непохоже на то что творилось в моей жизни этой ночью.

– Я пойду, Торен. С удовольствием.

Он просиял так, будто я подарила ему золотой, снова залился краской и практически сбежал, оглядываясь и едва не спотыкаясь.

Во двор зашла Лейн. Ее глаза довольно блестели, щеки пылали, руку оттягивала корзина, накрытая расшитой салфеткой.

Я заглянула под край. От запаха свежего багета и копченой грудинки у меня свело желудок – последние пару дней приходилось довольствоваться черным хлебом и перловкой на воде. Еще в корзине лежали головка дорогого сыра и увесистый сверток с сахарным печеньем.

Я даже не успела рот открыть, когда Лейн перебила:

– Только вот не начинай свои нотации! – она вздернула подбородок. – Да, это от Брана. Но не отказываться же, когда дают?

Лейн довольно поправила воротник платья. Внимание парня ей явно льстило, но еще больше ей нравилась его щедрость. А мне не нравилась: не дают никогда и ничего просто так. Сын лавочника увивался за ней уже год, и эти подарки…

– А еще он намекнул, что его отец скоро отойдет от дел и оставит ему все три лавки, – сказала Лейн. – И вообще, ты можешь просто сказать «спасибо»?

В ее отношении к парню не было ни капли романтики. Лейн устала от нищеты и, кажется, всерьез решила, что сын богатого лавочника – это ее билет в жизнь, где не нужно считать каждый медяк.

Она, как и я, еще помнила, что такая жизнь существует.

Мы вошли в кухню и Лейн торжественно достала багет из корзины.

– Ну что, кажется, у нас сегодня маленький пир? – громко сказала она.

Аромат разнесся на всю кухню. Кирста тут же подхватила корзину, а Миранда засмеялась.

14.

Лакомства ложились на стол одно за другим.

– Можно? – Мири потянулась к багету.

Лейн отломила горбушку и протянула ей. Потрепала по пушистой макушке.

– А вторую разыграем, – сказала она.

Я сглотнула слюну.

– Ты добыла – тебе и вторая горбушка.

Она улыбнулась – явно гордясь, что принесла домой настоящее сокровище. Хотя мы, старшие, еще помнили времена, когда в доме были повара, и сласти каждый день, и…

Нет. Было. Прошло. И нечего вспоминать.

В дверь постучали.

– Я открою, – сказала я. – Маму позовите.

Лейн едва заметно скривилась, но ничего не сказала. И я не стала ничего говорить. Как бы мне хотелось, чтобы мама обняла меня, как раньше. Рассказать про больницу. Посмеяться вместе над историей, как я чуть не огрела тряпкой по морде самого ректора академии – о некоторых деталях лучше умолчать.

Но, наверное, ничего этого не будет. Мама вроде бы и слушала, но заметно было, что мысли ее не здесь. Даже не в вышивке, и не в прошлом. Когда я начала работать в больнице, я уговорила одного целителя осмотреть ее: может быть, какая-то болезнь сделала ее такой. Тогда я еще надеялась, хотя подспудно знала ответ.

«Угасание духа» – так он это назвал. Сказал, что видел подобное у тех, кто пережил войну или потерял все разом. Тело здорово, а душа будто застряла где-то в прошлом и не может выбраться. Магия тут не поможет. Время – может быть.

Я читала о таком в библиотеке отца – слуги по старой памяти пускали меня, главное было не попадаться ему на глаза. Что-то случается, и человек… будто перестает жить. Он дышит, говорит, но душа его не отзывается ни на что. Мог бы помочь мозгоправ – если бы у нас были деньги. Если бы мама согласилась. Но когда я заикнулась об этом, она отрезала: «Я здорова» и уткнулась в свою вышивку.

Я прогнала эти мысли – не сегодня, когда день так хорошо начался. Открыла дверь. На пороге стояла Нелли.

– Ты пропуск не вернула. Я уже думала, тебя замели…

Пропуск. Я, дура, оставила его в кармане грязного платья.

– Сейчас принесу.

Я метнулась в комнаты, к корзине с грязным бельем, едва не столкнувшись с мамой. Она отодвинула меня жестом, каким отмахивалась от надоевшей прислуги.

– Добрый день, леди Фростгард, – донесся бодрый голос Нелли.

– Моя дочь занята, – отрезала мать ледяным тоном. – И я не одобряю, когда мои девочки общаются с особами сомнительной репутации вроде тебя.

Лейн закатила глаза. Я выглянула в коридор, изо всех сил замахала Нелли: иди, иди! Старательно, преувеличенно четко артикулировала губами: «Я. За-не-су».

Нелли нахмурилась. Сообразив, кивнула и развернулась, не потрудившись попрощаться. Мать захлопнула дверь, так что штукатурка с потолка посыпалась.

Я ругнулась про себя, острая грань пропуска впилась в ладонь. Как некстати! Придется теперь бежать к Нелли вместо того, чтобы поспать пару часов перед дежурством…

Где и когда мать успела наслушаться сплетен? Она почти не выходит из дома.

Нелли действительно не стеснялась пользоваться своей внешностью, тасуя кавалеров с ловкостью карточного шулера – так что один не пересекался с другим. Она и меня-то попросила ее подменить, чтобы устроить себе свидание. И соседки наверняка регулярно перемывают ей косточки.

– А я ей говорю… – донеслось с улицы.

Ах да. Окно. Двор-колодец, в котором упавшая сосулька звенит как настоящий взрыв.

Почему сестры затихли?

В кухне собиралась гроза. Мать стояла перед столом. Неестественно неподвижная. Прямая.

– Откуда. Это? – спросила она.

– Я добыла, – в тон ей ответила Лейн.

– Украла? Немедля…

– Да с чего ты взяла, что я украла? – возмутилась сестра.

Мири замерла, глядя на них испуганным котенком. Кирста обняла ее. Сона вздохнула с таким видом, будто говорила: «Начинается…» Тильда демонстративно уставилась в окно – она ненавидела ссоры.

– Может, я купила? – продолжала возмущаться Лейн.

– На какие деньги? – Мама обернулась ко мне. – Эйра, ты давала сестре деньги?

– Да, – соврала я.

Выразительно глянула на Лейн. Молчи. Только молчи.

Мама до сих пор вела себя так, будто мы жили в богатом доме, каждой из нас было обещано приданое, и она все еще считала, что самое страшное, что могло случиться с юной леди, это дурная репутация, отрезавшая ей путь в гостиные и к замужеству.

Однако Лейн молчать не собиралась.

– Ее денег хватило только на лекарство для Мири! А это – мое. Мне подарили.

– Кто?

– Бран. Сын лавочника.

– Сын лавочника? Дарит тебе еду?! Немедленно…

– Между прочим, он подарил ее для нас всех! Но ты можешь не есть, если не желаешь.

– Ты немедленно отнесешь ее обратно и скажешь, что ты очень сожалеешь, но не можешь принять его подарок.

– И не подумаю!

– Ты полагаешь, этот торговец ничего не потребует взамен? Или… он уже потребовал?

– Что потребовал? – Глаза Соны загорелись от любопытства. Я застонала про себя.

– Потребует, и я расплачусь! – выпалила Лейн. – Он замуж зовет, если хочешь знать!

Мать хватанула ртом воздух.

– Замуж. Сын лавочника. Зовет. Тебя. Замуж. Ты – леди, а не…

– Я – не леди! Никто из нас не леди! Леди не выносит по ночам чужие горшки, как Эйра! Леди не разносит по утрам булки от пекаря по всем кварталам, как я! Не продает газеты, как Кирста. Не…

– Леди – это не богатство, а гордость!

Лейн расхохоталась.

– Гордость! О да, у гордости вкус преотличный – сухая корка и плесень.

– Как ты смеешь!

– Как ТЫ смеешь заикаться о гордости после всего? Это твоя идиотская гордость загнала нас в эту зад…

Мать с размаху смела со стола еду. Прямо на пол.

15

Миранда всхлипнула. Кирста прижала ее к себе.

Лейн смотрела под ноги. На разбросанную еду. На куски багета в пыли, на расколовшийся сыр, на все то, что она так гордо принесла в дом. На разрушеннуюнадежду на хоть один спокойный, сытый день.

Что-то в ее лице изменилось.

– Ты... – Голос сорвался, стал хриплым. – Ты смела. Еду. На пол.

– Я не позволю...

– Ты швырнула еду на пол?! – Лейн заорала так, что Мира зажала уши ладошками. – Мы голодаем! Мира болеет! А ты смела на пол... Не хочешь жрать – не жри, но мы в чем виноваты? В том что у тебя нет ума – одна гребаная...

– Не смей так со мной разговаривать!

– А что ты сделаешь?! – Лейн шагнула к матери, та отшатнулась. – Что?! Ударишь? Давай! Эйре отец врезал так что…

– Заткнись! – воскликнула я.

Лейн, кажется, не услышала.

– Выгонишь? Так я и сама уйду! Все лучше чем жить с матерью, которой ее гордыня дороже детей!

– Что ты несешь!

– Что Я несу? Что ты несла, когда отец обвинил тебя в измене! Как оскорблялась, когда он потребовал экспертизу! Ума не хватило подумать, что он специально тебя на это развел – а ты, дура, повелась! Как он и хотел – чтобы весь мир считал тебя шлюхой а Миру – незаконно..

– Заткнись! – заорала я, разворачивая Лейн к себе за плечо.

– Что?! – она попыталась меня отпихнуть. Ее глаза пылали злостью.

Я ткнула пальцем в Миру. Малышку Миру, которая сжалась в комок в объятьях Кирсты, закрыв уши, но все равно слышала. Слышала, что она – незаконная. Что из-за нее родители развелись. Что она – причина всего этого кошмара.

Лейн запнулась. Посмотрела на сестренку. Зажмурилась, явно пытаясь удержать слезы.

– Вы все тут... – Она сглотнула, сжала кулаки. – Гнийте. Со своей гордостью. Я ухожу к Брану. Прямо сейчас.

Она развернулась и ушла в комнату девочек.

Мать стояла, тяжело дыша. Пальцы дрожали.

Я подошла к ней, обняла за плечи – жесткие, напряженные, будто деревянные.

– Мам, пойдем.

Она не сопротивлялась. Позволила увести себя в спальню. Я усадила ее на кровать. Мать опустила голову на руки.

– Она не понимает, – прошептала она. – Если мы откажемся от принципов, что у нас останется?

«Жизнь, – подумала я. – У нас останется шанс не сдохнуть с голоду прямо завтра. Если это не принцип, то я не знаю, что тогда принцип».

Но вслух я ничего не сказала. Просто прикрыла за собой дверь.

Тогда, пять лет назад, мне было тринадцать. Лейн – на год меньше.

Мы, прижавшись друг к другу, сидели на лестнице в особняке – огромном особняке, который считали своим домом. Снизу доносились голоса.

– В моем роду, – говорил отец ровным, холодным голосом, – никогда не было подобных отклонений. В твоем тоже. Медики подтверждают – это наследственное. Значит, ребенок не мой.

– Как ты смеешь?! – Голос матери срывался на крик.

– Я требую генетической экспертизы.

– Я не позволю тащить мою дочь в лабораторию, как подопытное животное! Я не позволю тебе усомниться…

– Значит, тебе есть что скрывать.

Мы с Лейн переглянулись. Что происходит? Мама не изменяла ему! Мира – его дочь, конечно же, как может быть иначе!

Но мы были детьми. Много позже мы поняли, что отец все рассчитал. Он прекрасно знал: мать откажется. Ее гордость не позволит ей согласиться на экспертизу, чтобы отстоять свою верность..

Отец прекрасно знал: ее отказ станет для всех доказательством вины.

Люди, которые еще вчера считали за честь быть принятым в ее гостиной, отвернутся. Будут шептаться за спиной. Перестанут присылать приглашения. Закроют двери.

А отец выйдет из этого героем. Благородным мужем, которого предала неверная жена. Который великодушно позволил ей забрать все свои подарки и до сих пор содержал детей несмотря на то, что не мог быть уверен, что это его дочери. Кто ж виноват, что она не умеет обращаться с деньгами? Первые годы мы действительно жили так, будто ничего не изменилось. Няньки. Повара. Богатый дом.

Первые годы.

Отец получил то, что хотел: свободу жениться снова, искать наследника, не запятнав свою репутацию.

А мы... Нас вышвырнули из того дома кредиторы, когда оказалось, что мать не может выплатить долги. Все, что у нас осталось, – эта каморка и гордость.

Которая сломала нашу мать.

Я вернулась на кухню.

Лейн раскрыла сундук, который служил заодно лавкой и постелью – и свирепо запихивала вещи в холщовый мешок. Юбка, смятая рубашка, гребень. Ее руки тряслись.

Кирста все еще обнимала Миру. Что-то тихо шептала ей, гладила по волосам. Сона стояла у стены, обхватив себя руками, и выглядела куда старше, чем положено в двенадцать лет. И только Тильда деловито собирала с пола еду. Она ненавидела скандалы. Но почему-то единственная из всех нас умудрялась оставаться здравомыслящей, когда стены сотрясались от криков.

Надо успокоить Миру. Помочь Кирсте. Объяснить Соне. Все это – одновременно, хоть разорвись.

Но сейчас – сейчас Лейн уйдет. И ее бунт может очень плохо закончиться.

Я шагнула к ней и схватила за руку.

– Лейн, подожди.

– Отпусти! – Она дернулась, но я не отпустила.

– Ты помнишь Ингу? С соседнего двора?

Лейн вздрогнула.

Инга. Хорошенькая, веселая девушка. Год назад встречалась с подмастерьем кузнеца. Он обещал жениться. Она поверила. Отдалась.

Через три месяца он женился на дочери своего мастера. А Инга осталась с животом. Родила в городском приюте. Ребенка забрали.

Сейчас она стирает белье в публичной прачечной. Руки вечно красные от щелока, а взгляд такой, будто перед ним только бесконечная куча чужого белья.

– Бран не такой, – прошептала Лейн, но голос дрогнул.

– Откуда ты знаешь?

– Я... Он же зовет замуж!

– Зовет. Сейчас. Пока ты не согласилась переспать с ним. Зачем ему жениться, если он получит все и так?

Лейн побледнела.

– Он не...

Стук в дверь оборвал ее слова.

Резкий. Уверенный. Как будто те кто стоял с той стороны, имели право вломиться в любой дом, и стучали только для приличия.

– Ох ничего себе, из самой академии к нам пожаловали, – донесся из форточки голос бабки, что чистила овощи.

Мы все замерли.

Я медленно обернулась к двери. Сердце провалилось куда-то вниз.

Пропуск. Проклятый пропуск Нелли все еще в моем кармане.

Если это они...

Я заставила себя шагнуть к двери. Еще раз.

Распахнула ее.

На пороге стояли двое в форме академии. Синие мундиры с серебряным шитьем. Официальные, неулыбчивые лица.

– Эйра Фростгард? – спросил старший.

Воздух застрял в горле.

– Да.